Хуадад-Сьюрэс

«Жизнь столь непостоянна и игрива, что порою и вовсе не знаешь, чего ждать. В последние месяцы я думал, что Боги навсегда от меня отвернулись, предоставив Акхару право властвовать в моем бытии. Устроиться в какую-нибудь пристойную школу не получалось, ведь мнение, будто я «при первой возможности все брошу, чтобы уйти к кому-нибудь на домашнее обучение», плотно укоренилось в умах директоров и владельцев учебных заведений. Ах, да если б только кто позвал! Я бы действительно, не задумываясь, сбежал. Но горожане, которые могли бы позволить себе домашнего учителя, летом предпочитают жить вдали от стен. Тут уж, даже при желании работать, не хватит ни сил на дорогу, ни денег на извозчиков. О службе же в тех полуразрушенных шарагах, что в трущобах, где учителя меняются каждую декаду, не может быть и речи. И не только потому, что трудиться в подобном месте — это скорее благотворительность, нежели реальная возможность получить столь необходимые сейчас средства к существованию. Меня бросает в дрожь от одной мысли об укоренившемся там подходе, порочащем саму идею образования: когда с помощью физических наказаний и излишней жестокости в несчастных буквально вбивают какие-либо факты, особо не заботясь о понимании… Но я отвлекся. Кетоций подкинул пару ветхих томов для переписи, но я физически не смог бы заниматься этим достаточно долго, чтобы получать приемлемые деньги: спина, шея, кисть — мне слишком часто приходилось прерываться. Сколько я задолжал соседям! Обэ уже начал мне угрожать, вынудив пытаться взять заем в банке. Да вот только что за банк даст денег человеку без дома и постоянной работы? Только тот, в котором мне повезло не взять заем. Я тогда еще не понял, что это был первый порыв ветров удачи, направленных на меня Ватэро». — Если держаться одного пути, то всегда дождешься, что ветер, дующий в лицо, станет подталкивать в спину, — глубокомысленно заметил Берко, вслух подводя итог своему внутреннему монологу. Ему нравилось представлять, будто он разговаривает с цирюльником, рассказывает ему о самых сокровенных переживаниях, что это сосредоточенное выражение острых глаз возникает от того, как сильно внемлет ему слушатель. — Эм?.. — Прости, любезный. Мысли вслух. Ты, кстати, знал, что эта пословица имеет не народное происхождение, а вполне конкретного автора, жившего около двухсотой Эпохи? — Вот как. Это была не дешевая цирюльня, а весьма и весьма дорогая. И хотя брадобрей по-прежнему существенно уступал цену для Берко, со временем он перестал делать вид, что хоть сколько-нибудь заинтересован в учителе как в клиенте. — Впервые она появилась во втором томе… — Готово! — воскликнул цирюльник, театральным взмахом скидывая полотенце одной рукой и протягивая зеркало другой. — Ты рекрасен. Раньше Берко поражался, как от лучезарной белозубой улыбки и располагающего блеска голубых глаз, выделявшихся на смуглом лице, в помещении словно становилось светлее; как от совершенно не раздражающего квохтанья с проскальзывающим южным говорком забывались все дела; и как от деликатных прикосновений — да даже от одного вида того, как интимно его пальцы обнимали рукоять бритвы или кольца ножниц, — по телу бежали мурашки. Но теперь осталось только мастерское владение инструментом, ведь у любой благодарности есть срок годности. Однажды учитель в попытках избежать этой неловкости даже зашел к другому цирюльнику, которого мог себе позволить, но, увидев, в каком состоянии находился инструмент, решил, что никогда не покинет привычное заведение. Даже если придется платить полную цену. Благо жидкая, медленно растущая бороденка позволяла обращаться к брадобрею сравнительно редко. Едва удостоив взглядом свое отражение, Берко покинул кресло и поспешил расплатиться. Времени было впритык, а новый — возможный — работодатель однозначно не из тех, кто спустил бы с рук опоздание. — Важная треча? Ты дергаешься больше обычного, — спросил цирюльник крайне равнодушным голосом, принимая гору меди и ожидая, пока учитель подберет те монеты, что уронил. — Я вовсе не встревожен, п! — восходящий тон всего предложения буквально требовал закончить его обращением, но, несмотря на незаурядный интеллект, Берко очень плохо запоминал имена. А когда волновался, так те и вовсе вылетали из головы, как свистящие моллюски из кипятка. Поэтому фраза резко оборвалась на вдохе. Учитель повел плечами, гордо задрав голову и поджав губы в попытках выглядеть невозмутимо. — В таком лучае, любезный… — С едва подавляемой усмешкой брадобрей с поклоном-скорее-кивком указал Берко на дверь. В передней уже ждал новый клиент — тучный мужчина в дорогих одеждах. Учитель стыдливо проскользнул мимо него, чувствуя на себе полный отвращения взгляд, укоряющий за все то время, что пришлось провести в ожиданиях из-за какого-то нищего хмыря. Хотя, возможно, его даже не удостоили взглядом. Несмотря на то что многие из господ очень хорошо к нему относились, Берко никак не мог избавиться от чувства, что все эти богачи смотрят на него, как на грязь на подошве, и поносят его, стоит лишь выйти за порог. Конечно, даже такое отношение, которое, хотелось бы верить, лишь ему кажется, — мизерная цена за ту благую миссию, что он несет, но все же… подобные ощущения тревожат и наводят сумятицу в мыслях. «Как ему это удается? — с завистью подумал Берко о цирюльнике, переступая порог с левой ноги и сразу же кинувшись останавливать пустой экипаж. — Он ведь обслуживает таких респектабельных людей, но всегда спокойный, улыбчивый, уверенный. Неужели их властное высокомерие не давит на него?» — Э! Любезный! Куды ехать-то? — скривился возница, мало заботящийся о чужих размышлениях. — К Центральному квадрату по Южному кресту, пожалуйста, — спохватился Берко. Смотря в окно на проносящиеся мимо дома невидящим взглядом, учитель думал о пригласившем его господине. О мине Летане Авории си Персевэйле-акве. Что он знал об этом стии воды? Что знали все? Что Летан-акве постоянно проживает в городе, а не в одной из многочисленных усадеб. Что он очень богат. Что в Университете в его честь — в честь его щедрости, если точнее, — названо целое крыло. Что на всех публичных мероприятиях он сидел рядом с Градоправителем Ильфантом-мио. Что господа Евсо Второй-дэо и Ганжо-дэо общаются с ним на равных. Что мин Летан-акве путешествует без эскорта и охраны, так как ни у одного ублюдка не хватит духу напасть на стия. Особенно после недавних событий, о которых только и говорят. По разным источникам, от семи до пятнадцати головорезов умерли, где стояли, от одного его взгляда. Но Берко понимал, что эти слухи не могли быть правдой. Бандиты погибли от мановения рук. В резиденции мина Летана Авория си Персевэйла его сразу встретил мальчишка-слуга. Серьезное и сдержанное выражение на круглом лице и предложение следовать за ним, прозвучавшее абсолютно по-взрослому — без какого-то детского переигрывания и напускной важности, — так смутили учителя, что он опустился на землю из экипажа с правой ноги. Не к добру. Расплатившись с извозчиком, Берко последовал за слугой. Прижимая к груди потрепанную папку с рекомендательными письмами — «Зачем только взял, ведь Летан-акве сам послал за мной», — он внимательно глядел под ноги, чтобы не наступить на стыки плитки и окончательно не утратить самообладание. Но даже смотря преимущественно вниз, учитель отметил неожиданно скромное убранство для дома, чей хозяин, как говорили, был одним из богатейших людей Берии. Проходя мимо коридорного, мальчишка перекинулся с ним парой фраз и провел учителя в небольшой зал в голубых тонах. Своим невероятно взрослым голосом он предложил гостю присесть и поинтересовался, не желает ли тот чего-нибудь выпить. Безотчетно отказавшись от угощений и послушно плюхнувшись в кресло, Берко приготовился ждать. Невзирая на напряжение, ему вскоре наскучило любоваться узором на ковре, и он принялся осторожно оглядываться. Время шло.Взгляд раз за разом проносился по залу: по креслам и столикам, по вазам и портьерам, по ковровой дорожке в коридоре за открытыми дверями, по зеркалу в тяжелой раме, по неподвижно стоящему рядом мальчику-слуге — но всегда упирался в два высоких, под потолок, книжных шкафа, наполненных, бесспорно, невероятно ценными трудами. Двадцать пять минут в ожиданиях, по карманным часам — дедовским, которые придется продать, если он не получит эту работу, какой бы она ни была. По меньшей мере двадцать минут он с мукой взирает на войско пухлых, без сомнения рукописных томов, жалея о своем зрении, которое не позволяет прочесть названия на корешках. Казалось бы, чего стоит встать, подойти, полистать… Но он гость в чужом доме и еще не знает, какие тут правила. Берко даже не знал, чем удостоился чести быть приглашенным. Тридцать четыре минуты. Мины редко бывают пунктуальными с теми, кого считают ниже себя. Зачем же он здесь? Он всего лишь учитель. Если бы у Летана-акве появились дети, об этом бы говорил весь город, и даже до слуха Берко, столь далекого от светской жизни, эта новость долетела бы. Да и мин не был тем господином, о чьем ребенке общество могло бы узнать раньше, чем о появлении супруги. Может, состоятельному педанту надоело, что уровень осведомленности его прислуги чуть выше, чем у поленьев? Или дело в каком-то конкретном паже? Учитель с любопытством пригляделся к мальчику, но тут же отвернулся, спохватившись о приличиях. А может быть… только может… мин что-то услышал о его исследовательских работах? О Боги! Это слишком хорошо, чтобы быть правдой! Летан-акве, заинтересовавшийся его деятельностью, спонсирующий его опыты… Берко взволнованно заерзал. Мальчик-слуга только повел глазами в его сторону, ни одна мышца не дрогнула на юном лице. «Мне бы капельку его хладнокровия», — с завистью подумал учитель. Сердце стучало, как у маленького мышонка, ладони вспотели так сильно, что оставили темный след на светло-желтых кюлотах. Где-то в доме хлопнула дверь, и послышались приглушаемые ковром шаги. В проеме, открывающем коридор, мелькнула ливрея слуги, а следом медленно, возможно задумчиво прошел высокий широкоплечий мужчина в темно-сером камзоле с блестящей медной пластиной, вставленной в воротник. «Следователь? Тот следователь? Что здесь происходит? — испугался Берко, узнав грубоватое волевое лицо. — Вначале столкновение на улице, потом банк… Неужто он следил за мной по приказу мина? О Боги. Что же все-таки тут творится?» — Господин готов принять вас, — отчеканил мальчик, указав в сторону двери в легком полупоклоне. «Ужасный жест. Просто завуалированный пинок под зад». Берко поднялся, захрустев позвоночником, и вышел в коридор, попутно оценив себя в зеркале, — вымыт и чисто выбрит, кудрявые волосы уложены, насколько возможно. А с тем, что он худой и неладный фигурой, он ничего поделать не мог. Несколько осмелевший за прошедшее время учитель больше не смотрел в пол и смог оглядеть убранство видимой части резиденции мина. По левую руку коридор прерывался широкой лестницей, ведущей в холл, по правую — продолжался, скрывая другие залы за высокими закрытыми дверями. Берко очень удивился, увидев на стене над мраморными ступенями огромное старинное — если не сказать «древнее» — полотно с деревом в цвету, в ветвях которого жили разнообразные звери и птицы, многие из которых в реальности не лазали по деревьями или даже не существовали. В особняках, где ему приходилось бывать, обычно на этом месте висел портрет хозяина дома — одного или с семьей, — либо изображение господина, первым получившего в распоряжение землю от Правителей или самих Стихий и положившего начало собственному аристократическому роду: портрет того, чье имя при полном обращении к потомкам произносится после «си». — Следуйте за мной, любезный. — Мальчик, его возможный ученик, зашагал вправо. Как и в комнате, где он провел предыдущие сорок (!) минут, немногочисленными украшениями являлись вазы с цветами и картины с пейзажами в теплых пастельных тонах. Они прошли мимо лишь одной открытой комнаты, случайно заглянув в которую Берко споткнулся и едва не упал. В центре на постаменте на безликой человеческой фигуре, вырезанной из оникса, красовался доспех стия. Учитель никогда не видел подобного комплекта брони и с большим удовольствием изучил бы сию амуницию. Ведь простого поворота головы, когда проходишь мимо, явно недостаточно! Не говоря уже о том, что частично доспехи были скрыты от его взора телом служанки, полировавшей дорогую черную сталь. Мальчик остановился у дверей, ничем не отличающихся от предыдущих, постучал и, приоткрыв, представил его: — Господин, к вам Берко Лафаэджо. Глядя на согнувшегося с отведенной рукой слугу, Берко сглотнул. «И снова это завуалированный пинок… О Великие, как же страшно».