ОСКОЛКИ

      …Такой сильной боли он не чувствовал никогда – даже в те несколько раз, когда его резали в лаборатории, пытаясь создать лучшую версию человека. Боль была чудовищной – она изнутри заполняла все тело, концентрируясь под сводом черепа, давила на виски, и кажется, что еще чуть-чуть и весь организм вывернет наизнанку, костями наружу, потому что внутри ей, этой боли, было мучительно тесно и как будто кроме нее уже ничего не существовало...       – Все, уже все, тише, – раздается где-то рядом знакомый голос. Дима понемногу приходит в себя, чувствуя, что лица касаются родные пальцы, пытается открыть глаза... Лучше бы он этого не делал.       Голову словно напополам изнутри разламывает молния. Он, похоже, опять теряет сознание, но как будто не до конца – в каком-то багровом тумане видятся смутные образы, какая-то черная хищная птица, колючие растрепанные перья, чьи-то янтарные глаза, дикий, полный страдания крик, и – чужая, словно это не его тело, словно он играет чью-то роль, – обжигающая боль где-то между ребер, кто-то другой Сережиным голосом говорит, что правила есть правила, а потом...       Ты даже думать такого не смей, понял? Я тебя никогда ни за что не предам. Я не позволю этой ебучей пропасти тебя забрать, слышишь? Никому, блять, не позволю нас разлучить. Никогда не отпущу.       Никогда .       Очередное возвращение к реальности воспринимается странно – до ужаса странно выпадать из ватной дереализации. В больной, словно отбитой голове – как будто обрывки грязной ветоши. Кажется, что все это – не по-настоящему, что это галлюцинации умирающего рассудка.       Но вроде под черепом уже болит не так сильно. С затаенным страхом, опасаясь опять провалиться в черное ничто, он все-таки с трудом размыкает тяжелые веки и понимает, что они в каком-то смутно знакомом месте – как будто они чудом оказались где-то рядом с домом, вон и знакомые развалины хозпостроек…       Внутри развалин новым зрением видит огромную сине-фиолетовую сферу новорожденной электры, над головой – такое же сине-фиолетовое небо в красных росчерках, как будто только что минул Выброс, а Лисенок...       Сережа…       Блять…       Воспоминания о произошедшем накатывают лавиной. Профессор с наемниками, электромагнитная импульсная граната, замершее время, похоже, еще одна то ли не-легенда, то ли Хозяйка Зоны – самая настоящая живая химера, с которой его Лисенок каким-то образом оказался знаком еще с прошлой жизни, Выброс...       Их что, Выбросом накрыло?..

. . .

      Казалось, он – в который раз, – совершенно утратил контроль над собственным сознанием и просто сидел в этой ватной дереализации, не в силах сопротивляться холодной отстраненности этого, нового внутри. Даже не думал – в голове сами собой плавали какие-то мутные обрывки, образы, уже ничего не значащие фразы.       Ничего.             Уже, блять, ничего нельзя изменить. Я опять все проебал – собственными, блять, руками в который раз. Странно, правда, что за мной еще не явились. Или все-таки т а м ждут?.. Нет, мне надо все же…       – Далеко собрался? – Тихон ничего не слышал вокруг и вздрогнул от звука его голоса: в дверях стоял бармен.       – Что?..       – Далеко, говорю, собрался, Куратор? – Яша смотрит на него не моргая, и невозможно по его взгляду понять, чего он хочет и что сейчас будет. Тиша замирает, пораженный.       Откуда?..       Яша плотно притворяет за собой дверь, запирая изнутри. Смотрит нечитаемо, близко не подходит, так и оставаясь у входа – словно боится.       Словно Тихон способен ему сделать что-то плохое.       – Откуда ты?..       – От Института, Тихон Игоревич, от Московского, – Яша складывает руки в груди в замок, опираясь плечом о косяк. – Что, подтвердил уже?..       Тихону вдруг кажется, что внутри все переворачивается, скручивается в тугой противный комок – не ожидал…       Все проебал.       Походу, даже его.       – Блять!.. – Он прячет лицо в ладони, упираясь локтями в стол, как от боли шипит, с силой сдавливая глаза.       Судьба в который раз над ним издевается? Какая ирония – человек, которого он любит, теперь, похоже, его...       Ведь если уже ликвидировали Серегу с Димкой, то и ему недолго осталось – на этот счет у Тихона не было никаких иллюзий уже давно – он ведь отлично знает, что Рубинштейн предпочитает, если совсем пиздец, не оставлять следов – затем и придумал эту свою «Швабру» поганую...       Помнит, что было в документах, что явились к нему когда-то два тайменя, поменьше да потемнее, – «чисто поздороваться», – а рожи ну совершенно бандитские, на шантрапу местную и близко не похожи, такие отбитые даже тут не водятся, – и прямо все сказали…       Вряд ли Рубинштейн лично бы заявился посмотреть, как его, Тихона, убирают и скорее всего послал бы своего человека... Но чтобы это был Яша... Его Яшка...       Тихон как-то незаметно для себя упустил момент, когда стал считать Яшку своим. С чего началась симпатия? Просто красивый мужик, что постоянно рядом? Или тут что-то большее?       Он даже сам себе не мог на это ничего ответить. Просто…       Просто к нему тянуло неумолимо – просто пиздец как тянуло, до стылой дрожи под ребрами, до немеющих кончиков пальцев. Просто внезапно терялись все мысли, когда они просто невинно встречались взглядами – такого Тиша никогда, ни разу в своей никчемной жизни ни с одним человеком не испытывал.       Просто это давно уже началось, как будто само собой, он и сам не заметил – на него хотелось смотреть, постоянно быть где-то около, хотелось его касаться, чувствовать его… Говорить ему что-то ласковое или шутливое, хотелось, чтобы он просто улыбнулся, глянул чуть надменно и смущенно, чтобы еще и еще раз утонуть в черных бездонных глазах…       Но больше всего хотелось, чтобы это было искренне и взаимно. Больше всего хотелось, чтобы это действительно было по-настоящему, а не в глупых иллюзиях и влажных снах – иногда Тихону не хотелось просыпаться, потому что только во сне мог позволить себе…       Потому что он твердо был уверен, что в кровати, блять, и нахера они, когда перестраивали помещение под бар, притащили мне этот траходром, да и где нашли только, неизбежно очнется один.       А Яшка и правда был рядом всегда – Тиша иной половиной себя чувствовал его присутствие, даже когда оставался один: это было похоже на какую-то извращенную форму парестезии как от передозировки миорелаксантами. Не физическую – ментальную: будто раздражение чувствовала не кожа, не мышцы, а что-то внутри.       Как, пусть и в прошлом, но все же врач, Тихон не верил во весь этот антинаучный псевдодуховный бред про душу и тому подобное, но не мог не ощущать это ебучее одиночество, эту боль внутри – от невозможности высказаться и коснуться что-то внутри тоскливо скреблось, стремительно загибаясь.       Иногда было такое чувство, что между ними стена из стеклоблоков, такие были в его родном медицинском до полномасштабного ремонта: прозрачная, но крепкая, из каленого стекла, и кажется, что ничего не сто́ит ее разбить – а в итоге неизбежно порежет и его, и себя этими мелкими кристальными голубоватыми осколками и все вокруг изгваздает черной порочной кровью.       Иногда ему казалось, что между ними бездонная пропасть в сотни тысяч километров, хотя Яша порой стоял так оглушительно близко: было достаточно просто протянуть руку, сжать пальцы на худом плече, чтобы почувствовать его тепло, но делать этого было никак нельзя – не поймет, или, что было бы страшнее всех ночных кошмаров и всех ужасов прошедших нескольких лет – оттолкнет, сбежит, больше не позволит хотя бы просто быть где-то около.       Такого бы Тихон точно не пережил.       Ну, Серега с Димкой тоже вон часто рядом были – их Тихон любил, да, но по-другому. Яша же...       Нет, с ним это было как-то по-особенному. С ним хотелось провести остатки жизни, но думать об этом было мучительно страшно – страшно, что не примет, что Тихону только кажется, что Яшка на него как-то не так смотрит, что он это все он только себе придумал, что не может он, блять, быть с кем-то счастлив, просто не заслуживает после всего, что…       Зона вообще сама по себе место особенное, тут едва ли кому-то можно доверять, но все же – чтобы человеком НИИ был его Яша, Тихон едва ли мог предположить. Тиша был абсолютно и бесповоротно уверен, что на горизонте обязательно будет смотрящий за ними всеми, грешным делом подумывал на наемников – этих Штирлицев недорезанных тут столько, что и подумать страшно – чуть ли не в каждом третьем было что-то такое, что вызывало подозрение, хоть Мюллер из него, очевидно, такой себе – даже не на двоечку, а где-то в минус.       Но, оказывается, это все хуйня по сравнению с мировой революцией…       Хотя, с другой стороны, разумно: Куратор ведь тоже Осколок. А у каждого Осколка должен быть Наблюдатель, который обязан быть постоянно рядом, который способен иметь на него влияние, который уполномочен будет, если что, не дай Зона, направить туда, куда нужно начальству – как в случае с Серегой и Димкой хотел Рубинштейн, (но до последнего ведь, собака, не знал, что между ними на самом деле)...       Вот как красиво все тогда получается – во всех смыслах у Рубинштейна свой человек, который, видимо, работает за деньги, а не потому, что сломанный... Странно, правда, что ему именно человек достался – ведь чутье давно уже обострилось, и Тиша бы не мог не ощутить рядом такого же.       Только если он не что-то новое. Что-то не из нашего класса, истинный сверхмутант, который, когда придет время, возглавит весь этот ебучий парад…       Мысли проносятся за секунду, от них внутри становится отвратительно и тошно, и он не слышит, – чувствует, – как ступая бесшумно, Яша подходит ближе, кладет обжигающе-горячую ладонь на плечо – и Тиша неожиданно даже для себя вздрагивает, хотя знал наперед, что это будет – такой вот странный он мутант, радиоактивное мясо...       Ну, привет… Стреляй, души, коли, тебе-то я ничего не сделаю. Просто не смогу навредить.       Не позволю себе.       Чувствует, что сейчас что-то произойдет. Что где-то недалеко в Зоне вот-вот убьют его друзей, а он даже не попытался этому помешать.       Тварь я позорная, кровосос недоделанный, фарш радиоактивный, я же в одну секунду могу их как мусор расшвырять и высушить, они и понять ничего не успеют, все это кодло позорное, и Рубинштейн напоследок полюбуется… Рубинштейн!..       Чувствует, как внутри все разрывает, сжимается от этого ебучего диссонанса – он ведь и хочет, и может, для него так-то не существует физических преград, но что-то внутри – что-то иное, новое, чуждое, холодное, – не позволяет шевелиться в полную силу, не позволяет тратить энергию.       И одновременно его ломает с чудовищной силой от желания Яшку поцеловать – и это будет последним, что Тихон сделает, прежде чем Яша его убьет – не может быть иначе, не может не убить, он ведь точно не такой, он не потерпит…       Тихон вздрагивает снова – этого он никак не ожидал, не мог предвидеть всеми своими мутантскими дарованиями: на углу стола вибрирует КПК.       Из-под ладоней краем глаза на загоревшемся экране видит сообщение: «Сталкер Семецкий, АТП. Гибель в неизвестной аномалии».       Блять... Блять! Они уже на месте. Я должен быть там.       Но Яша все так же стоит рядом, все так же не убирает руку с его плеча, не давая отстраниться. Он наверняка тоже видит сообщение, Тихон вдруг слышит шумный выдох, но как будто...       С облегчением? С чего бы вдруг?       Удивленно поднимает глаза – бармен только криво ухмыляется, не делая никаких попыток немедленно его, Тихона, убить. Просто стоит рядом, его пальцы чуть дрожат на плече – будто легонько поглаживают.       Как собаку за ухом чешет перед тем, как усыпить.       – Пусти, мне надо… – Говорит торговец глухо, пытаясь отстранить Яшу.       Все, блять, алга. Осталось несколько минут...       Две половины внутри грызут друг друга до крови и это, иное, кажется, дает слабину – Тиша вдруг отчетливо понимает, что еще может успеть исправить хоть что-то, что душа-то у него еще человеческая, надо только совсем чуть-чуть поднажать, от бара до АТП расстояние совсем херня, что ему, мутанту почти доделанному, мясу фонящему, эти несколько километров…       Но Яша не пускает. Со своими способностями Тихон одной рукой его поднять может, Яшка маленький и худой, но сейчас вдруг опять не чувствует в себе никаких сил даже двинуть плечом.       Блять... Эта тварь внутри, оказывается, еще не сдается… Надо хоть чуть-чуть раньше было, надо было хотя бы попытаться... Что я, в конце концов, как скотина последняя, хуже слепой собаки…       Яша никуда не отходит – пальцы на плече сильнее стискивает, впивается, просто продолжает на него смотреть, как будто гипнотизируя, говорит шепотом:       – Нет.       Тиша тяжело сглатывает, забывает сделать вдох, чувствуя напряжение во всем теле. Блять. Это далеко не первый раз, когда Яша так близко, но Тихон вдруг отчетливо понимает, что еще немного – и ему не хватит терпения. Да что за?!       – Яша...       – Ваня, – шепотом говорит бармен, – меня зовут Ваня, – прикладывает указательный палец к губам Тихона, как будто прося заткнуться, другой рукой все еще держа его плечо. – А теперь послушай... Там уже разобрались без тебя, так что...       Тихон вздрагивает от услышанного, не может сконцентрироваться на внезапной мысли, не может больше себя сдерживать – в секунду, меньше секунды, порыв стремительный, этот, новый, иной, внутри уже слился с ним в единое, неделимое, целое, но…       Как Тихон не дергается – он не может, блять, разогнуть колени, точно все его тело намертво приварило к стулу. Шокировано поднимает глаза на Яш… Ваню и тонет, тонет в бездонных черных омутах – оторваться не может, снова забывает, как дышать, все на свете забывает – остаются одни только эти глаза на против… Ванька широко ухмыляется, кажется, понимая, как звучали его слова.       – Дурак, – говорит, – ты че, в медицинском не учился? – Абдулла и Махмуд всех переебут… Профессор, конечно, гений, на ваше счастье один раз денег на взятку пожалел, понадеялся на сербские связи – ты ж знаешь, на некоторые вещи он жадный, мерзлого снорка вые… Не важно. У Москвы есть свои наблюдатели, там все знают и…       Тихон выдыхает как-то с надрывом. Отпустило.       Что-то тяжелое внутри неправдоподобно – слишком стремительно, но не важно, главное – отпустило. И, похоже, убивать его не собираются. И, значит, Димку с Серегой не убьют. Да, точно, не убьют, они сами всех убьют, их не одна тварь…       Тиша больше не сдерживает себя, хватит, намучались, плевать, – приобнимает его, притягивает, чтоб подошел еще ближе, куда уж ближе, г-споди, если и ближе, то только под кожу, чтоб вплавить в себя намертво, чтоб теперь только вместе, чтоб...       Ваня вдруг шумно выдыхает ртом, забывая, что говорил. Сам касается Тиши, как давно хотел – рукой переползает с плеча дальше, трепетно касается шеи, оглаживает щеку, ведет пальцами выше и, г-споди, забывая вдохнуть, наконец-то запускает ладонь в мягкие кудри.       Блять.       Тихон наконец встает со своего места, Ваня делает шаг, всего часть шага навстречу, – это происходит синхронно, и оба как-то задушено выдыхают, наконец-то соприкоснувшись телами.       Тиша не может заставить себя перестать касаться – гладит широкие плечи, скользит по спине, обнимает за талию, а Ваня все не может убрать руки из его волос, на носочки аж приподнимается.       Тихон наклоняется совсем близко, шепчет в губы:       – Можно?       – Нужно.       И Ваня сам, обмирая, легко касается его губ.       –…И все же, объясни, что там сейчас происходит?       – Ты не поверишь…       – Пф… Ванечка, после всей хуйни…       – Ты не поверишь.       – Вань.       Он приподнимается на локтях, пристально смотрит в глаза, на секунду задумываясь. Тиша не торопит – догадывается, что не просто так Ванька примолк. Рукой мягко проводит по предплечью, по голому плечу, очерчивает кончиками пальцев острые скулы, оторваться не может, не может перестать на него смотреть, любоваться, гладить, – не верит, что все это реально, что это все происходит по-настоящему, что они действительно лежат рядом в полуобъятии, что Ваня не только не оттолкнул, а, оказывается и сам его…       До сих пор не верит в то, что между ними сейчас было.       Он порывистый и обжигающе-горячий, дышит заполошно, загнанно, руками шарит по телу, царапается, сам подставляется, скулит, притираясь ближе, куда уж ближе…. Снова – сколько раз мечтал, сколько раз видел во сне, пытался представить, насколько они мягкие, – путает пальцы в кудри, тянет на себя, заставляя полностью лечь, накрыть собой, смазано целует и вдруг стонет громко, выгибаясь всем телом.       Кажется, что с ума сейчас сойдет – они оба сойдут, ебнутся окончательно, просто задохнутся, не в силах оторваться друг от друга. Уже не целует – по-звериному жестко кусается, вскидывается, стремясь насадиться сильнее, чтоб еще ярче, еще острее…       Стонет в поцелуй, когда Тихон крепко сжимает пальцы на его бедрах, натягивает на себя, раз за разом вставляет так глубоко, так правильно, так сладко, что даже немного больно – до судорог, до слепящих вспышек под зажмуренными веками.       – Знаешь, сколько раз я представлял что-то подобное? Как часто думал о тебе таком?.. Как буду вот так драть тебя, чтоб слова сказать не мог?.. Чувствуешь?..       Он пополам Ваню складывает, закидывает его ноги себе на плечи, одной рукой продолжая удерживать за бедро, другой сжимая горло до хрипа.       – Ванечка…. – Тихон замедляется, двигается теперь плавно, с оттяжкой, – знаешь, сколько раз я хотел нагнуть тебя над столом? – Обжигающе шепчет в губы, расслабленной ладонью широко оглаживает бедро, – зацеловать, вылизать всего, довести до совершенно безумного состояния, а потом трахать сладко и медленно, чтоб извелся, чтоб скулил, умоляя меня уско…       Ваня не дает ему договорить – это невозможно слушать, становится слишком жарко, дышать совсем невозможно, – затыкает поцелуем, с нажимом руками ведет по спине, чуть царапая, стонет задушено, уже ничего не понимает… Думать не может – в голове нет ничего связного, чувствует только сводящее с ума возбуждение, желание как можно сильнее вжаться в сильное тело – чтобы дотла сгореть, чтоб Тиша еще и еще раз так же глубоко толкнулся, членом задел чувствительную точку внутри.       – Тиша-а-ах, блять, пожалуйста, – хрипит в приоткрытые губы, стонать уже не способен, это ни с чем не сравнится, это слишком хорошо, слишком сладко, слишком много…       Ванька жмурится до хоровода пятен перед глазами, сжимается, чувствуя, что почти, – и Тиша тоже не железный, – подчиняется, двигается резче, уже не сдерживает себя.       – Посмотри на меня, Вань, – Тихон, задыхаясь, шепчет, дрожащими пальцами касается лица, и Ванька послушно распахивает глаза.       Смотрит в глаза напротив и понимает, что все ради него бы сделал.       – Что именно тебя интересует?       – Ну… Ты сказал, там без меня разберутся… В каком смысле?.. Какие Абдулла и Махмуд? Что-то не помню я таких сталкеров…       А Ванька только смеется заливисто, падает головой ему на грудь.       – Это не сталкеры… Забудь. А если серьезно… Московские давно подозревали, что Профессор творит какую-то хероту, но очевидных поводов для проверки не было – сам же знаешь, бюрократия, хуе-мое, там для санкции нужны ведь серьезные основания…       – А отчеты? Ты же видел? Что это, блять, такое? Старший научный Рубинштейн пишет старшему научному Рубинштейну…       – Видел, не спрашивай. Профессор, все-таки, слишком крутой специалист, столько регалий, работает так хорошо…       – Да уж, добрый человек: и свечи не жрет, и мух не ебет…       – Но заебал он всех основательно!.. Короче, я не знаю досконально всю историю, но на московских как-то вышел человек, связанный с Хозяевами, да-да, не удивляйся… Там, правда, какая-то история мутная, типа, была сталкерша, из вольных, как же ее… Ба… Нет, не помню имени. Неважно. В общем, он даже Хозяевам в чем-то дорогу перешел. Удивительно, что они вообще на контакт пошли, это не в их стиле – что мы им, мясо фонящее…       – А как пошли? Это вообще возможно?       – Ну как? Относительно чужими руками, как и всегда, – через наемников… Ты ж знаешь этих ребят… Не знаю, как там решили на самом верху, конкретно в это меня не посвящали, но что Профессора будут убирать – это однозначно. Но вот насколько радикально…       – Ну, если туда Хозяева подвязались, то наверняка по первому разряду. Доигрался хуй на скрипке, больно музыку любил…       – Да уж не сомневайся. И, судя из последнего, что мне написали, там, в группе ликвидации, будет один, который, если что… Хозяева, конечно, в первую очередь…       – Их там что, локальным Выбросом накроет?       – Может, и накроет. Не знаю. Может, и химеру туда отправят – ты же знаешь этих ученых… Да еще и сумасшедших… А если эти сумасшедшие ученые – еще и Хозяева Зоны, то вообще алга. Ты ж знаешь, что от Профессора подтверждением должно было быть сообщение о смерти Семецкого, дословно не помню, но какой-то бред, а оно, вон, что-то нормальное пришло – значит, Хозяева сами разберутся… Может, Выброс, может, химера, может – еще что-то, им же все в Зоне доступно, они все знают. Вся группа Хозяев – это ж ведь самые первые исследователи…       – Я почему-то всегда думал, что на эксперименты отбирали из числа зеков.       – Это на биологические. В стране тогда хоть и творился пиздец, и о природе Зоны мало что понимали, но все-таки были догадки, что для такого нужны, ну… Типа, умные. Типа лучшие...       Тихону становится вдруг даже как-то немного страшно.       – А вот скажи… Откуда ты все так подробно знаешь, как будто уже видел? Кто ты? Что ты такое, Вань?       – Я?.. Ну, я всего понемножку…       – Ты как-то связан с Хозяевами?       – Может быть…       – Ты определенно точно что-то новое, Вань. Я ментально тебя не чувствую, но…       – Да, слишком много времени возле установок, возле Монолита, вот, похоже, и мутировал…       – А он существует? Это правда, что про него говорят? Типа, на самом деле исполняет желания?       – Тиш, – Ваня пристально смотрит в глаза и внутри разливается что-то теплое, – камни не исполняют желания, а Монолит… Он дает лишь эрзац, только видимость желаемого… Там такая сила пси-излучения, ты не представляешь… Видел когда-нибудь монолитовцев вблизи?.. А я в их окружении часто бывал, по Зоне вместе с ними ходил… Многим из них кажется, что они на самом деле получили желаемое, а на деле – это пустые оболочки с высококлассными навыками убивать. Броня, гауссы эти… У Монолита чудовищная сила, но это всего лишь машина – никто не знает, правда, откуда он взялся, кто его построил, но… Он работает, но в нем определенно что-то сломано. Он как будто…       – Осколок от целого механизма?       – Может быть и так. Не совсем правильно говорить, что он по своему усмотрению выполняет желания – он ведь не живой…. Тот же Семецкий – Монолит исполнил его желание, да, его жизнь можно, наверное, назвать вечной, но не в привычном нам смысле – что-то в машине желаний так чудовищно извратило это понятие о вечности, что… И я не знаю, что с ним будет дальше.       – Ну, а с нами, Вань, что с нами будет?       Он замолкает на какое-то время, в задумчивости кружа пальцами по груди Тихона, не совсем уверенный, что правильно понял вопрос.       Потому что думать об этом мучительно страшно.       Страшно, если окажется, что он, Ваня, просто развлечение, просто красивое мясо, которое вкусно трахать, но не более.       Страшно признаться и не менее страшно открыться.       Страшно, если его чувства для Тихона не имеют значения.       – А что с нами будет… Профессор, хоть и гондон, но кое-что сумел сделать. Ошибался, правда, собака, считая, что вы всё… Нихуя вы не осколки, Тиша. Откат был только ступенью, а Профессор почему-то подумал, что… Нет. От вас отстанут, но из Зоны выйти больше не дадут. Эксперимент, можно сказать, удался, вы хороший прототип invictus bellator , но развивать эти исследования не будут, потому что…       – Вань, – Тиша аккуратно переплетает их пальцы, – я не об этом. С нами что делать будем?       У Вани мгновенно настывают руки.       – Ты не думай, что ты мне прихоть или игрушка чисто потрахаться… Нет. – В горле почему-то вдруг пересыхает и в груди что-то сдавливает. – Ты даже думать такого не смей, понял? Я такого никогда ни к кому не чувствовал… Не уверен, надо ли оно тебе… Но ты знай: я тебя не отпущу, пока сам не прогонишь…       Ваня чуть выпрямляется, приближаясь к губам, опаляя дыханием.       – Тиш…       – А?       – Я люблю тебя.

      . . .

      ...Похоже, и правда накрыло.       Возвращаться к реальности было немного странно – в голове как будто все еще что-то колыхалось, как после всплеска остаточное аномальное излучение не сразу впитывается в землю и растворяется в воздухе. Но в целом – относительно нормально. Странно даже – ведь достоверно известно, что пережить Выброс без укрытия невозможно…       Хотя, для человека это невозможно. Им-то что будет, тем более – теперь. Как никогда ярко – как никогда прежде, – Дима чувствовал себя целым, и главное, что его Лисенок рядом – тихо полыхающее яркое пламя, уложил его голову себе на колени, все еще понять пытается, что же это, мать его, было такое…       – Ты как? – Он слышит осипший голос Пиро, чувствует затылком крепкое бедро. На ощупь находит его подрагивающую руку, нежно переплетает пальцы.       – Что нам, мутантам, будет... Нам радиация полезна… – Дима шепчет едва слышно, и Пироману вдруг кажется, что с ними было что-то похожее не далее, как несколько дней назад.       Они, наверное, почти одновременно заметили – почувствовали, – что-то непонятное: совсем рядом, метрах в пяти, в кустах зашевелилось что-то живое. Дима понять не может природу этого – слишком темно увидеть глазами, да и за жухлой травой особо не рассмотришь.       А ментально…       Да и ментально он не может определить – что-то странное, будто не из этого мира.       Он пытается приподняться, но едва сделав движение – морщится от прошившего все тело спазма, все-таки физически он не совсем восстановился: мутации – мутациями, но организм-то все равно человеческий, и это не изменить никакими опытами и экспериментами…       Нет.       Сережа аккуратно подкладывает ему под голову рюкзак, сам, шатаясь, идет к кустам. Сталкер слышит хруст сухих веток, тихое звериное ворчание, пугается даже – а если…       Но Пиро в одно движение снова оказывается рядом. У него на руках какой-то фырчащий пушистый комок – не особо разберешь, когда на земле валяешься... Он держит его бережно, прижимает к груди как ребенка – Дима не может рассмотреть его, но угрозы не чувствует.       – Ты, наверное, не слышал, – Сережа широко улыбается, опускаясь на землю рядом, – у нас с Шуховым был договор, хоть я и сам не понял, на что подписался, – он аккуратно наглаживает комок кончиками пальцев вдоль хребта, – так что теперь, Дим, – комок ворочается, вдруг задирает голову и мерцает янтарными глазами, поводя острыми ушами, – у нас пополнение в семье.       На руках у него черный котенок.       Черный котенок химеры.