Победителей не судят

Сквозь крохотное окно у самого потолка было видно, как день сменяется ночью — сидя или лежа на низкой койке, Иорвет наблюдал, как квадратный клочок неба из пронзительно синего становился сперва палево-золотистым, потом медленно серел и наконец наполнялся чернотой. Нильфгаардские тюремщики обращались с эльфом без презрения и злобы — со снисходительной любезностью победителей. Ему приносили еду дважды в сутки — за несколько минут до того, как квадрат неба тонул в черноте и через пару мгновений после жемчужно-розового рассвета. Не было ни допросов, ни побоев, и единственной пыткой, которой подвергался Иорвет, было неведение. Гордость не позволяла ему пытаться заговаривать с учтивыми нильфгаардцами, просовывавшими миску с похлебкой и кусок хлеба через маленькое отверстие в двери камеры, да и едва ли кто-то из них был готов поделиться новостями. День сменялся ночью, а Иорвет по-прежнему не знал, что происходило снаружи, и как долго ему еще предстояло ждать свершения собственной участи. Он пытался прислушиваться к тому, что происходило за стенами тюрьмы — однако маленькое окно выходило во внутренний двор, и единственными звуками, долетавшими до напряженного эльфского слуха, были окрики караульных и скрип снега под их тяжелыми шагами. Эскеля, арестованного вместе с наместником, поместили, должно быть, в другое крыло тюрьмы, а, может быть, уже успели показательно казнить — этого Иорвет тоже не знал, как и того, послушалась ли Верноссиэль его приказа, сложила ли оружие — или уже погибла, попытавшись оказать сопротивление. Ему оставалось лишь надеяться, что хотя бы Олла и Эйвар исполнили свой долг и продолжали прятаться вместе с мирными жителями в подземном квартале. Едва ли нильфгаардцам удалось самостоятельно раскрыть их убежище — для этого нужно было бы прочесать всю огороженную часть города вдоль и поперек или наткнуться на выход в подземелье по чистой случайности. Иорвет надеялся, что Вернон передал соратникам его распоряжение четко — не высовываться, пока все не закончится. Имперский посланник, чье имя эльфу даже мысленно произносить было невыносимо, пообещал безопасность для мирных жителей в обмен на покорность Иорвета — и наместник твердо вознамерился выполнить свою часть сделки. Пусть даже единственный расчет был на нильфгаардское благородство и силу слова проклятого мальчишки. День сменялся ночью, Иорвет бросил считать часы. Погруженный в тишину и гул собственных мыслей, он почти не знал страха, пока квадрат неба мерцал синевой, и лишь в темноте, после захода солнца ужас неизвестности подкрадывался к нему и брал за горло. Эльф отчаянно пытался заснуть до заката, не дать мраку проникнуть в тесную камеру — и в его сердце, не позволить ему выжечь в помещении весь воздух, спутать ровные мысли, отравить беспокойный разум паникой и сожалением. Иорвет гнал тихие, но настойчивые голоса, звучавшие, разумеется, только в его голове, но нашептывавшие чистую правду. Незримые собеседники — мучительно знакомые, но так и не узнанные — твердили ему, что эльф совершил предательство, прощения за которое уже не будет. Они повторяли, что своей самонадеянностью он обрек на гибель сотни невинных детей, женщин и стариков — только наивный идиот поверил бы обещанию нильфгаардца. Сознание живописало сцены из возможного недалекого будущего, в котором всех обитателей подземного квартала выводили под конвоем на главную площадь Венгерберга и, выстроив шеренгами, расстреливали из тяжелых солдатских арбалетов — Империя не привыкла оставлять врагов в живых, но еще опасней для нее было сохранить ростки мятежа, позволить младшим поколениям выжить, вырасти и отомстить. В иную ночь же голоса обвиняли его в трусости. Иорвет слышал презрительные перешептывания — на сей раз на Старшей речи — те, кто готов был пойти за ним, те, кого он предал, сдавшись, зло выговаривали ему за то, что наместник, убоявшись собственного плана, споткнувшись единственный раз, предал всех, кто в него верил — и его закономерную кончину на шибенице бывшие соратники встречали с радостью, крича, что справедливость восторжествовала. Иорвет бродил на грани яви и сна, выныривал из тяжелых мыслей, обвинительных речей, отчаянного детского плача, чтобы вновь обнаружить себя лежащим на узкой жесткой койке, но уже в спасительных предрассветных сумерках. Ожидание конца становилось все невыносимей с каждой сменой цвета неба в окне, и эльф вовсе не боялся смерти, но звал ее, как избавление от тяжести самого себя. На утро четвертого — а, может быть, пятого — дня заключения вместо маленькой заслонки вдруг распахнулась дверь камеры, и на пороге возник Айра. Иорвет, лежавший пластом на узком ложе, увидел его со своего места, но не пошевелился — младший сын вполне мог оказаться шуткой усталого разума, очередным сном, вместе с голосом, обретшим видимую форму. Дверь за Айрой закрылась по быстрому нетерпеливому жесту принца — тому явно пришлось долго спорить с тюремщиками, чтобы его не просто пропустили к отцу, но и оставили с ним наедине. С Иорветом обращались учтиво — но для нильфгаардцев он все равно оставался опасным преступником, способным, по их мнению, на самые отчаянные опасные поступки. Принц-консорт же, несмотря на эльфское происхождение и прямое родство с заключенным, был для Империи «своим», и его предписывалось защищать любой ценой. Айра медленно подошел и присел на краешек койки в ногах Иорвета. Некоторое время молчал — эльф, не глядя на сына, наблюдал за тем, как жемчужная серость в окне наливалась дневной синевой. — Что ты натворил? — тихо произнес младший, и наместник наконец усмехнулся. Он приподнялся на локте, сел, свесив ноги на пол, и искоса поглядел на сына. — Ты действительно хочешь знать ответ на этот вопрос? — поинтересовался Иорвет, и Айра резко — как в детстве, когда знал, что провинился, но готов был, защищаясь, все отрицать до конца — пожал плечами. — Нам не сразу сообщили, — признался он доверительным тоном, — мы с Леей только прибыли в Мехт и начали переговоры с тамошним правителем, когда из столицы пришла весть о твоем мятеже. И мы сначала просто не поверили в это. Иорвет отмечал про себя, как легко его прежде избалованному мальчишке-сыну, привыкшему быть единственным и неповторимым почти во всем, теперь давалось это счастливое «мы». В последние годы они почти не виделись, но Иорвет издали пристально наблюдал за сыном — не сказать, чтобы Айра стал послушной тенью своей венценосной супруги, растворился в ней, подчинился и истаял, как личность — напротив, они с Леей, особенно после рождения Йоны, их единственного сына, превратились в единое целое. Супруги представали перед миром равными, связанными взаимопониманием и очевидной любовью. На людях — не размыкали рук, после разлуки, даже недолгой — радовались встрече так, словно провели вдали друг от друга целый год, не смущаясь любопытных вездесущих взоров. Про них говорили, что императорская чета — идеальный пример союза двух рас, двух народов, двух противоположностей, но Иорвет знал — Айра и Лея были равными во всем, и эльфское наследие для сына не имело ровным счетом никакого значения. Он — вынянченный человеком, выросший среди людей, предпочел людскую судьбу. По крайней мере, до тех пор, пока жестокое время не разлучит их, состарив Лею и оставив Айру неизменно юным и безутешно горюющим по ушедшим дням. — Что ты натворил? — повторил Айра громче, словно и впрямь намеревался получить от отца содержательный ответ на свой почти риторический вопрос. Иорвет качнул головой. — Я бы рассказал тебе, мой мальчик, — ответил он, — но, боюсь, теперь уже слишком поздно, и ты ничего не поймешь. Сын со вздохом на миг раздраженно сжал кулаки, а потом подался к отцу, неловко обнял его за плечи, опустил голову на плечо — Иорвет не пошевелился. Слабое, глупое сердце забилось чаще, вспыхнуло и разрасталось желание ответить на это объятие, дать слабину и вывалить на сына все — не подробности провалившегося плана, не рассказ об эльфской гордости и идею свободы для Старших рас, не последовательность действий в той бездарной пьесе, что Иорвет поставил и провалил. Он хотел бы поведать младшему о ночных голосах, о неизвестности, душившей его, лишавшей остатков смелости, о прячущихся в подземном квартале детях, о том, с какой радостью Иорвет готов был принять собственную смерть — и о том, какой ужас перед ней испытывал, стоило квадрату окна заплыть темнотой. — Мы можем организовать помилование, — вдруг произнес Айра, погладив отца по плечу, и тот, мягко высвободившись из объятий, чуть отстранился. Снова это «мы». — Зачем вам это? — осведомился он, — я — преступник, изменник и мятежник. Разве Империи выгодно оставлять такого в живых? — Ты отправишься в изгнание, — зачастил Айра — то, как отец вывернулся из его нежных рук, явно обескуражило младшего, и он смотрел на Иорвета растерянными потемневшими глазами. — Вернешься в замок Кимбольт, если Анаис согласится тебя принять в Темерии, поживешь тихо и скрытно несколько лет, пока все не уляжется, а потом… кто знает? Нашему сыну через две недели исполнится семь лет — в честь этого будет объявлена общая амнистия, и ты попадешь под нее. Все будет хорошо — вот увидишь. Иорвет представил вдруг, как будет выглядеть то, что предлагал ему Айра. Замок Кимбольт — оставленный много лет назад, как выпитая до дна бутылка, — по-прежнему был его домом — вроде бы. Эльф возвращался туда пару раз в год, чтобы отметить очередной праздник, повидаться с Виктором, Анаис и их детьми, отвлечься от всего происходящего и вспомнить, каково это было — не отвечать ни за кого, кроме собственной семьи. Ни он, ни Вернон в последние пару лет не бывали дома, но замок поддерживали в полном порядке, готовым к возвращению хозяев, и Иорвет почти воочию увидел, как переступает порог каминного зала, проходит по каменной галерее, выходит во внутренний двор, и под ногами его скрипит снег — как в тот день, когда Айра, такой беззащитный и маленький, появился на свет. — У тебя ведь день рождения сегодня! — неожиданно сообразил Иорвет, перехватив взгляд сына. — Наш день рождения был позавчера, — улыбнулся тот, и эльф снова точно споткнулся о камень. «Наш день рождения»… — Я забыл вас поздравить, — пробормотал он, опустив голову, — простите меня. — Ерунда, — отмахнулся Айра, — давай не будем об этом. Вернемся к делу — ты можешь быть помилован, если пообещаешь… — …исчезнуть, — закончил за него Иорвет, и сын поморщился. — Скрыться, — поправил он, — вернуться домой. — Мой бедный мальчик, — эльф поднял взгляд и ласково улыбнулся младшему, — кто, как не ты, должен понять меня лучше всех. Дом, Айра, не там, где ты родился, не там, где прожил достаточно лет, чтобы обустроить все под себя, не там, где стоит твоя кровать, пылятся твои книги и висит на стене твой портрет. Дом, дитя, там, где твое сердце. И для тебя он — в Нильфгаарде, а для меня — здесь, с моим народом, — он специально избежал слова «нашим», зная, что так будет правильно. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — лицо Айры на миг сморщилось, а зелень глаз стала почти прозрачной, как чистая вешняя вода. Впервые с начала разговора он сказал «я», — но, если ты откажешься, это неизбежно! — Мне не нужна милость Империи, — Иорвет, скрепя сердце, подавил желание протянуть руку и погладить этого мальчика — чужого, незнакомого, пусть и ужасно расстроенного — по щеке, — она надо мной не властна, и я не стану принимать ее подачки. Прости меня, Айра, но за свои ошибки я должен понести наказание сам. Младший опустил плечи, вздрогнул всем телом, но через пару мгновений, похоже, взял себя в руки. — Это твое право, — выговорил он негромко, но достаточно твердо, чтобы Иорвет поверил — Айра смирился с неизбежным и отринул тяготевший титул его сына. Последняя черта была пройдена, и, даже если бы наместник согласился в конце концов на помилование или избежал смерти любым другим способом, это больше не изменится. Иорвет сам отрекся от Айры — а тот принял собственное решение освободиться от него. — Но я все равно должен спросить кое-что еще, — принц смотрел на узника твердо и прямо, и Иорвет, которого с начала заключения, ни разу даже не допросили, почувствовал себя вдруг прикованным к пыточному столу мастера де Ридо, о котором в свое время с таким восторгом рассказывал Вернон, — где наш сын? Где Йона? Иорвету большого труда стоило не рассмеяться мальчику в лицо. Так вот ради чего затевался весь этот разговор, вот почему ему предлагали помилование, хотя, разумеется, даже к дню рождения наследника прикрутить такое неудобное для Империи решение было бы очень сложно. Нильфгаардцы не нашли поземный квартал, а Олла с Эйваром исполнили свой долг — сидели тише воды, ниже травы, и не высовывались. А вместе с ними, стало быть, не высовывался и Йона, которого Айра и Лея, видимо, считали заложником жестокого папаши. Оставалось надеяться, что и остальные Иорветовы приказы были исполнены. — Он в безопасности, — мягко, почти с жалостью в тоне, ответил эльф, — не волнуйся, мой мальчик, он вернется к вам, как только все закончится. Зелень глаз Айры снова потемнела почти до черноты. — Отец, он нужен мне немедленно! — выплюнул принц, и на миг Иорвет восхитился — каким, оказывается, заботливым родителем стал этот безалаберный эгоистичный парнишка. Хотя, может быть, его отправили сюда по приказу Императрицы или ее Советницы — разузнать побольше о том, куда подевались жители Венгерберга, и лишить повстанцев последнего преимущества — маленького пленника, до сих пор не явившего себя. — Я в тюрьме, — напомнил Иорвет, обведя тесное пространство вокруг себя руками, — отсюда я не могу отправиться его искать. Ты же знаешь своего постреленка — носится весь день и обожает играть в прятки. — Ты издеваешься надо мной? — с деланным спокойствием поинтересовался Айра. Иорвет пожал плечами. — Ты получил мой ответ, но он тебя не удовлетворил, — проговорил он, — не знаю, что еще я могу для вас сделать. Айра посидел еще немного, точно прикидывая в уме, как половчее ответить, и не стоило ли залепить узнику оплеуху. Бить в ответ на оскорбления этот мальчик был обучен с детства. Однако, справившись с гневом, совершенно по-императорски взяв себя в руки, Айра медленно поднялся с койки, оправил фалды сюртука, глянул на Иорвета еще раз — холодно, словно на неприятного незнакомца — и, не попрощавшись, двинулся к двери. Завтрака в тот день Иорвет так и не дождался. Но он и не чувствовал голода, а пустой желудок дарил неожиданную ясность уму. Хмарая завеса неизвестности чуть отступила — теперь эльф хотя бы знал, что мирным жителям Венгерберга, скрывшимся в подземном квартале, пока ничего не угрожало. Приход Айры был жестом отчаяния со стороны Империи — они не знали, где искать принца, а вместе с ним — и всех остальных. На сей раз приход темноты Иорвет встретил без страха, почти уверенный, что сможет спокойно заснуть до утра. Однако, стоило ему сомкнуть веко, как из дальнего угла камеры послышалось странное шипение, а потом открылся мерцающий портал. Из него — словно из едва начавшегося горячечного сна, балансирующего на грани бодрствования — выступил Иан, и Иорвет чуть не рассмеялся в голос. Его сыновья нашли отличное времечко, чтобы наконец навестить старика-отца, ничего не скажешь. Старший таинственно приложил палец к губам, сделал широкий жест руками, и стены комнаты подернула едва заметная рябь. — Нас никто не услышит, — заверил Иан, подходя ближе, — купол продержится минут сорок, но столько нам и не понадобится. Иорвет сел на койке, с любопытством глядя на того, кого бесконечно долгое время назад, кажется, прогнал от себя прочь. Упрямство Иан явно перенял у обоих своих папаш, и простого «убирайся» ему было недостаточно. — Зачем ты пришел? — устало спросил наместник. Вторженец нахмурил брови — будто не ожидал от собеседника такой махровой недогадливости. — Я уведу тебя отсюда, — пояснил Иан терпеливо, — открою портал к раскопу — и там мы посмотрим, что можно сделать дальше. Сын произносил эти непонятные фразы так легко, словно продолжал недавно прерванный разговор, и Иорвет должен был сразу догадаться, о чем идет речь. — Я понимаю твой план устроить мне побег, — сказал он мягко, как, бывало, разговаривал с Ианом много лет назад, когда тот капризничал и требовал не пойми, чего, но очень настойчиво. Не то коня ему подавай, не то сказку на ночь и кружку теплого молока, — но зачем бежать к раскопу? Он, поди, охраняется. — Охраняется, — подтвердил Иан, — но я убедил Эмгыра, чтобы на нас никто не смотрел. Утром объявят о твоем побеге — или неожиданной смерти в камере, как захочешь. — Ты убедил Эмгыра? — не веря своим ушам, переспросил Иорвет. Вернон, конечно, заикался о том, что старшенький выбрал в качестве нового возлюбленного очередного Эмрейса, но эльф и представить не мог, что их отношения зашли так далеко, — мой дорогой, что же ты пообещал взамен? Иан ожидаемо вспыхнул до кончиков острых ушей. — Ясно, — фыркнул Иорвет, — интересный мезальянс. Впрочем, не первый на твоем счету. — Прекрати ерничать, — обиженно прервал его Иан, — я пришел тебя спасать, и могу в любой момент передумать вообще-то. — Дорогой мой, но ведь я не просил тебя меня спасать, — напомнил Иорвет, — больше того — я велел тебе уходить и не возвращаться. Какого лешего ты вообще забыл в Венгерберге? Лицо Иана на миг скривилось от досады. Он глянул в угол комнаты, где только что открывал портал, точно размышлял, не смыться ли немедленно, громко хлопнув пустым пространством. Именно этого, впрочем, Иорвет и добивался. Ему были не нужны подачки Империи — об этом он уже сообщил Айре — и тем более, ему не нужна была личная милость победителя Эмгыра, исполнявшего каприз своей новой пассии — или единственного возлюбленного, не важно. Но Иана — упрямого, безрассудного, глупого мальчишку — нужно было прогнать, а не выпроводить, иначе тот продолжил бы биться в закрытую дверь и схлопотал серьезные неприятности. — Я знаю, что ты сделал, — понизив голос, заговорил Иан, справившись со злостью, — и, пусть и считаю это глупостью, хочу помочь тебе довести начатое до конца. Теперь его слова совсем уж не лезли ни в какие ворота. — Иан, все знают, что я сделал, — заметил Иорвет осторожно, — и, если ты предлагаешь зарезать твоего Эмгыра во сне, я, конечно, буду страшно признателен, но, боюсь, свободу для Старших рас этим не выиграть. — О чем ты…- Иан осекся, выдохнул и прикрыл глаза, — я знаю, что ты заключил очередную сделку со Стеклянным Человеком, — начал он заново, — как иначе тебе удалось бы организовать это восстание? У Иорвета внутри от внезапной обиды стало темно и холодно, как за окном его камеры. Дожили — родной сын считает, что без помощи страшного торговца, отравившего не один и не десять лет его жизни, старик-отец ни на что не способен. Велико было искушение разложить для отпрыска все по полочкам, описать все этапы плана, всю подготовку, каждую деталь слаженной и четкой работы множества преданных ему соратников. Но беспощадная память подсказала — все это было напрасным, и Иорвет проиграл. А теперь неверие сына в его силы оказывалось даже закономерным. Эльф давно потерял надежду, что из Иана выйдет толк — и теперь старший платил ему той же монетой. — Не было никакого договора, — со вздохом осадил собеседника Иорвет, — в противном случае мы бы, надо полагать, победили. Иан удивленно моргнул, даже попятился на полшага. — Но порталы…- начал он. — Нужны были, чтобы переправить в Аэдирн чародеек из Ложи, — отмахнулся Иорвет, не желая вдаваться в подробности, — ничего не вышло — кристаллы перегорели, порталы не открылись. Вот и весь сказ. Иан молчал, опустив руки, прямо глядел на отца, словно выискивал в его лице признаки лжи. Затем, встряхнувшись, сын ободряюще улыбнулся. — Но так ведь даже лучше, — заметил он с неожиданным радостным энтузиазмом в голосе, — если тебе не нужно бежать от Господина Зеркало, а всего лишь от нильфгаардцев, это я легко организую! Идем — сперва на раскоп, а потом перенесу тебя, куда захочешь — может, в Кимбольт? Уже второй его сын предлагал Иорвету вернуться к той жизни, которую он уже прожил, и возвращаться к которой не стал бы, даже в куда лучших обстоятельствах. План побега, впрочем, был ничем не лучше плана с помилованием, а в некотором роде даже гораздо хуже. — Если я сбегу, ничто не защитит тех, ради кого я отступил и сдался, — заметил эльф тихо, глядя Иану прямо в глаза, — даже если твой Эмгыр все равно решит сдержать слово — а я бы на это не слишком надеялся — для своих я стану предателем. Мой побег, возможно, не приведет к их немедленной гибели и возмездию, но нужно смотреть в будущее. Империя не прощает ошибок, а у тех, кто поверил в меня и разочаруется во мне после моего побега, не останется сил, чтобы сопротивляться в дальнейшем. Я должен умереть, чтобы другие жили и продолжали бороться. Может быть, со временем среди них появится стратег получше меня. — Я не знал, что ты такой, — немного помолчав, заговорил Иан, и голос его звучал чуждо и глухо в тишине магического купола, — я тебя понимаю — теперь наконец, кажется, действительно понимаю, и не стану спорить с твоим выбором. Мне очень жаль, отец. — Мне тоже жаль, сын, — Иорвет протянул руку, но Иан, порывисто бросившись вперед, судорожно крепко обнял его за плечи. — Я люблю тебя, — само собой сорвалось с губ Иорвета, и мальчик в его руках крупно вздрогнул. Зашипел портал, но узник, вновь улегшийся на койку и отвернувшийся к стене, уже не смотрел, как его единственный сын уходил прочь. Ночь навалилась неподъемной тяжестью. Иорвет лежал на спине, не в силах сделать вдох, а в углу камеры, где пару часов назад исчез навсегда Иан, клубились, густея, черные тени. Эльф слышал скрип снега под окном, но не видел неба — он не мог отвести взгляд от того, что зрело в беспощадном мраке. До этой минуты он боялся многого — но не собственной смерти. Она — неизбежная, в чем-то даже милосердная, справедливая и вселяющая надежду на лучшее — для других — казалась ему чем-то знакомым, давно маячившим на горизонте, и ее приход, откладывавшийся множество раз в течение его жизни, теперь был правильным и долгожданным. Но сегодня она пришла к нему собственной персоной — поглумиться или пожалеть, Иорвет не знал — и четкие черты ее силуэта вырисовывались в непроглядной тьме. Несколько мягких шагов — сумрачная фигура преодолела жалкое расстояние до его лежанки. На миг эльфу показалось, что из тени выступят знакомые черты — Фергуса вар Эмрейса, или того, другого, которому Иорвет продал свою свободу, выкупив жизнь Вернона. И на короткую секунду он успел подумать даже, что сейчас готов был бы заключить с ним очередной договор, согласиться на все условия, лишь бы оттянуть неизбежное, выиграть еще немного времени. Но лицо фигуры по-прежнему скрывалось в тени. Она села на краешек койки — туда, где утром примостился Айра — молчаливая, прямая и жуткая. Эльф не шевелился, не в силах был закричать, позвать охрану, перебудить всю тюрьму, весь город, лишь бы прогнать гостью, лишь бы заставить кошмар прекратиться. Смерть запела без слов — и голос ее — давно забытый, стертый из памяти сотнями утекших сквозь пальцы лет — был голосом матери. Она баюкала его, неподвижная и пустая, как неправильно прожитая жизнь. Смерть сидела у него в ногах до самого рассвета, а, когда чернота начала рассеиваться и таять, тяжелая дверь камеры распахнулась, и на пороге возник высокий незнакомец в черных латах. — Пора идти, — мрачно сказал он, и Иорвет знал, что действительно его время настало. Его вывели на зарождающийся свет дня, в зыбкие морозные сумерки. Через тюремный двор провели к выходу наружу, там — усадили на открытую повозку, и она двинулась вперед по знакомым пустынным улицам к центральной площади. Если его тюремщики рассчитывали, что по пути следования повозки соберется скорбящая или ликующая толпа, они жестоко ошиблись. Улицы оставались безлюдны. Иорвет до сих пор не знал, как поступили с отрядом Эскеля, сдержал ли Эмгыр свое обещание судить их по Аэдирнским законам, живы ли еще были отважные верные солдаты, готовые прежде идти за ним до конца. Не знал наместник, и что приключилось с силами Верноссиэль, выполнил ли обещание Вернон. И самое главное — Иорвет мог лишь гадать, где был сейчас и что делал его человек. Он помнил, как на казнь вели Вернона Роше — целую жизнь назад, в далекой ненавистной Вызиме. Тогда — по собственной прихоти, глупости и жестокости — Иорвет оставил его накануне совсем одного, и теперь, должно быть, пожинал собственные плоды. Может быть, перед своей казнью Вернон тоже видел смерть, и она пела ему до самого утра. Оставалось надеяться только, что его человек еще был жив, а не подставился под первый попавшийся клинок первого попавшегося нильфгаардца, жаждущего немедленной справедливости. В том, что для Империи Роше стал даже большим предателем, чем мятежный наместник, можно было не сомневаться. Впрочем, находиться в бегах и скрываться в лесу Вернону было не привыкать, а, кроме того, теплилась надежда, что он оказался достаточно умен, чтобы попросить убежища у Анаис в свободной Темерии. На центральной площади, оцепленной по периметру черными рыцарями, все же собралась небольшая толпа — Иорвет узнавал в ней тех самых бойцов специального отряда — их руки не были связаны, они стояли совершенно безоружные и своего бывшего правителя провожали мрачными тяжелыми взглядами — вполне заслуженными, конечно. Посреди площади возвели высокий эшафот, и на нем, кроме палача в черном капюшоне и Эмгыра — сумрачно серьезного, и вроде бы даже печального на вид — высилась плечистая фигура Эскеля. Иорвет улыбнулся ему, когда короткий подъем по деревянной лестнице был позади. Ведьмак ответил улыбкой — беззаботной и спокойной, как всегда. Когда эльфа подвели к нужному месту — под его ногами оказался закрытый люк — Эмгыр, откашлявшись в кулак, выступил вперед, подошел к самому краю эшафота и заговорил громко и четко, так, что его слова разнеслись по площади, отражаясь от стен. — Жители Венгерберга, граждане Империи! — ответом ему была кристальная тишина. Серое небо все больше светлело — ночь проигрывала подступавшему к горизонту солнцу, — суд провинции Аэдирн вынес решение — приговорить ведьмака Эскеля и наместника Иорвета, обвиняемых в совершении государственной измены, к смерти через повешение. Молчаливый палач, подойдя со спины, быстро и ловко накинул петли на шеи узникам. Иорвет поискал взглядом в толпе Иана — а, когда не нашел, на сердце у него немного потеплело. — Ведьмак Эскель, — обратился, меж тем, Эмгыр к другу эльфа, — есть ли у тебя последнее слово? Приговоренный помолчал пару мгновений, поднял глаза к светлеющему небу и произнес ровно и твердо: — Я хотел бы выпить стакан воды. Иорвет удивленно покосился на друга. Эмгыра эта просьба, похоже, обескуражила не меньше, но он, махнув рукой, распорядился кому-то: — Принесите. Иорвет поднял глаз к небу и увидел вдруг, как из льдистой синевы метнулась темная точка — черный стриж, взмахнув блестящими крыльями, опустился ему на плечо. В следующие несколько секунд одно за другим произошли сразу несколько событий — над площадью раздался пронзительный свист, две стрелы, пущенные откуда-то сверху, пронзили воздух и вонзились в веревки петель прямо над головами Эскеля и Иорвета, разрывая их, а потом на крышах домов, окружавших площадь, начали появляться эльфки. — Лучники! — разлился в утренней тишине звонкий голос Оллы, выпрямившись во весь рост, стоявшей на одном из коньков, — Целься! У каждой из эльфок, которых мог разглядеть Иорвет, в руках появились луки и арбалеты — сотня острых наконечников, блеснув, зависли, нацеленные в открытые забрала нильфгаардских рыцарей. Откуда-то со стороны прозвучал еще один свист — и наместник, парализованный зрелищем, увидел со своего места на возвышении эшафота, как по улицам, подступавшим к площади, маршируют разношерстные отряды — один из них, самый многочисленный, вел Эйвар, и за ним, с мечами, топорами и гардами наперевес торопились подростки, старики и даже дети, способные поднять настоящее оружие.Все те, кому до сих пор велено было не высовываться. Окруженные конвоем, солдаты элитного отряда выхватывали кто откуда — из-за пазухи, из голенищ сапог, из-за поясов — длинные, до сих пор хорошо спрятанные кинжалы. Как по команде, они разворачивались лицом к нильфгаардцам и принимали боевые стойки. Придя в себя от первого шока, черные рыцари начали обнажать мечи — несколько болтов, просвистев в ледяном воздухе, отскочили от тяжелых лат, пока всего лишь предупреждая. — Я бы не стал, — от звука этого голоса Иорвету на миг показалось, что он лишится чувств. По широкой улице, ведущей от главных ворот, двигался еще один отряд — он состоял уже из настоящих бойцов, облаченных в одинаковые темно-зеленые дублеты и плащи. Его командир — легконогий, тонкий, как тетива, прекрасный, как разгоравшийся рассвет — заставил ровный строй рыцарей расступиться, пропуская его на площадь. — Ворота пали, — объявил Вернон Роше зычным голосом опьяненного успехом юнца, — город окружен. Как и прочие города, до которых вы успели добраться. Сложите оружие, и никто не пострадает. Эмгыр, до сих пор неподвижно стоявший, видимо, пораженный не меньше Иорвета, не спешил отдавать команды, просто смотрел на то, как изменник Империи приближался к эшафоту сквозь расступавшуюся толпу. Вернон Роше взлетел по ступеням одним махом, перескакивая через две, подошел к нильфгаардцу, победно улыбаясь. — Отряды Верноссиэль выведены на боевые позиции, командир, — обратился Роше к Иорвету, ни на кого больше не глядя, и глаз цвета палой листвы пылал огнем, — Вооруженные силы краснолюдов под командованием Тодора Хивая в сопровождении тяжелой техники прямо сейчас движутся от горы Карбон по пограничной линии к Дол Блатанна, — объявил он так, чтобы на этот раз его услышали все на площади и в ее окрестностях, — они готовы принять бой, буде на то воля Империи. Иорвет видел, каким бледным становилось с каждым новым словом его человека враз осунувшееся лицо Эмгыра вар Эмрейса, и именно это зрелище заставило его наконец пробудиться от тяжелого сна. Вернон снял с пояса и кинул Эскелю длинный меч в кожаных ножнах, и ведьмак, сбросив с шеи обрезанную петлю, перехватил оружие и обнажил клинок. Иорвет, все еще безоружный, обратил взор к толпе. Рыцари, пусть растерянные, не спешили складывать оружие, видно, готовые биться за Империю до конца. — Народ Аэдирна! — обратился, меж тем, Вернон к толпе, вставая между эльфом и Эскелем, — сражайтесь за свою свободу! — За свободу! — подхватила толпа, вскинув в воздух кинжалы и мечи. — За свободу! — вторили им женские голоса с крыш и балконов. — За свободу! — снова возгласил Роше. Иорвет, пряча непрошенную, скорее истерическую, чем радостную, улыбку, повернулся к бледному, как первый снег, Эмгыру. — Думаю, теперь вы согласны на переговоры? — мягко поинтересовался эльф.