Паноптикум - весь мир

Метаморфозы Чанбина. Квартира украшена рванными обоями с паттерном, состоящим из алых лепестков, желтых разводов дождевой воды и священных изображений лиц. Убранство пространства состояло из изувеченных кожаных кресел, стопок книг; в углу непреодолимой грустью простаивала ржавая груда металла — газовая плита и кухонная раковина, блёклая, как подернутое дымкой испарений солнце. Фантом промчался по рассохшемуся, предательски скрипящему паркету, прямиком под нитки полупрозрачной ажурной тюли, пронизанной уличной пылью, закутался и притих, преобразился в жертву, загнанную в тупик. — Мама, это не я! — надрывался хрустальный голос — Это не я! Хлопнула обитая ворсистым ковролином дверь и за прозрачной тканью замелькал женский силуэт, сжимающий в руке наказание. — Чанбин, выйди по-хорошему! — трещала мать, стуча по полу осиновой палкой — Иначе, я высеку тебя прямо там… Белоснежный занавес затрясся в отрицании. Послышались всхлипы и нечленораздельная речь. — Я… тебя не… ненавижу, — прогнусавил в ответ — помешанная, сука! В воздухе повис свистящий звук, тюль окропили бордовые капли. Истошный крик разбился о холодные стены и полился поток грязи. — Вот они! Выходят твои бесы! — неистово поносила ребенка матерь — Зачем ты кончил соседского кота, проклятый ирод?! Тебе нужно выкинуть отродье из головы, чтобы я смогла проткнуть его, ибо он искушает тебя на безбожие! — Это не я… — хрипел Бин, выплевывая слова вместе с кровью — его загрызли дворовые собаки, сволочь, а я… хотел спасти...спастись! — Господи, если бы ты был таким же праведным и непорочным, как твой брат церковный Чан-и! — плачет мать, прожигая сына притворными слезами. Жердь ударяет по пальцам, крошит детские кости, рвет мышцы и вышибает дух. Прекрасные черты лица молодой женщины искажаются в гневе и покрываются испариной от интенсивного акта наказания. Со смоляной головы слетает небесной чистоты платок, говоря о несоответствии представления о Божьей Матери, вместившей Небожителя в Своей Пречистой утробе. Она путается, бьётся в испачканных занавесках, словно птица в силках тем самым замедляется, смотрит на побитого, скрючившегося от боли сына и оправляет подол длинной, замызганной юбки. Потускневший Чанбин буравит взглядом золотистый крест, изыскано сверкавший на пышной, высоко вздымающейся груди матери, восстанавливающей дыхание после приступов ярости. До него доносятся обрывки молитвы из потрескавшихся губ — средства его исцеления и спасения. — Избави мя, Господи, от обольщения богомерзкого и злохитрого антихриста… — слова отражались от поверхностей. — Мама, я умираю… — Близгрядущего, и укрой меня от сетей его всокровенной пустыне Твоего спасения. Женщина возносила молитву, не обращая внимания на жалобные возгласы, вперемешку со стонами. Жертва булькала, скрежетала зубами, билась оземь. Она вспоминала каждое наказание за неловкое положение тела, слово, взгляд. Мальчик воспроизводил в голове как ночью, когда дьяволица заснет, он проберется в красный угол, снимет со стены иконы в позолоченных рамах и в одиночестве, в полной тишине отдаст их синим языкам пламени. Восьмилетний Чанбин теряет сознание и отдает Богу душу под взором Спасителя, пресветлого лика Богородицы, святых и девственных ангелов, парящих в небесной мощи. Из тёплого уютного чрева несправедливости и жестокости на свет появляется он — мононуклеозный ребенок, истребляющий всё живое не своем пути. Метаморфозы Хёнджина Мальчик испускает протяжные тихие стоны боли, утыкаясь в твердую замшелую перину. Тощее замученное тело содрогается от холода и резких толчков, прогибается под тяжестью чужого тела, однако в нем ещё хранятся прежние воля и желание освободиться. Полная рука с вьющейся растительностью на фалангах пальцев собирает черную копну волос, рассыпанную по хрупким плечам, в кулак, оттягивая на себя. Угнетенная невинность задирает острый подбородок вверх, тем самым открывает высокий лоб с густыми бровями и измученными глазами. Мужчина с одутловатым лицом, отливающим оливковым оттенком, с заметной плешью на маленькой кукольной голове, разрушает храм своего названного сына, марая внутренний мир пеплом и золой. Лоснящиеся руки сплетались воедино с жилистыми, молочными кистями, как сердцевина тополя. Зловонный рот терзал пухлые губы ребенка, оставлял эфемерные прикосновения под носом, на щеках и висках. — Меня сейчас стошнит, папа… — Хёнджин-а, — слова просачивались сквозь зубы с желтым налетом — не расстраивай меня… Ты же знаешь, что останешься без ужина. Хван проглотил рвотный ком обиды, стараясь подавить реакцию своего тела на инородное вмешательство, родного отца. В голове крутился обрывок фразы: «без ужина» — голодный обморок стоял за спиной. Сколько еще он протянет? Отец соприкасается животом с поясницей мальчика, приостанавливается и Хёнджин рассыпается, как одуванчик. — Рис с овощами или лапша? — шепчет старший, заправляя прядь за ухо. «Мышьяк, пожалуйста»