Паноптикум - весь мир

Шарлаховое солнце опускается за горизонт, оставляя кровавые разводы и подтеки, на некогда девственно-лазурном небосводе. Ласковое тепло бабьего лета скрипело на зубах бетонной крошкой и стеклянной пылью. Нежный ветер гладил их по волосам, демонстрируя свое мелкое тщеславие, которое никого не волновало. Минхо сидит на балконе, на старом, нетрезво качающемся из стороны в сторону табурете, вытянув ноги и затягивается очередной разрушающей его папиросой. Его не покидает липкое чувство, заставляющее представить и ощутить, что у него прострелены конечности, и он до безобразия прекрасный лежит распятый в высокой траве и полыни с плотно зажмуренными глазами. — Ты знал, что иссоп пригоден для выращивания в комнатных условиях и в горшке на балконе? — Чан сворачивает газетные листы с выцветшими чернилами, поднимает длинные, усталые руки над головой и потягивается. Ли, обрамленный закатным светом, устремляет на друга свое задумчивое, осунувшееся лицо. На секунду в глазах отразилось беспокойство, но тут же потухло, как надежда на светлое настоящее и будущее. — Почему ты вечно задаешь странные, никак не связанные с нашей атмосферой вопросы? — молвит поникший голос. — Знаешь ли, — парирует Чан — во-первых, отвечать вопросом на вопрос это запретный прием, а во-вторых, я пытаюсь развеять протухшую, как куски мяса, обстановку. — У нас разные предпочтения в ароматах, — отшучивается Минхо — может быть меня привлекает запах, разъедающий ноздри? — Боюсь спросить, чем? — парень скукоживается, как шагреневая кожа от одной только мысли о зловонии. — В глубине души я источаю такой же запах. — Ли делает затяжку, разрешая едкому дыму растерзать свои легкие. Слова эхом отразились от стен панельных домов, а затем на присутствующих обрушилось неловкое молчание, которое никто не хотел нарушать первым. Бан Чан взглянул темными глазами, источающими тепло и покачал головой, укоризненно улыбаясь. Осознание, что они люди-инвалиды подкрадывалось медленно и осторожно. Игра-молчанка заканчивается с первым вспыхнувшим фонарем и стрекотом ночных насекомых. — Так, что там с иссопом? — интересуется Минхо в надежде получить ответ. — Дедушка мне рассказывал, что им огораживают пчелиные ульи, чтобы было легче собирать мед, — парень просиял от радости, чуть накренившись вперед, как судно — якобы пчелы не жалят, если натереть ладони соком этого чудесного растения. Ты только представь, пчелиная семья не обижается, а наоборот старается подсобить человеку, делая отличный мед из нектара иссопа. Поразительно правда? — Безусловно… Хочешь, вырастим эту твою благородную траву, которая держит в страхе всю пчелиную цивилизацию? — цедит сквозь зубы Ли, не отводя взгляда от златоглазок, бьющихся о искусственное светило. — Может, тогда и нам захотят подсобить… — Да. Чан радостным жестом роняет тяжелую голову на чужое плечо, плавно утыкается лицом в шею, вдыхая запах никотина и молотого кофе из ларька на углу дома. Люди инвалиды лицезрели, как на индиговом небе вырисовывались клубы молочного тумана и проблески звезд — маленьких, неустойчивых точек. — А может это только начало… — дрожащие губы беззвучно шептали слова, как молитву — и завтра все будет по-другому? — Да, небо будет голубее, трава зеленее, солнце ярче и все вокруг будут любить и уважать друг друга. Ты сам-то в это веришь? — Приходится, — с горьким вздохом говорит самому себе и Минхо — меня так научили. — Тогда, я буду верить вместе с тобой, — улыбка и блеск в глазах. — представляю, как тебе тяжело одному. Неважно, гибнут или мигрируют цивилизации, взрываются сверхновые, такая мелочь, как любовь будет волновать общество больше, чем бедность или геноцид, поэтому вместо тысячи слов благодарности — легкий поцелуй в висок. Вот она искренность людей-инвалидов.