Хуадад-Сьюрэс

Улицы вокруг пяти фабричных квадратов Хуадад-Сьюрэс были плотно застроены трехэтажными домами, выходящими своими обшарпанными крыльцами прямо на дороги и не имеющими даже намека на дворы. В этих убогих, напоминающих коробки сооружениях жили в основном рабочие, сосланные на заработки батраки и люди не самого большого достатка, которых перемолол и выплюнул второй по величине город Берии. Несмотря на то что Берко продолжительное время относился к последним, он искренне считал себя лучше большинства соседей и, будучи человеком души тонкой, а тела хрупкого, предпочитал лишний раз с ними не сталкиваться. Как и все обитатели «коробок», учитель полностью подчинял свой быт строгому графику фабрик. Например, зная, что в первой половине дня в общем зале нет ни души — те, кто в этот день не работали, редко вставали до полудня, — Берко присоединялся к Кетоцию и использовал обшарпанный обеденный стол в качестве письменного. Их разделенная на троих каморка мебели, кроме лежанок, не предусматривала. И вот теперь, когда, купаясь во вновь обретенной благосклонности Богов, мужчина собрал свои вещи и спустился в зал, на него нахлынула печаль. Поставив чемоданы, учитель оглядел почти пустое помещение и вздохнул. Разумеется, в первую очередь Берко будет не хватать Кетоция, который наверняка мог позволить себе приличное жилье, но предпочитал обитать в квадрате, где потенциально не водились люди, знакомые с полнописью. Если игнорировать существование слова «чудаковатый», Кетоций был удивительным. Сидя с ногами на лавке, как лягушонок, он покрывал бумагу мелким почерком с плотно липнущими друг к другу строками. Изредка Кетоций подглядывал в книги, которые принес в зал для работы. О, книги Кетоция! Составные кирпичики целых колонн, подпиравших потолок рядом с его спальным местом и занимавших большую часть из каморки. — Ну, я поехал, — громко объявил Берко, понимая, что его друг не обратит на него внимания сам. Погруженный в работу Кетоций лишь кивнул. Учитель слабо улыбнулся, покачал головой, поднял два своих старых чемодана, сделал шаг по направлению к выходу, как вдруг багаж громко шлепнулся на пол. Это заставило Кетоция прервать свое занятие, а Берко шумно запричитать: — Порвались! Сразу на обоих! Ты видел?! Какой шанс, что такое может случиться? — Мыши, — пожал плечами его друг. — Надо было самим отравы купить, а не скидываться Обэ. Но учитель его не слушал. — Первый день… Прямо в первый день… Дрянная семерка… — бормотал Берко, глядя на кожаные ручки с торчащими нитками, оставшиеся у него в ладонях. Кетоций же рассмеялся, чем не на шутку рассердил учителя. Берко искренне не понимал, почему его друг, умнейший человек, отрицал очевидное: число семь проклято рождением Акхара и приносит несчастья. И никогда оно не встречается так часто, как в последний год Эпохи, когда четыре седьмых месяца чередуются с четырьмя восьмыми: с каждого столба объявлений, с каждого письма полгода на тебя скалится в мерзкой усмешке акхаровская семерка, разрушая буквально все, что ты возвел в своей жизни в предыдущие три года. Учитель сердито зыркнул на своего худощавого, бледного и в целом болезненного друга, продолжающего посмеиваться: — Может, ты и не признаешь, что раз в четыре года неизменно цепляешь какую-то особо опасную хворь, но это не отменяет самого факта. Когда я сюда переехал, ты едва начал ходить после перенесенной в начале весны лихорадки. — Берко, не надо… — А мой личный пример? Я же рассказывал! — Я помню. Сколько раз обсуждали… — Нельзя же отрицать, что… — Хорошо. Давай я тебе помогу. Кетоций закатил глаза и начал скандировать даты и события. И хотя он не делал между ними пауз, каждая брошенная фраза отдавалась в груди учителя тяжестью воспоминаний. — Тридцать пятая Эпоха, седьмой осенний месяц: скоропостижно скончался мин Оберон Хамнет си Папиллайон. Профессор Оберон-мио понимал всю глубину и важность исследовательской деятельности Берко. Осознавая долгосрочные перспективы, он никогда не требовал ускориться и не жаловался на отсутствие прогресса. После его кончины не отличающийся выдающийся харизмой молодой человек так и не смог найти другого спонсора. Тогда Берко пришлось отложить мечты и амбиции и устроиться учителем, изредка кое-как находя время и средства на работу всей своей жизни. —Тридцать седьмая Эпоха, седьмой летний месяц: этот случай с мальчишками си Камлави. Ужасный инцидент, от которого до сих пор бросало в дрожь! Родители этих маленьких дикарей только посмеялись, искренне удивившись его желанию оставить должность. А после его ухода вдруг жутко оскорбились и приложили все силы, чтобы испортить ему репутацию! Если бы не милость госпожи Эмилии Ганжолы-дэо, которая однажды, будучи в гостях, из любопытства понаблюдала за его уроком с близнецами, оказаться ему в этом грязном притоне, считая каждый медяк, на четыре года раньше… Но! Услышала о случившемся и связалась с ним добрая госпожа уже в следующем году, полном безобидных единиц и двоек. До этого Берко пришлось перебраться в дом родителей, где братец со своей женой и детьми были не очень-то рады его видеть, о чем не уставали напоминать. —А тридцать восьмая Эпоха привела тебя в мой дворец, не отвечающий твоему утонченному вкусу. О, этот год! Начавшись, как полагается, с седьмого весеннего месяца, он сразу встретил учителя заявлением господина Ганжо-дэо, что его дочери вполне хватит полученного образования. Как назло — хотя чего еще ожидать от последнего года Эпохи, — с работой после увольнения крайне не везло, и к лету ему пришлось отказаться от приличной комнаты, перебраться сюда и выживать, как придется. Его трижды грабили в этих местах! — Но постой-ка! В седьмой летний тебя никто не попытался прикончить. А в восьмой ты и вовсе снискал расположения у господина Летана-акве. А вот уже и седьмой осенний подходит к концу, и как же он портит тебе жизнь напоследок? — Кетоций указал пальцем на валяющуюся поклажу. — Получай! Теперь придется походить по комнатам и поспрашивать веревку для багажа. Или подкинуть монет извозчику за помощь в погрузке. Ужас! —Ой, ну хватит уже! — Берко кинул в друга ручкой от чемодана. Она ударилась о торчащую из горловины ключицу и упала на раскрытую книгу. — Ты просто слеп! Все происходит по воле Богов, и они следят, чтобы каждое посланное испытание человеку было по силам преодолеть. И ежели последний сын Брутана разыгрывается не на шутку, они осаживают его и запрещают издеваться над теми, кто вынес достаточно. Не забывают Боги и о награде для достойно справившихся с испытаниями. Как ты верно заметил, не будь этих жутких событий, я бы не получил работу у Летана-акве. Ох, видел бы ты его библиотеку! И он разрешил мне брать книги! Еще немного, и я осмелюсь заговорить с ним о моем труде, и быть может… — ударился в мечтания учитель. — Я же не ставлю под сомнение планы Великих. Я утверждаю, что Боги не зависят от наших дат. В любом году, месяце, даже дне, можно в равной степени найти что-то хорошее и что-то плохое, — устало сказал Кетоций, а потом едко добавил: — И это ты-то, жуткий нытик, достойно принимаешь испытания? — Да. Найти можно и хорошее, и плохое, — проигнорировал последнее замечание Берко. — Но Великим приходится учитывать множество факторов. И младший полубог — один из самых трудно прогнозируемых. А он, как и Всесильные, слышит, когда смертные зовут его по имени. Согласно известным тебе трудам о человеческом мышлении, очень многие вещи делаются неосознанно и зависят от посторонних знаков. Получается, когда ты везде видишь семерку, то намного чаще поминаешь, пусть и невольно, седьмого сына Черного Волка. Ты сам можешь этого не заметить, но полубог-то обратит на тебя свой разноглазый взор. Не вижу ничего неправильного в том, чтобы опасаться семерок. А отрицать их влияние на жизнь — просто глупо. Нужно быть готовым к чему-то плохому, тогда у тебя больше шансов справиться с трудностью. — Или ты примешь за трудность то, что ею вовсе не является. Берко хотел возразить, но запнулся, почувствовав сдавивший горло ком. Конечно, он не покидает город и сможет часто видеться с Кетоцием — как это происходило до их совместного проживания. Более того, скоро он закажет новые устройства и будет делиться с интеллектуальным другом свежими результатами исследований. Но, видят Боги, ему будет ужасно не хватать еженощных бесед, рассуждений и споров под гулкий храп Обэ.