ОСКОЛКИ

      Время замирает.       Дима много раз с прошлого вечера прикидывал в голове, гадая, что именно произойдет в этот момент, что это вообще будет – да и будет ли, – мыслимо ли, чтобы Легенды Зоны помогали просто так? Просто так приходили на зов, пусть даже и такой отчаянный? Или тут все-таки что-то другое?       Что-то более масштабное, что касается всей Зоны и что нельзя повторять никогда больше?       Он не знал, как, собственно, сработает этот подарок Черного сталкера – электромагнитная импульсная граната. Раньше, конечно же, слышал о таком оружии, что-то знал о таких разработках – кое-что читал давно, но та модель, которую только что активировал Пиро, по виду сильно отличалась от смутно знакомого – похоже, какая-то особая модификация.       Думал, что все-таки будет сопровождающий импульс взрыв, который, как и полагается оружию такого типа, сначала бы сжег всю электронику, а потом бы объял пламенем всю Зону, чтоб в Киеве видно было, и чтоб в московском институте узнали, чтоб всего на мгновение стало нестерпимо больно, зато потом – легко и спокойно, – главное, чтобы вместе.       Он жмурится до хоровода пятен перед глазами, ждет секунду... Вторую...       На пятой открывает глаза и не верит тому, что видит – видит, как летят пули, пять пуль, две в него, две в Пиро и последняя, пятая, в пустоту... Видит дымные инверсионные следы – пунктирные серые трассы сгоревшего пороха тянутся от дульных срезов, но вот от автомата Грифа – это та самая пятая пуля, что явно идет в "молоко"...       Или все-таки есть у человека принципы?       Думает, что это просто особенности нового зрения, новой физиологии, что на самом деле время замерло только для него, что еще чуть-чуть... Видит все это и не верит, объективное человеческое сознание отказывается принимать любые доводы, он уже готовится к боли, мысленно прощаясь со всеми, с Лисенком...       Сережа...       А он, видимо, тоже немного удивлен, но просто подходит, просто делает один-единственный шаг, что их опять разделяет, прижимается, подрагивающими руками крепко обнимает до хруста в ребрах и едва слышно вздыхает-скулит – ему явно тяжело далось все только что произошедшее.       Не веря и не понимая, как такое возможно – что у них, похоже, почти все получилось, Дима обнимает его в ответ, опуская руки на крепкую спину, прижимая ближе к себе.

. . .

сутки назад

      ...Тело срабатывает быстрее, чем Дима успевает это осознать: проходит меньше сотой доли секунды, а он уже одной рукой сжимает горло Пиромана, оказываясь у него за спиной в одно смазанное движение, другой выбивает пистолет – тот отлетает в дальний угол с каким-то странным звуком.       ...Звуком, с каким разбивается плотная старая пластмасса о бетон.       Это что... Серьезно? Игрушечный пистолет?.. К чему была эта цыганочка от печки?       Сережа не напрягается в чрезмерно крепкой хватке, с какой-то усталостью выдыхает рвано, плотнее прижимается спиной к груди, и только сейчас Дима чувствует, насколько сильно сталкера трясет.       – Блять... – Едва слышно хрипит Пироман, тяжело сглатывая, – все-таки правда... Ты восстанавливаешься… – Его прям колотит, Диме кажется, что слышно, как дробно стучат зубы.       – Сереж... Что происходит? – Дима разжимает пальцы, все еще ничего не понимая, ладонью переползает на грудь, чувствуя, как под слоями одежды и тонкой брони заполошно колотится сердце.       Сталкер молчит, качая опущенной головой, поворачивается, обнимает, упираясь лбом Диме в изгиб плеча. Они примерно одного роста и одной комплекции, но Чеботареву вдруг кажется, что Лисенок по сравнению с ним – совсем мальчишка: сжался в комок, дышит прерывисто, крепко впивается пальцами – будто упадет сейчас. Словно Чеботарев – единственный, кто способен его удержать, кто не даст ему сорваться…       Но это ведь и правда так.       Серегу трясет, Дима чувствует волны страха, боли и ярости и о чем-то начинает догадываться – исходя из того, что он прочитал... Он не может проникнуть в мысли сталкера, хоть этот, новый, внутри и стал значительно сильнее – воскресает стремительно, буквально несколько часов – и все утраченное вернется… Но уже сейчас он вспомнил достаточно – по крайней мере, вспомнил, что он такое. Вспомнил, что такое протокол «Осколки», к которому и он, и Сережа, и – частично, – Тиша, относятся.       И, похоже, вспоминает еще кое-что.       – «Швабра», Дим.       Чеботарев даже не дергается, особо не удивляется. Это, по большому счету, было бы ожидаемо: раз способности восстановились, то в НИИ, скорее всего, об этом уже знают – он ведь только сегодня понял, что та встреча с мародерами вряд ли была случайная – уж слишком удачное место, будто кто-то специально подсказал, – и что, скорее всего, где-то рядом был или беспилотник, или человек профессора.       Дима больше особо не задавался вопросом, откуда может все это знать. Это уже не кажется безумием – самому ведь очевидно было, что способности восстановились, и вспомнил он если не все, то большую часть точно. Хорошо, наверное, что не все, ведь, судя по служебным институтским запискам, на Полигоне в Войно-Ясенецке с ним творили не самые приятные вещи, в отчетах все это обзывая одним коротким словом «облучение».       А потом в лаборатории что-то напутал: Рубинштейн хотел получить новую версию человека с пси-способностями, а получил недомутанта в полукоме, который, как думал профессор, уже всё и типа ничего не почувствует, не услышит, не сможет и не вспомнит.       Нихрена это было не так.       Тогда и видел, и слышал, и чувствовал – просто иначе: новая часть его личности никогда не засыпала, стремясь познать непривычный мир. Дима не знал, не понимал, не помнил – внутренние барьеры просто не пускали туда, назад, во тьму, – не помнил, что именно сделал с ним профессор, но точно понимал, что это уже никак не исправить, и этот странный стазис, который то ли индуцирован специально, то ли результат ошибки – первое подтверждение.       А потом, правда, очнувшись, он вообще ничего не соображал и не помнил – под черепом что-то давило и чесалось, было нестерпимое желание куда-то бежать – куда-то подальше, где темно и сыро: что-то внутри тянуло, как Зов. Это что-то не исчезло вместе со способностями нео-контролера – как, опять же, думал Рубинштейн. Нихрена это было не так.       Никуда это не ушло. Это, наверное, было просто особенностью мутации – оно на время всего лишь уснуло внутри. И способности, и воспоминания теперь вернулись – видимо, Зона помогла, приняв в свое лоно: все восстанавливалось постепенно, чтобы чердак не съехал окончательно. Дима не знал, как это объяснить правильно, по-научному, за терминологией – это к Тихону Игоревичу, Наблюдателю-физиологу...       Профессор думал, что он, подопытный с вырезанным прошлым всё, и вместе с Пироманом выкинул его нахуй в Зону, как отработанный материал, что не подлежит восстановлению – как выкидывал использованные перчатки, – именно этот образ почему-то запомнился особенно ярко: с какой щепетильность Рубинштейн каждый раз намывал ладони, как натягивал синие нитриловые перчатки, аккуратно так, чтоб не порвались, как сняв их, опять минут пятнадцать полоскал руки под напором воды, а потом чуть ли не умывался едкими антисептиками – словно заразиться чем-то боялся…       Какие тому доказательства – что Осколки не станут прежними? Очки, рога и копыта – вот его доказательства. Да и вообще, на кой хрен нужны какие-то доказательства, если это сказал Рубинштейн?       А, собственно, потом до профессора дошло, что, если вдруг, не дай Зона, что-то в Осколках частично проснется – станет плохо всем. И, видимо, чтобы типа себя обезопасить, придумал для этого «Швабру». Очень, конечно, остроумно.       Только вот предполагал ли Рубинштейн, что способности не только восстановятся, но еще и усилятся?.. Псевдопес его знает, что там на самом деле думал и хотел профессор. Надо будет его, Рубинштейна, спросить, если, конечно, он осмелится лично явиться на ликвидацию...       – Они убьют нас, Дим, – позже произносит Сережа глухо, уткнувшись лицом ему в плечо – обоих убьют. И Тишку, и этого бармена, его Яшку, всех...       Лисенка уже не так сильно трясет, руки хоть чуть-чуть отогрелись после душа. Сережа сжался комком, умостившись Димке на бедра и обхватив всеми конечностями, ни в какую не желая отпускать от себя.       В бункере было тепло и тихо, но Дима восстановившейся частью себя чувствовал, что над ними сверху в Зоне как будто что-то происходило.       Как будто где-то идет гроза – тяжело сгущались тучи, снижалось атмосферное давление, встревожено шастали мутанты, медленно повышался фон пси-излучения – как перед Выбросом. Проснувшаяся мутация давала возможность воспринимать Зону как никогда ярко – и это даже пугало немного, потому что было слишком новым.       – Это кошмар, – Сережа горячо и судорожно выдыхает в его голую шею, так, что все тело продирает волной мурашек, – и он повторится. И с нами, и с другими…       Дима путает пальцы в его волосах, потом ниже ладонью широко оглаживает спину, скользит по выпирающим ребрам. Чуть отстраняет Сережу, кладет горячие пальцы на линию челюсти, большим касаясь родинки. Взгляд против воли задерживается на старом следе собственных зубов на шее – надо бы освежить... Закрывает глаза, прислоняясь лбом ко лбу, шепчет:       – Не повторится – шепчет серьезно, обжигает дыханием губы, – я тебе обещаю.       И просто его целует – не целует даже, по-детски прижимается к искусанным губам.       Сережа через мгновение отмирает, рыдающе всхлипывает и притирается ближе, приоткрывая губы. Обнимает уже не так, как до этого, – обеими ладонями обхватывает Диму за шею, чуть выгибается, на некоторое время и правда забывая.       Едва слышно выдыхает, углубляя поцелуй, буквально с ума сходит от ощущения стискивающихся на талии крепких пальцев, сам запускает руку Диме в волосы, сжимая у корней. Чеботарев ладонью забирается ему под футболку, широко оглаживает спину, проминая каждый позвонок, пробирается пальцами выше, сжимает его плечи, и, чувствуя напряжение во всем теле, вскидывает бедра.       Сережа громко всхлипывает в поцелуй, прикусывая губу, и вдруг морщится снова, хрипит как-то задушено, отстраняясь, опять прячет лицо Димке в плечо. Вспомнил, но не то, что хотелось бы.       – Ты не понимаешь, – вздыхает обреченно, – они, эти люди... Это даже не люди, неужели ты не помнишь... Они... Блять, – Сережа вздрагивает, еще ниже опуская голову, руки безвольно падают Чеботареву на спину.       Его опять начинает мелко потряхивать, но Дима не дает снова провалиться в болото паники – мягко укладывает ладони на голову, путаясь в волосах, пальцами аккуратно надавливает на виски.       – Ну что ты... Лисенок... – Чуть ли не мурлычет, целуя в макушку, – все хорошо.       Посмотри на меня…       Но Сережа, чуть отстраняясь, поднимает на него глаза и говорит так же тихо:       – Не пытайся, – он вдруг улыбается мягко, аккуратно пальцами касается его лица – я тоже стал сильнее.       Сережа чуть-чуть качнулся, надавив на плечи – и в одно движение они валятся на кровать: Лисенок сразу же отстраняется, скатывается с его бедер, отворачиваясь и опять съеживаясь в клубок. Дима не лезет, ни на чем не настаивает – просто обнимает, ткнувшись носом в затылок, плотно прижимается со спины, согревая, успокаивая и как будто хоть немного успокаивается сам.       В молчании проходит какое-то время, и Чеботарев думает, что Сережа уснул – дышит ровно, его больше не трясет… Он и правда, похоже, стал сильнее – Дима ментально не чувствует его так, как раньше – не в полной мере, – сейчас точно что-то произошло с ними обоими.       Видимо, мутация не только восстановилась, но и пошла дальше...       Другой вопрос – как все устроить с НИИ и этими поганым протоколом, еби их все через три аномалии. Но само собой, то, что он пообещал Лисенку – не пустой звук, он обязательно придумает, как все устроить...       – Ты сможешь одновременно выжечь мозги нескольким? – Произносит он хрипло, теплыми пальцами касается обнимающих рук, чуть выгибает шею.       – Что? – Дима как будто после долгого тяжелого сна потерялся во времени и в первую секунду не понимает, что Сережа от него хочет.       Тот выпутывается из объятий, поворачивается к нему лицом и в мягком полумраке Дима видит хитро мерцающие глаза – никак, что-то изобрел.       – Если ты почти все вспомнил, – вспомнил же? – Дождавшись утвердительного кивка, Сережа продолжает, – то способности у тебя тоже восстановились, ты просто сам пока не понял до конца, – ладонь широко оглаживает грудь, поднимаясь выше, – вот я и подумал: если обычный контролер способен ментально уничтожить человека, ну, может, двух за один раз...       До сталкера постепенно начинает доходить, к чему клонит Сережа. Если так подумать, то, в принципе... Тут ведь уже стоит вопрос о выживании… Как-то же у него получилось навести мародерам иллюз, пусть и неосознанно, пусть он не хотел причинять им реальный вред, но сам факт, – типа, рядом химера голодная бродит, да еще и не одна – и они даже поверили… Их было четверо, но это было вчера, а сейчас – он чувствовал, что стал еще сильнее, – сейчас, возможно, он и способен на что-то такое...       Дима снова глянул на Сережу, на лихорадочно блестящие изумрудные глаза, на закушенную губу. Да, может, ему и хватит сил даже на что-то большее...       – И все же, – ладонь нежно, не сжимая, оборачивается вокруг горла, но дыхание все равно перехватывает, – у меня почему-то странное предчувствие, что за нами будут наблюдать. Так что надо максимально, Волче, – Сережа, прикрывая глаза, выдыхает в приоткрытые губы, – делать вид, что ты типа ничего не подозреваешь, а я – конченый мудак, который предает лучшего друга, как, наверное, до сих пор думает Рубинштейн. Надо все, чтоб как по нотам, чтоб даже не заподозрить ничего не смогли. Сыграем спектакль...       Сережа улыбается все шире. Да, идея кажется безумной, но так есть хоть какой-то шанс в сравнении с тем идиотским планом, что он придумал, выходя от Кровососа: имитировать смерть Димы, для начала просто сильно напугав, а потом как-нибудь отовраться Рубинштейну...       Но, придя домой и направив на своего Волчонка даже пластиковый ствол (пригодился ведь, не зря тогда в Припяти из Универмага забрал) он понял, что никогда такого не сможет сделать – даже понарошку.       Зачем был этот театр с игрушечным пистолетом? Хотел, наверное, еще раз сам себя убедить, что вчера возле Свалки ему не показалось, что способности вернулись…       Ну, убедился. Испугался даже в первое мгновение – такая скорость реакции не у всякого мутанта встречается. Хотя, в том-то и прикол, что они – очень необычные мутанты... Испуг этот длился недолго – Дима бы ему никогда не навредил, в каком бы состоянии не находился – Сережа был в этом абсолютно уверен.       Их отвлекает тихая вибрация – на Сережин КПК пришло сообщение. Дима не представляет, что там может быть – обычная сетевая рассылка, сообщение о внепланово приближающемся Выбросе, очередная (или внеочередная) смерть Семецкого, Тихон, может быть, вспомнил – мало ли, надо глянуть.       Сережа едва заметно вздрагивает, выпадая в реальность, какой-то частью себя уже зная, что именно там будет. Дима буквально чувствует его слишком громкие мысли, нет-нет-нет, блять, нет, пожалуйста, чуть ли не кричит в своей голове Лисенок.       Они ведь почти уснули, окончательно успокоившись и в общих чертах решив, как все сделают, осталось надеяться, что он... Так нет же, хрен псевдособачий принес...       Понятно уже, блять, что вы со шваброй придете...       КПК вибрирует еще раз. И еще. Похоже, что-то действительно важное.       – Да ебать вас всех... – Вставать не хочется, в постели тепло и уютно, Димка обнимает как всегда крепко, сцепив их пальцы в замок, почти полностью уложив на себя... Идите нахуй, мы вас не звали, как говорилось в прошлой жизни.       – Не вставай, сейчас принесу, – Дима выпутывается из объятий, приподнимаясь, тут ведь всего три шага сделать, ну, но Сережа не дает, не хочет отпускать, потому что уже точно уверен, что там.       Потому что знает, кто может так настойчиво о себе напоминать, требуя внимания.       КПК опять вибрирует.       Не надо.       Прищурено одним глазом смотрит на Диму.       – Надо, Лисенок, надо. Может, там что-то действительно важное.       Он все-таки встает, но вдруг резко склоняется опять, горячо шепчет в губы:       – И вообще-то, – не целует толком, только опаляет дыханием, чудь задевает его губы кончиком языка, – контролер тут я, так что...       – Дим.       Чеботарев только улыбается, чмокая в белое пятнышко в уголке рта, одним смазанным движением подрываясь к столу, тут же возвращается – Сережа не то, что увидеть – понять толком не успевает, а Дима уже снова рядом, садится на постели, коленкой прижимается бедру. Когда свет экрана, больно резанув по глазам, озаряет лицо, он как кот морщится недовольно, сразу же выкручивает яркость на минимум.       – Ты угадал – от Рубинштейна, – говорит тихо Дима, пробегая глазами по строчкам. – Пишет, что...       – Не читай, – отвечает Сережа, шумно выдыхая, переворачивается на спину, – пусть нахуй идет, – он трет глаза, сгибает ноги, прислоняясь коленями к сидящему рядом Чеботареву, – сука он, так и напиши.       – Ну вот зачем ты так, а – Дима поднимает глаза, говорит абсолютно серьезно, но с такой интонацией, что все становится понятно, – он, между прочим, соскучился...       – Да похуй мне... Диима-аххах, ну что ты!.. – Лисенок, смеясь, сворачивается комком, уходя от щекочущего щипка по внутренней стороне бедра. – Ну!..       Ему не то, чтобы прям так сильно щекотно или больно – на самом деле от одного этого касания, от ощущения горячей руки даже через слой одежды все тело прошивает сладкой судорогой.       Провокатор... Ладно, давай поиграем.       Дима снова смотрит в экран, хмурится, читает дальше. Сережа, наблюдая за ним краем глаза, немного беспокоиться даже начинает, снова подползая ближе, приваливаясь коленкой к его спине. Чеботарев на ощупь находит Сережину ладонь, не отрываясь от КПК, приподнимает к лицу, касается губами сбитых костяшек...       Неясно бурчит себе под нос что-то матерное, передает шайтан-машинку:       – На, полюбуйся на отбросы.       – Что там может быть нового...       Не читает, так, по диагонали пробегает глазами – и действительно, как и предполагал, внутренне все равно боясь, – это подтверждение на ликвидацию.       Сам, скотина устроил, а кто-то должен убирать за него... И что это за ученый? Как мясо жрать, так всем колхозом, а как коров ебать, так мы с завхозом… Классика… НИИ ЧАЗ, старший научный Рубинштейн, уважаемый Наблюдатель, бла-бла-бла, полагается тридцать тетрадрахм за содействие, хуе-мое, мутантовы яйца...       Он пролистывает страницу с письмом в самый конец и вздрагивает. Так, падажжи, ебанэ...       Нет.       Нет-нет-нет. Это кажется равносильным сделать выстрел в упор – тоже ведь, по сути, кнопку нажать, а значит – предать.       А на предательство любимого человека он точно не способен.       Внизу формы всего лишь одно слово. Всего одно ебучее слово в лаконичной красной рамке.       – Нет.       – Сереж...       – Ты взял, ты и подтверждай, – он, отворачиваясь, протягивает Диме КПК, наотрез отказываясь что-либо слушать.       Дима только тяжело вздыхает. Окей, раз так... Правила есть правила... Ну да, получается. А, ну да. Ну, тогда давай...       Но и сам почему-то косит глазами в сторону, упорно не желая смотреть на дисплей, пять раз тыкает в одно место – чтоб наверняка, – ждет немного и, быстро глянув и удовлетворившись результатом, блокирует экран. Чувствует вдруг жжение в груди и понимает, что не дышит, наверное, с минуту, – настолько проняло: считай, подписал себе смертный приговор.       Переводит взгляд на Лисенка и снова забывает сделать вдох: тот, закусив костяшки левой руки, маслянисто блестит на него глазами, ухмыляется, правая кисть между разведенных ног медленно с оттяжкой двигается – он прямо поверх домашних треников наглаживает себя, смотря на Диму.       – Ах ты... – Сережа улыбается ему чуть ехидно, отнимает руку ото рта, – Чеботарев видит красные следы от зубов, – облизывается, задирая на себе футболку до груди, будто бесстыдно предлагая, и в следующую секунду жалобно стонет: Дима укладывается на него сверху всем весом, прижимая руки к постели, намерено ерзает, задевая вставший член под одеждой.       – Провокатор... – Горячо выдыхает в губы, чувствуя, как быстро заводится сам. Серега же...       Серега продолжает провоцировать – Дима чувствует, как тот под ним шире разводит колени, прогибаясь в спине до хруста, задирает ноги и скрещивает лодыжки у него на пояснице, напрягает предплечья, вырываясь из хватки пальцев и нежно, не сжимая, обеими ладонями касается горла – так, что под ребрами сводит.       Нечитаемо смотрит из-под ресниц, говорит едва слышно:       – Кто тут еще кого провоцирует, Волче, – он тяжело выдыхает, и Дима всем телом вздрагивает от того обожания, что видит в глазах напротив.       – Что еще предлага... – Но Лисенок не дает ему закончить, жадно впивается в губы поцелуем, сводит колени плотнее, руками обхватывает его плечи, сжимая их в единый тесный комок – да, так хорошо, так нужно, так нравится им обоим.       Он целует его рвано, смазано, отстраняется, кусает в шею, снова возвращается к губам, на контрасте медленно ведя руками по телу. Дима же... Дима чувствует, что просто ебнется сейчас. Так много, так ярко – но все равно недостаточно.       Приподнимается, дергаясь, чуть ли не сдирает с себя флиску – и, напротив, нежно касается Сережи, кладет пальцы на голый плоский живот, очерчивает контуры татуировок, одной, второй – Лисенок хрипло вздыхает, накрывает его руки своими, – скользит дальше, задевает напряженные розовые соски, закатывает его футболку выше.       Сережа чуть выпрямляется, поднимая руки, позволяет себя раздеть, тут же валится обратно. Тянет Диму на себя, чтобы снова лег сверху, накрыл собой, – тот подчиняется, коротко целуя, языком медленно ведет по влажным губам. Сережа низко стонет от сжимающихся на заднице крепких рук.       Чеботарев царапает зубами кожу, прикусывает подбородок, на мгновение замирая. Сережа удивлено поднимает на него взгляд. От ленты под потолком в комнате мягкий полумрак и Дима восхищенно на него смотрит, прямо любуется, покрывает все его лицо мелкими сухими поцелуями.       Что?       – Пятнышки... – Тихо выдыхает, коротко мажет в уголки рта, прижимается губами под челюстью, кусаче целует шею. Серега аж скулит, выгибаясь, чувствует, что с ума сойдет, если не...       Уже хочет потянуться вниз, но Дима, точно почувствовав, перехватывает его ладони, сжимает кисти одной рукой, другой оглаживает грудь, натянутые мышцы пресса, Щекочуще проходится по дорожке волос, легонько царапнув, проникает за резинку.       Пожалуйста.       Дима просто не в силах ему сопротивляться – отпускает руки, снова целует, приподнимая, тянет спортивки. Сережа выдыхает ему в рот, прикусывая губу, притирается к животу членом, прося, ну, как-то форсировать и сделать уже хоть что-то.       – Тише, тише, мой хороший, мой любимый, мой маленький... – Заполошно шепчет Дима, отстраняясь, быстро раздевается сам, не глядя хватает с тумбочки рядом бутылек.       Подкидывает на ладони флакон, как бы взвешивая – осталось чуть меньше половины. Мелькает какая-то мысль, типа, не часто ли они...       Но потом он снова переводит на своего Лисенка взгляд и даже намеки на мысли исчезают.       Полутемно, но он все равно видит, – чувствует, – достаточно. Сережа, смотря ему прямо в зрачки, широко разводит колени в стороны, скользит ладонью по собственной груди, ниже, не касается текущего члена, едва-едва оглаживает поджавшиеся яички, сжимает внутренние стороны бедер и, блять... Двумя пальцами касается себя там.       Беззвучно стонет-выдыхает, прикрывая глаза. Блять-блять-блять. Дима забывает, как дышать. Кажется, что собственный член встает еще сильнее.       Сережа подрагивающими пальцами забирает у него смазку, щелкает колпачком, но Дима воспринимает все это как-то отстраненно, не в силах оторвать взгляд. Лисенок неотрывно смотрит на него, нервно облизывается, медлит всего секунду, точно что-то для себя решая, пережимает член у основания, легко касается ануса, выдыхает как-то надрывно, тяжело, входит в себя одним пальцем, выгибаясь, откидывая голову.       Дима не понимает, как у него еще хватает выдержки, смотрит, завороженный. Лисенок упирается затылком в подушку под головой, скулит, резко вставляет в себя уже два пальца, разводит внутри, другой рукой судорожно комкает простынь.       Сжимается, стонет в голос, выгибаясь, и Диму срывает – одним движением притягивает его чуть ниже, ближе к себе, приникает к распахнутому в стоне удовольствия рту поцелуем.       Он не торопится и Сереже не дает дернуться – придерживает свободной рукой за бедро, приподнимается, пристально смотрит в глаза, снова наклонятся к лицу ближе.       – С-сразу, пожалуйста, Дим, я не...       Но Чеботарев не слушает, не целует даже – лижется, – льет еще больше смазки. Вязкий гель нагрелся от тепла кожи, стекает по ладони. Касается влажными пальцами растянутого входа, не надавливает, просто растирает смазку.       Приникает наконец-то к шее, чуть засасывая кожу, как и хотелось, – ровно в том месте, где в их первый раз так неаккуратно прикусил, что оставил метку, сам того не подозревая. Чуть сжимает зубы, одновременно проталкивая палец – совсем чуть-чуть, не чувствуя сопротивления, потом вставляет уже три сразу, двигает рукой быстро, пока Сережа цепляется за его плечи, поскуливая.       Останавливается всего на секунду – разводит пальцы внутри, с наслаждением чувствуя, как тугие горячие стенки стремятся сжаться, чуть вытаскивает руку, резко вставляет опять по самые костяшки, задевает простату. И еще раз. И еще – Сережу подкидывает на постели, он выгибается под ним, захлебываясь стонами.       И сам вдруг стонет громко – Лисенок, чуть согнувшись, дотягивается рукой, водит по его члену, оборачивает ствол ладонью, проходясь по всей длине, сжимает, оттягивая, большим пальцем трет под головкой, снова медленно ведет вниз. Член под касаниями дергается, Дима чувствует собственную текущую смазку, его трясет от напряжения.       Вытаскивает пальцы, приставляет головку к разработанному входу, бесконечно долгую секунду всматривается в лицо напротив, ложится – Сережа обнимает его коленями за талию, сам чуть выгибается, приподнимаясь, чтоб было удобнее. Чеботарев аккуратно проводит членом по ложбинке, прикрывая глаза, касается искусанных губ поцелуем, медленно входит – сразу на всю длину.       Тут же замирает – Лисенок, шумно выдыхая, судорожно сжимается, сейчас же начиная вскидываться, прося ускориться, стонет гортанно, но Дима не позволяет: плавно мажет языком по губам, коротко целует белые пятна в уголках рта, перетекает на шею и, вцепившись зубами, плавно поддает бедрами, тут же выходит на половину и опять резко вставляет до упора. И еще раз. И еще – чтобы он опять так же сильно сжал его внутри, чтобы застонал так же громко и сладко, чтобы...       Выпрямляясь, чуть отстраняется, закидывает его ноги себе на плечи, вытаскивает почти полностью, оставаясь внутри только головкой, чувствует судороги, раз за разом прошивающие все его тело. Не отрываясь, смотрит в поплывшие глаза, замирает.       Щекочуще ползет по груди и ниже по натянутым мышцам пресса, самыми кончиками пальцев аккуратно обхватывает влажную головку, невесомо поглаживает дырочку уретры, собирая смазку – Сережа аж скулит, дергаясь всем телом, стремясь усилить давление и насадиться, но Дима не дает вскинуться, крепко держит левой рукой за бедро, пока правой играется с его членом – нежно оттягивает крайнюю плоть, закрывая головку, собирает предэякулят, трет между пальцами…       Наклоняется ближе, буквально пополам его складывая, но Лисенок, кажется, всем доволен. Дима ведет носом по шее, языком касается налившихся багровых отметин, убирает руку с текущего члена, расслабленной ладонью гладит белое бедро, смыкает пальцы на колене.       Готов?       Не ждет его ответа, сразу вставляет до основания, заполняя собой, чувствуя, как сильно и тесно Сережка сжимает его в себе и уже не стонет – подвывает. Он как никогда ярко чувствует его, чувствует его удовольствие, что волнами расходится по всему телу – казалось бы, прошло столько времени, но каждый раз – как первый. Дима крепко сжимает пальцы на выпирающих бедренных косточках, подтягивая его чуть ниже, двигается резко и несдержанно, хрипит – сил почти не остается.       Сережа чувствует, что просто ебнется сейчас – так сладко, так ярко… Дима так хорошо его заполняет, вставляя до шлепка, раз за разом задевая чувствительную точку внутри, не давая отстраниться – и он поддается горячим рукам, сжимается, чувствуя, что вот-вот...       Дима тяжело выдыхает, улыбаясь, целует. В голове оглушительно-пусто, внутри хорошо. Лисенок тоже загнанно дышит, все еще мелко вздрагивая. С каким-то извращенным наслаждением чувствует, как из него вытекает сперма.       – Ты как? – хрипло спрашивает Чеботарев, трясущейся ладонью гладит красивое скуластое лицо, убирая влажные прилипшие прядки. Он чуть выпрямляется, целует острую коленку, опускает его ноги, обессиленно падая рядом.       Сережа, переворачиваясь на живот, приподнимается на локтях, так же трепетно его касается, нежно царапает щетинистый подбородок…       Смотрит в глаза напротив и понимает, что все ради него бы сделал.       – Охуенно, – Сережа путает пальцы в темные волосы, прочесывает аккуратно, потом ладонью проводит по щеке, – Дим...       – А?       – Я люблю тебя.

. . .

      …Они бы так и стояли в странном оцепенении, обнимая друг друга, весь мир вокруг замер. Оба бы подумали, что вообще-то у электромагнитной импульсной гранаты немного другие свойства, она как бы по логике вещей не останавливает время, – если бы способны был о чем-то думать.       Вокруг них что-то стремительно меняется – как будто становится темнее. Сережа всем телом вздрагивает, отстраняясь, пытаясь сквозь в один момент навернувшуюся на глаза пелену понять, что происходит.       Он уже готов схватиться за автомат: дотянуться до АКС на плече – меньше секунды, но все равно очень долго, идиот, блять, не дома ведь, о чем ты только думаешь, чувствует, что и Дима тоже тянет руку к стволу, но замирает, наверное, тоже увидев. Он смотрит и не может поверить.       Она действительно похожа на кошку – огромную странную пантеру со второй головой-рудиментом, и в стремительно сгустившемся тяжелом мраке напоминает вырванный кусок черной материи. От взгляда антрацитово-блестящих аниридичных глаз по всему телу продирает морозом – эти глаза кажутся мертвыми, в них плещется такая чудовищная сила, что становится действительно страшно.       Пиро ощущает, как от нее веет чем-то черным, холодным, потусторонним – это чистая энергия Монолита.       Он смотрит ей в глаза и, пораженный, не может шелохнуться – только чувствует, как сильно до боли Дима стискивает его ладонь мгновенно похолодевшими пальцами.       Взгляда отвести не может от морды – нет, от почти человеческого лица, чудовищно искаженного мутациями. На какое-то мгновение кажется, что в ней есть что-то знакомое.       Глаза... Она такая же, она один в один как Шухов...       Химера ступает бесшумно, но не крадется – она здесь хозяйка. Тело сковывает как на сильном морозе – опять кажется, что вокруг резко стало смертельно холодно. Она двигается грациозно, Пироман до боли, до рези всматривается в каждую деталь, но что-то постоянно ускользает - картинка перед глазами рябит, покрываясь мушками грязно-белого шума.       Пиро от узнавания снова охватывает чем-то холодным. Химера смотрит прямо на него. Может ли это быть?       Сколько же лет прошло? Пироман и представить боится.       – Банши?..       «Ты только не переживай и не обижайся, ладно? Я скоро ухожу».       Банши проговорила тихо и совсем чуть-чуть печально. Они сидели на наблюдательной вышке брошенной научной базы в Рыжем лесу и все вокруг куталось в мокрое полотенце пряничного заката, воздух казался прозрачным. Отсюда из-за колючих пик елок было видно горбатую крышу Саркофага, и небо там, впереди, на севере, уже наливалось тревожным красно-синим светом.       К ночи должен был ударить Выброс, но пока еще оставалось время: они проверили первый нижний уровень станции – нехай и заброшенный, но вентиляция замкнутого цикла исправна, а весь комплекс экранирован и от неудержимых потоков аномальной энергии спасет, – и могли за пять минут, если что, оказаться в относительной безопасности – потому что в полной безопасности, спасибо Меченому, не могут быть даже Хозяева Зоны в своих капсулах.       – Куда уходишь, зачем? Выброс ведь скоро будет. – Пиро не совсем понял, что она имела ввиду, – давай завтра вместе пойдем, как собирались.       Банши невесело усмехнулась и посмотрела сталкеру прямо в глаза. Его как будто охватывает чем-то холодным – это была уже какая-то другая Банши.       «Тебе еще рано туда».       – Я... Вернусь, когда придет время.       Что-то вокруг неуловимо менялось, небо резал рокот грома, тьма сгущалась очень быстро . Тяжелую тучу несло со стороны ЧАЭС. Она уже накрыла своим брюхом Припять, где передовые дозоры Монолита пытались расстрелять засевших в первом этаже многоэтажки сталкеров, она навалилась на здание кинотеатра Прометей и уже ползла невидимыми потоками радиации и смертельными волнами пси-излучения дальше, чтобы вот-вот охватить всю Зону.       Сталкер так ничего и не понял, очнувшись утром в одиночестве. Он долго пытался осознать, что же это было, ч т о она такое была на самом деле, куда могла уйти, раз за разом прокручивал в голове их последний разговор, но что-то постоянно ускользало… Он искал, искал ее, блять, по всей Зоне, силясь вспомнить, что мог упустить, но так ничего – никого, – не нашел.       А вскоре ему поступило предложение от НИИ.       Ошибаешься, крестник. Е е давно уже нет. Теперь – я Хозяйка...       Сталкер краем глаза замечает какое-то движение сбоку. Не дыша, оглядывается, морщась от судороги в шее, и поверить не может в то, что видит – кто-то способен сопротивляться ее чарам...       Но это так.       Видно, как тяжело это ему дается – с какой болью, что пронзает все тело, морщась и вздрагивая, Гриф разжимает пальцы и «часы с кукушкой», что какой-то идиот додумался назвать автоматом, падают.       Пиро снова переводит на Хозяйку взгляд – и на странной, искаженной морде – лице, – видит вдруг подобие чего-то человеческого.       Сложить оружие – это лучшее, что они сейчас могут.       Химера щерится, обходит вокруг каждого наемника, в задумчивости согнув пушистый хвост вопросительным знаком, точно принюхивается – присматривается, – выбирая, с кого начать. Уже сейчас наемники – точно в них что-то стремительно ломается, – выглядят так плохо, что после рандеву с кровососом человек краше смотрится.       И что мне с ними делать?       Химера в задумчивости останавливается, склоняя голову набок – и сейчас она как никогда похожа на кошку – на обычную домашнюю кошку, которая, правда, все еще способна порезать на куски без особых усилий, и, слизывая с морды кровь, будет всем предельно довольна.       По ней не скажешь, о чем на самом деле она думает –да и думает ли вообще в привычном смысле, – смотрит пристально на наемников, а потом вдруг вперивает пронзительный взгляд в сталкеров, оскалившись, облизывает розовым языком огромные клыки – и кажется вдруг, что в ней меняется что-то.       Пироман вздрагивает всем телом. Еще вчера, да даже, блять, еще минуту назад он готов был голыми руками разорвать их всех, чтобы отомстить за Диму, за себя, за Тишу… Сейчас же и в нем как будто что-то изменилось. Восстановилось?..       Он смотрит на Диму, на Хозяйку...       Нет, это все еще Банши.       И она снова скалится – нет, улыбается как тогда. Как человек. Живой человек из плоти и крови, а не кусок черной материи, не осколок Монолита, не легенда Зоны.       Да, профессор и правда ошибался...       – Ну… Тогда отпусти их! Они же... – Хрипит Пироман, не узнавая собственный голос, в глотку будто натолкали битого стекла. Он и сам не может объяснить свой порыв. Ну они ведь и правда...       Ни в чем не виноваты? Отпустить просто так?       Химера выгибает спину, потягивается как обычная кошка, того и гляди – замурлыкает.       Это было бы неплохо... Интересно бы даже было… Но вот его... Хозяйка зло щурится, косясь на профессора.       По лицу Рубинштейна как от дикой боли прокатывается судорога. Он бы, наверное, заорал, если бы мог. Профессор теперь едва ли похож на себя прежнего – от былой напыщенности и самоуверенности не осталось следа. Сейчас это – да, не лишенный, наверное, гениальности, но по виду – больной безумный старик, который возомнил о себе слишком много.       В повисшей тишине замершей Зоны гром кажется оглушительным. Время все так же будто не движется и в вязком сгустившемся тумане не разобрать, что происходит там, на севере, у ЧАЭС, но вокруг стремительно темнеет – еще сильнее, чем было до этого.       Тогда хотя бы сделай по справедливости, думает Волк, закрывая глаза, еще крепче сжимает ладонь Пиромана.       А потом в небе что-то ослепительно блестит, кажется, что молния вонзается прямо в череп, кто-то словно рубильником дергает – мир погружается во тьму и все вокруг накрывает.

. . .

      Это напоминало его самый страшный кошмар – снова один, снова, похоже, предали, бросили, – вон, вон они, за извивами марева улыбаются, косятся, предатели, твари. Ну, сейчас я вам... Где же мой пистолет...       Каков бы не был его авторитет и научный вес, больше всего Профессор ненавидел Зону. Это даже была не ненависть – страх.       Просто животный – до дрожи, до ранней седины и трясущихся рук, – ужас. Он и сам уже не понимал, как решился с ребятами пойти на ликвидацию – наверное, и правда поверил в себя.       И теперь проклинал бы себя за это, за свою смелость, за то, что брал от Зоны… Если бы способен был понимать хоть что-то.       Он разлепил тяжелые веки, пытаясь вспомнить, что он такое. В голове было только одно – они находились у АТП, а значит, до спасительного выхода совсем недалеко, надо только набрать на... Этот, как его... Да где же?..       Превозмогая боль и ломоту во всем теле, Рубинштейн заставил себя принять хоть немного более-менее вертикальное положение. От холода и еще чего-то смутно-знакомого покалывало все тело. Он огляделся в сгустившемся вокруг сумраке и не поверил в то, что видел.       Вокруг были пустые зараженные земли.       Огромное голое поле – ни вездесущих развалин, ни загибающегося деревца, ничего – он один, он и Зона.       А потом, присмотревшись, заметил рядом, в пяти шагах совсем маленький пылевой чертик – смерчиком кружилась пыль и какие-то мелкие листочки. Аномалия... Профессора окатило таким чудовищным холодом, что...       А потом он увидел, что еще ближе к нему на серой выгоревшей траве как будто разлили что-то фосфоресцирующее. Он как загипнотизированный смотрел в эту крохотную лужицу, что все разрасталась, будто подземная река пропитывала верхние слои грунта. Лужица становилась лужей, что вот-вот превратится в озерцо.       А потом в небе что-то грохнуло, ощутимо потянуло озоном. Он точно очнулся, посмотрел вверх, вправо, влево...       Не помня себя, не помня собственноручно написанные методички полевым работникам по поведению в условиях повышенной концентрации аномальных образований, резко вскочил на ноги, едва не запутавшись в полах плаща, все еще не веря тому, что увидел в первое мгновение.       Изо всех сил не желая верить в то, что он здесь оказался.       Изо всех сил не желая принимать то, что он один, без оружия, без единого ржавого болта, оказался посреди поля аномалий.       В небе опять оглушительно треснуло – будто пополам раскололо. Рубинштейн, пытаясь устоять на подгибающихся ногах, все еще зачем-то стремился понять, как же так оказалось, что он остался один – он один и Зона.       Грохот повторился – более раскатистый, глухой, как пистолетный выстрел.       Не помня себя, не помня никого и уже ничего не понимая, старший научный руководитель Киевского филиала НИИ ЧАЗ Константин Самуилович Рубинштейн сделал шаг.