Паноптикум - весь мир

Метаморфозы Бан Чана Коленный сустав выпадает на очертаниях эллипсовидной беговой дорожки, поглощенный сотнями бесцветных обликов. Перед плотно сомкнутыми веками, из-под которых каплями дождя просачивались слёзы отчаяния, возбужденное сознание Чана рисовало лицо родителя: перекошенный из-за обиды овал лица с широкими скулами и заостренным подбородком, воспаленные черные раскосые глаза и плотно сжатая алая полоса губ — всё выказывало негодование и раздраженность. Выбитые пальцы выпускают эстафетную палочку лидерства, зарываясь в густой волос, блестевший, как перо ворона, пластмассовая победа стремительно катится по мелкому гравию, острому, как меч правосудия; бетонное тело не успевает обессиленно опуститься на холодное покрывало асфальта, как его стремительно обволакивают пришлые руки, уводя на упорно пробивающуюся траву. Сознание возвращается к хозяину одновременно с ощущением ядовитого запаха, исходящего от ватного облака под носом. Чужак буравит глазами из-под отросшей темно-каштановой челки, отливающей в рыжину под солнечным светом, он пропитывает белизну комнаты скорбью и отчаяньем, отрезвляя Чана. Узкое лицо с вылепленным острым носом, как лезвие ножа и глазами, обрамленными длинными ресницами, которые метали сварливые искры. Пунцовый рот, чуть влажный от вязкой слюны, был создан, чтобы его лицезрели, целовали и терзали. Неуместные мысли, роившиеся в голове, пятнали разум Чана мелкими, пушистыми лапками чужеродного чувства, до тех пор, пока грубые ноты не пробудили его. — Голова не кружится? — учтиво вопрошает ясный, с металлическим звучанием голос, расхаживая по школьному медицинскому кабинету — А то, ты ловко о дорожку приложился. Слова застревают в горле, как сонные осенние мухи в расщелине окна, все, что остаётся, так это доверительно качать пустой головой, воображая себя мерзким китайским болванчиком. — Мой тебе совет заканчивай со спортом. — бормочет незнакомец — Мало того, что колено на добром слове держится, так с областью Вернике, как я погляжу, тоже весомые проблемы. — холодная ладонь опускается на теменную долю, чуть поглаживая и путаясь в жёстких кудрях. — Во-первых, с головой у меня всё отлично, — утвердительно кивает Бан, импульсивно отряхивая руку незнакомца — во-вторых, я и без проповедников понимаю, что пора бросать эту каторгу, просто, пока не время и… — И любимый папа ходит по земле. — перебивает рыжий силуэт — Я угадал? Влажная пелена застилает глаза, колено ноет от разрывающей боли, руки, исцарапанные в кровь мелкой горной породой, неприятно саднят, внутри закипает, внезапно взрываясь, Везувий. Грубая греческая статуя вгрызается в спелое яблоко, филигранно присаживается на белоснежное покрывало напротив Бана, задирая ногу на ногу. — Да кто ты такой, — свирепый вопль оглушает спасателя, неспешно поедающего плод — чтобы читать мне мораль, ублюдок?! Обладатель отточенного лица недовольно хмурится, когда замечает, что липкий сок льётся по пальцам, оставляя кисло-сладкие ручейки. Он озирает комнату, пропитанную нашатырным спиртом и зноем исчезающего августа, в поисках мусорного ведра, отыскав — выбрасывает сочащийся огрызок, освобождая страдалицу-руку, и устремляет все внимание на пышущего гневом Чана. — Я — твой исход, — к лицу протянулась ладонь — Ли Минхо! — эфемерное прикосновение перепачканных пальцев к сухим губам, как знак знакомства. — Ты… — спортсмен сконфуженно осматривал оппонента, не решаясь продолжить — издеваешься, да? Извращенец, страдающий изощренными увлечениями?! — Вовсе нет, — тоскливая улыбка вырисовывается на гладкой поверхности лица — просто, ты похож на меня, такой же разбитый и загнанный в угол. — легкий наклон в сторону — Твое имя? — Чан… — робкое покашливание — Бан Чан. — Приятно! — разительная красота окропила юношеское, немного несуразное тело, притягивая к себе покоренного. Койка, укутанная в белое белье провисает под тяжестью двух тел, тонущих в легком аромате шафрана. Присутствующие поглощают друг друга глазами, вселяя умиротворение и упование. «Неужели, счастье в нас самих?» *** Первые трещины *** Затхлый воздух душит Чана, присутствующего в отцовских апартаментах — тренерской комнате с древней заплесневелостью в углах, белых от селитры. Шуршащие листы желтой газеты застилают стекла окон, приглушая дневной свет, доводя до апогея. В глаза бросался вальяжно восседающий в кресле мерцающий огонек сигареты, который блуждал в сладостном преддверии вербальной войны с сыном, чье тело будет биться о дверь, желая убежать от тирана. Парящая искра гаснет, оповещая о громогласном суде. — Что это было, — злобно процедил скрипящий голос — сукин сын? — А это, папа — Чан пробуждается, приподнимая смиренную голову, гневно смотрит — исход! — Вот значит что… — жилистая рука размазывает пепельную кашицу по дну блюдца с позолоченной каёмкой — И, чем ты планируешь заниматься, сынок? — эмоциональное напряжение постепенно нарастало. — Отец, оглянись, вокруг полно профессий, которые способны быть идеальной заменой самоуничтожению через физическую активность. Не видишь во мне личность, — указательный палец просверлил дыру в медном лбе — да я просто ничто! Ты ни разу в жизни не спросил, что нравится именно мне! — И что же? — бесцветный интерес разбился о поверхность комнаты. — Психология и кое-кто еще… — сумерки выдали пунцовый отблеск матово-бледной кожи щёк. — Не знал, что вырастил привередливую мразь, которая точная копия своей покойной матери. — аплодисменты разочарованного зрителя отдаются эхом в голове. Широкая ладонь рассекает тяжелый воздух, встречаясь с мягкой кожей парня, оставляет отпечаток отцовской благодарности и безжизненно опускается вниз. — Как много азота в твоих словах. — невесомое прикосновение к рассеченному участку глушит внутреннюю боль. — Ублюдок, — выдыхает мужчина — я вкладывал в тебя столько средств, сил и времени, пытался реализовать твою мечту, а ты выставляешь себя жертвой, мечтающей о разглагольствовании с психами! — Твоя правда. — беснуется юноша — Вот только это не моя мечта, я лишь креатура. Дверь с визгом хлопает, сердечно поздравляя с маленькой победой. Внутри маленького Чани побледневшее наслаждение после возбуждающего зрелища.