Паноптикум - весь мир

Дни подростков-реализаторов — Представляешь, у меня вместо коленей фарш! — восклицает обладатель черной курчавой головы — Я с этими соревнованиями душу отдам и отойду в мир иной. Будешь сокрушаться и раскапывать мою свежую могилу? Пальцы аккуратно обрабатывают кожу вокруг свежего мяса бриллиантовым зеленым для наружного применения, поспешно дуя на пострадавшую часть тела. Жарко и душно, воздух сделался тяжелым и неподвижным, скапливая запах медикаментов, трав и жженного сахара — распахнутое окно не выручает неразлучников. На востоке стройными рядами скопились кучево-дождевые облака, предвестники ливня-спасателя от властной истомы, погрузившей все живое в дремоту. — Не буду. — в голосе пробивалась твердая нота — Слушай, ты же знаешь, что я всегда, во всем тебя поддержу, но это мракобесие, прикрываемое вуалью — спорт, увечит тебя и твою жизнь. — Ты же знаешь, я живу этим, — существую ради самоуничтожения — я хочу связать свою жизнь со спортом… — Ты хочешь связать себя оковами под названием «мой сын — реализатор». — Минхо подливает чай с чабрецом в расписную глиняную чашу — Чан признай, ты воплощаешь мечту своего отца в реальность и тебе эта карьера вечно бегущего человека не льстит. Небосвод затянула сизая пелена, на стол перед поникшей головой упали первые капли дождя или слез. — Ты прав, — стеклянный взгляд вперился в лицо Ли — но я не умею по другому. Минхо аккуратно присаживается на напряженные бедра и обвивает руками шею спутника, и с какой-то невыразимой печалью, с помощью гранитных ладоней стал покрывать его лицо прикосновениями-поцелуями. Взгляд устремляет на пухлые, кровоточащие губы, старательно смоченные слюной, перемещает на полные любви, бесцветные глаза и стремительно врезается в сахарный рот, целуя — вгрызаясь. Чан проводит носом по лебединой шее чужака траекторию, чтобы не потеряться, когда будет терзать ее, оставляя кумачные разводы. Они едят друг друга в однокомнатной квартире, где пахнет детскими обидами, безысходностью и любовью, пока из квартиры напротив на нах смотрит пара жестоких мононуклеозных глаз. — Я жертва любви, а ты позор семьи. — шелестел Минхо — Мы созданы друг для друга. Будни людей-инвалидов Рынок для садоводов на мокрой железнодорожной станции пестрит саженцами фруктовых деревьев и ягодных кустов, рассадой томатов, перцев и прочих культур в ёмкостях, букетами цветов, наполняющими воздух своим девственным благоуханьем. Юноши бредут среди гнусного народа и раскинувшейся растительности к пробивающимся из горшков иссопам. Их жесткие стебли гнутся, листья, опушенные по краям приминаются, пуская горький сок. Лазоревые, пурпурные и лиловые цветки плюются терпким запахом. Минхо оглядывает арсенал безликого, помимо потрепанных иссопов у ног раскинулись: золотистые лютики, прибитые дождем, кремовые колокольчики, немотно склонившие свои головки к обплеванной земле, бессмертник песчаный и высушенная гвоздика, ранее считавшаяся ночной красавицей — удрученные создания. — Здравствуй, — Бан источает белый шум — нам два иссопа, пожалуйста. Зеленый парень, восседавший на туристическом стуле, поднял взгляд на садоводов и неожиданно улыбнулся, обнажая ряд кафельных зубов. Встрепенулся, вытянулся во весь рост, протягивая широкие бескровные ладони, словно за милостыней, для рукопожатия. Легкий наклон головы и пряди смольных волос рассыпаются по красивому лицу с землисто-серым оттенком, надвигаются на мерцающие глаза — предвестники жизни. — Чани-и, привет! — звук вырвался из кафельной пасти, взрываясь блаженным вихрем разноцветного конфетти — Давно не виделись. — Мы знакомы? — во взгляде непонимание быстро сменяется неверием — Хван… — Теплится… — Ли плюется сокрушительно красивыми губами — Почему в тебе еще теплится жизнь, сучий отрок?! — Это все вечнозеленые, — тварь оскалилась — и Чанбин. — Мононуклеозный человек тоже цветет? — Чан жадно глотает пестицидный воздух, источаемый Хенджином. — Как видишь не завял. — улыбка-полумесяц освещает лицо трупа — Хотите встретиться? Глаза-объективы увеличивали нескончаемую муку и мольбу, и этот, увеличенный немой крик садоводов невозможно было вынести. — Наша жизнь не принадлежит вам, кретин. — голоса Минхо и Чана сплетались воедино, разбиваясь о стоящую бессмысленность в лице Хвана. — Ошибаетесь, — юркие руки протягивали вялые иссопы, сочащиеся соком — недорухи.