Паноптикум - весь мир

Порождение зла Мононуклеозный ребенок вдыхает запахи сигаретного дыма и духов с нотами мускуса, к которым примешивался одурманивающий аромат трав. Городской клуб на окраине города разрывается термоядерными взрывами рок-музыки и периодически возникающими перебранками, среди которых Чанбин чувствует себя богом. — Слышь, чё расскажу… — парень плюет на собственную тень, тут же судорожно растирает слюну подошвой кожаного ботинка. Хенджин припадает губами к зеленому горлышку бутылки, с усладой вкушая алкоголь, сводит брови в немом вопросе, озираясь на знакомого, мол «валяй». Затем отстраняется от ядовитого стекла, чтобы с остервенением потянутся к гнилому рту и слушать очередной вздор, растворяясь в неге небытия. — У нас в районе завелась пара… — гримаса безразличия и отрешенности сменяется восторгом, пронизывающим каждую клеточку тела, частицу сознания и души — особенных. С Чанбином не стоит дружить, только если в ваши планы не входят похороны или иголки под ногтями, потому что парень сдает позиции быстро, выпаливает резко, и вообще, морально деградировал. — В смысле, — отрок недоумевающе смотрит в пустоту, сводя брови к переносице — особенные? Болеют чем-то? — Да, — из гортани вырывается хриплый смешок, более походящий на свиной визг — гомосексуализм называется. Пидоросьё развелось, пора доставать гильотину. Индиговое небо чернеющего августа затянулось тяжелыми облаками, которые старались плотно заслонить дневное светило, источающее предсмертные лучи. Свет, словно мед, стекает по крупным, гладким листьям лопуха и острой, чуть примятой траве, в которой мерцают стеклянные осколки, посылающие возгласы отчаяния. Последние слова повисли в воздухе, и Хван почувствовал, что такой разговор может означать скоропостижную смерть — его ли, это вопрос времени. — Ты чего напрягся? — легкий удар по шее, напоминал экзекуцию через повешение — Словно, на смертном одре. — Я не понимаю, на что ты намекаешь? — На то, что я собственными глазами видел, как Бан Чан-праведник целовал в уста своего товарища по очку — Ли Минхо! — жертва брызжет вязкой слюной. Хенджина пробивает насквозь. Неизвестное чувство вытягивало из его тела тепло и жизнь, оставляя лежать ничком на холодной траве, втягивая носом запах жухлых листьев, как на топи. Рот наполнился клюквенной жидкостью. — С тобой все нормально? — мононуклеозные глаза устремляются на фарфоровое лицо — Чувак, вид у тебя не ахти. Тебя торкнуло? — Я в порядке, — парень прячет взгляд в окурках и плевках — я лучше всех, блять… — Ну и славно. Кстати, яхонтовый мой, — Со легко приобнимает за плечи — желаешь поиграть в пастуха и овец? И Хенджин соглашается, чтобы не угодить в пасть голодного волка, не стать особенным. — Запомни, — шепчет, касаясь губами мочки уха — это наш секрет, Хенджин-и… Похороны агнца Чан судорожно обходит лужи, стараясь сохранить нежность под тканью тартановой рубашки с замшевыми пуговицами. Перед глазами маячат растопыренные ветви со сморщенными кистями раскрасневшейся рябины и убитыми морозом редкими ссохнувшимися листьями. Холодный ветер задувает за шиворот, дует в уши, обдаёт мелкой изморосью лицо, но парню тепло — его согревают георгины, сморщенные и почерневшие от длительного пребывания у грудной клетки. Чан пробегает мимо пепельных сооружений, разрушенных временем панельных домов, обмотанных угольной паутиной антенных кабелей. Мозолистая ладонь хватает мертвую хвойную ветку, оттягивает на себя и отпускает — мокрые нити ниспадают, освежают, приводят в чувство. Спутница-луна стоит над бесчердачными крышами и освещает спящие парк, дорожки; его размазанный силуэт — статичное изображение, отчетливо виден на мокром балконе. Бан стремглав бросился в тяжёлую дверь подъезда, перепрыгивая с одной лестничной ступени на другую, прямиком на пятый этаж. Желанная дверь тоскливо встречала пестрыми тетрадными листами с заголовками «дырка» и мужскими гениталиями из мела — пожеланиями смерти. Три удара о грязную поверхность и перед насупившимся, сжавшим кулак у сердца Чаном предстал воздушный, весь, от макушки до кончиков пальцев, неоново-морковный Минхо. — Привет, — звенит Ли, отворяя двери надежды нараспашку — ты весь промок.Проходи! — Снова сучьи дети приходили? — Волчьи, — пикирует парень — они волчьи дети. — Мне глубоко настрать, кто тебя оскорбляет! — отчаяние вырывается из груди, где до сих пор теплится нежность. — Что у тебя там? — глаза стреляют в серую мышцу — сердце Чана. Бан в туже секунду отмирает и вынимает помятые георгины, протягивая букет возлюбленному. — Это могла бы быть находка археологов, — юноша скукоживается, превращаясь из яркого элемента праздника в частичку мусора — но, к сожалению, я не окаменел… — Значит… — вторят ему нежность и надежда в лице Минхо. — Значит — это мои чувства. Немного помятые, но живые и благоухающие осенью. — ласково протягивает цветы и машинально прячет руку в кудрявом затылке. Минхо светится неоново-морковным, когда сжимает георгины цвета вишни и тянется к кривым губам напротив, как неожиданно замирает. — Тогда, пообещай мне, что я твой мальчик на все времена. — судорожно выдыхает. — Обещаю… — сентябрьский поцелуй скрепляет клятву верности и вечной любви, умерщвляя небесного агнца.