Победителей не судят

— Раньше, — с надрывом начал Лютик, поднимая стакан и рассматривая его содержимое на просвет, — я мог всю ночь наливаться этой твоей настойкой — и хоть бы что! А сейчас чувствую — еще два глотка, и я упаду под стол, — он, громко выдохнув, допил остаток жидкости, зажмурился на миг, снова вдохнул, — ну, может быть, три глотка… Регис сдержанно усмехнулся. — Тебе не приходило в голову, мой дорогой друг, что за те годы, что судьба не сводила нас вместе за стаканчиком настойки, я успел изменить рецептуру? — поинтересовался он, — понимаю твою озабоченность, но, полагаю, что степень опьянения — вовсе не показатель неминуемой смерти. Кроме того, посмотри — прошло несколько дней, а ты все еще с нами. — Надолго ли? — Лютик покачал головой. Он опустил опустевший стакан на лабораторный стол, но собеседник не спешил заново его наполнять — виконту пришлось даже нетерпеливо взмахнуть рукой. Умирать — так пьяным вдрызг. — Я не чародей, — пожал плечами вампир, покорно исполнив безмолвный, но крайне красноречивый приказ, — и не могу ничего сказать на этот счет. Но повторю то, что сказал тебе и в первый вечер — если тебя это так беспокоит, я могу наведаться к Лите и лично спросить у нее, снимала она с тебя проклятье или нет. К чему эта неопределенность? Когда Эмиель впервые предложил это, Лютик отказался наотрез. Он привык жить так, как живется, следовать по течению и сворачивать туда, куда несли ноги, зная, что так или иначе, судьба выведет его если не в нужное место, то, по крайней мере, туда, откуда можно будет начать новое странствие. Но с недавних пор виконту начало казаться, что впервые с далекой юности он совершенно заблудился и остался в полном одиночестве. Его проклятье стало его силой, его проводником, его вечным спутником, не только толкавшим на самые необдуманные поступки, но и оберегавшим Лютика от главной опасности на свете — непроглядной скуки. И вот, возможно, бессердечная ведьма уничтожила то, что с такой ненавистью создала ее не менее бессердечная предшественница, и виконту оставалось лишь научиться жить с пустотой в душе — или не жить вовсе. — Может быть, — очень тихо проговорил он, не глядя на собутыльника, хотя прежде несколько раз уже отказался от его помощи. Неопределенность, которую Регис, как истинный ученый, стремился преодолеть всеми силами, для него, Лютика, оставалась последним оплотом надежды. Зная наверняка, что больше не проклят, долго ли он протянул бы? Что если последние остатки сил в усталом измученном теле держались именно на этом благословенном незнании? Но после нескольких дней бессмысленных сомнений — то в полном одиночестве, то в компании старого друга, то в безразличном обществе кота Графа — Лютик понял вдруг, что цепляться за жизнь — а значит, и за неизвестность — ему больше не хочется. Регис, никогда не пытавшийся напрямую навязывать свои идеи, предпочитавший медленно и упрямо закладывать нужные мысли в чужие головы, деликатный, но неизменно убежденный в собственной правоте, на раплывчатый ответ друга лишь снова покладисто кивнул. Он готов был ждать, сколько потребуется, и за это терпение, за желание помочь и за новые полстакана мандрагоровой настойки Лютику вдруг захотелось обнять друга. Он подался вперед, стараясь не свалится с высокого деревянного стула, раскинул руки — вампир остался неподвижным, как статуя божества, к которой нелепые смертные обращали свои поклоны и молитвы, и Лютик, не удержавшись, полетел бы на пол головой вниз, если бы его не подхватил и не усадил обратно внезапный сильный порыв багряного ветра. У стола перед Регисом материализовался Детлафф, и виконт, спасенный от позорного и, вероятно, весьма болезненного падения, тем не менее, не смог сдержать раздраженного стона. — Опять ты, — недовольно заявил он, но Детлафф наградил его лишь мимолетным презрительным взглядом. Вечерами, когда Регис «похищал» старого друга из его заточения в дворцовых покоях и относил в свою лабораторию, чтобы пропустить стаканчик-другой и скоротать ночь, мрачный приятель вампира неизменно присоединялся к их компании — пусть всего на несколько минут, чтобы обменяться многозначительными взглядами и, видимо, совершить мысленный диалог с Регисом — но Лютику в какой-то момент начало даже казаться, уж не приревновал ли Детлафф своего брата по крови к возникшему из ниоткуда другу из далекого прошлого. — Налей, — обронил вдруг мрачный гость, опускаясь на свободный стул, и Эмиель с Лютиком встретили эту внезапную реплику удивленными взглядами. До сих пор Детлафф предпочитал осуждать, и никогда не изъявлял желания присоединиться к застолью. Регис, однако, поспешил выполнить просьбу. Детлафф подхватил наполненный стакан еще до того, как Эмиель закончил переливать в него настойку из большой стеклянной реторты, и несколько драгоценных капель остались на столе. Новый собутыльник, не обратив на это внимание, выпил все одним глотком и снова опустил стакан на стол. Семиотику этого жеста Регис на сей раз считал безошибочно. — В чем дело? — спросил он, воспользовавшись короткой заминкой, — поругался с Филиппой? Или Кофековского сыграли бездарно, а балерина упала со сцены? Детлафф раздраженно отмахнулся, осушил стакан и отвернулся к дальней стене. — Ну вот, начинается, — пробормотал Лютик, — приперся без приглашения, пьет, но при этом портит всю атмосферу. Эй, лирический герой, если уж сел с нами, выкладывай. За этим столом так принято — никто ничего не держит в себе. — Я бы, однако, попросил тебя не забывать о функционале сфинктерных мышц, и кое-что все же придержать в себе, — мягко осадил его Регис, и снова обратился к Детлаффу, — однако Юлиан прав — раз пьешь мою настойку, в молчанку сыграть не получится. Загадочное порождение мрака помолчало еще пару мгновений, потом, пригубив новую порцию настойки, все же снизошло: — Я говорил с Литой. Лютик вздрогнул, выпрямился и уставился на него во все глаза. — Она что-то сказала обо мне? — быстро спросил он, и Детлафф наградил его презрительно-удивленным взглядом. — Что? — переспросил он, — конечно, нет. С чего нам разговаривать о тебе? Лютик, мысленно убеждая себя, что испытанное им чувство было облегчением, а вовсе не разочарованием, развел руками. — Лита запретила мне навещать Эрете, — сообщил Детлафф так, словно одной этой фразы было достаточно, чтобы растопить любое, даже самое жестокое сердце. — Что такое эрете? — поинтересовался Лютик. Вампирский язык он знал исключительно на том уровне, чтобы попросить страшное чудище не выпивать его до дна на понятном тому диалекте. — Тебе не нужно…- начал было Регис, но не успел. — Мой сын! — трагично, как заслуженный артист в столичном театре, откликнулся Детлафф и разве что руки не заломил от отчаяния, — моя плоть и кровь! — Ну, допустим, крови твоей там и на пробирку не наберется, — нейтрально поправил его Регис, заметно помрачнев. — У тебя с Литой есть тайный сын? — полюбопытствовал Лютик, но внезапно все для него встало на свои места, — о, — пробормотал он, откинувшись на спинку стула так, будто вампиры отвесили ему по оплеухе, — о, понятно. — Не стоит, думаю, полагаться на твою деликатность, — заметил Регис, осуждающе взглянув на Детлаффа, — а заявлением, что хранить такую тайну — опасно для жизни, я скорее тебя раздразню. Но, прошу тебя, милый Юлиан, оставь это знание при себе. Лютик поднял было палец, чтобы возразить, но неожиданная тяжелая усталость обняла его за плечи, как бывало часто в последние несколько дней, и он, обреченно кивнув, опустил голову. Раскрытую только что чуть ли не главную тайну Нильфгаардской Империи ему захотелось только немедленно забыть, и больше ничего. — Ну, раз уж ты воспринял правило ничего не держать в себе, так буквально, расскажи, с чего вдруг Лите противиться вашим встречам? — со вздохом поинтересовался Эмиель, немного тревожно посмотрев на притихшего Лютика, — до сих пор ей даже нравилось, что малыш всегда под присмотром. — Лита велела мне навещать его в своем человеческом обличие и только под ее присмотром или в обществе Эржац, — заявил Детлафф, — она попыталась объяснить мне причину, но я не стал слушать. — И просто ушел, — устало закончил за него Регис. — И просто ушел, — подтвердил Детлафф, — я не позволю ей распоряжаться собой — не после всех этих лет рабства! — Рабства…- уныло передразнил его Эмиель, — надеюсь, ты не станешь возражать, если о причинах такой смены парадигмы я спрошу у нашей чародейки лично? Детлафф воздел очи горе. — Не нужно! — выдал он безапелляционно. — Ясно, — Регис покосился на Лютика и отвернулся. Должно быть, сил переубеждать еще одного страждущего упрямца у вампира больше не осталось. Виконту на миг даже стало стыдно перед ним. — Ну, если Детлафф не хочет знать правду, то я, пожалуй, хочу, — заговорил он твердо — на сколько позволял немного онемевший от настойки язык, — пожалуйста, Эмиель, мой дорогой друг, поговори с Литой и проясни… мой вопрос. Регис глянул на него через плечо, пряча улыбку. — Как скажешь, Юлиан, — милостиво дал себя уговорить он, — отправлюсь в Нильфгаард с самого утра. Лютик благодарно кивнул, а Детлафф, поерзав на стуле, вдруг обронил: — И про Эрете спроси, — а через секунду уже развеялся дымом и исчез. Первую половину следующего дня Лютик провел в постели. Он проснулся разбитым и больным, и сил у него не хватило даже на то, чтобы подползти к зеркалу и убедиться — как каждый день до того — что выглядел он теперь ничуть не лучше, чем чувствовал себя. На одеяле рядом, свернувшись калачиком, дремал Граф, и время от времени виконт протягивал руку, чтобы погладить его по шелковистой рыжей спине. Кот приподнимал голову, глядел на него, томно зевал и снова закрывал глаза — и Лютик вовсе не против был сейчас, чтобы остаток его жизни прошел именно так — под тёплым одеялом, рядом с верным сонным товарищем и без единой мысли в голове. Поначалу он, однако, с раздражением ждал, что вот-вот распахнется дверь покоев, и в тишину его убежища ворвется неуемный Людвиг с очередным ворохом дурацких затей. Однако принц не заходил к старику-профессору с той самой ночи, когда он отчитал юнца и отправил отсыпаться, должно быть, задев хваленую реданскую гордость. Не явился Людвиг и на этот раз, хотя под конец Лютик думал о нем уже почти с надеждой. Мальчишка мог бы, пожалуй, хотя бы поинтересоваться, не захворал ли престарелый спутник, но, видимо, не собирался этого делать. Вместо него вскоре после полудня явился Регис. Он опустился на краешек смертного одра, и кот, немедленно проснувшись, громко заурчав, взгромоздился вампиру на колени. Отогнав неприятный укол ревности, Лютик подумал даже, что после его вполне своевременной кончины Эмиель вполне мог бы приютить Графа у себя — коту необходимы были дом и любящий хозяин. — Ты все еще проклят, — сообщил, меж тем, Регис безо всякого вступления. Лютик, накрывшийся было одеялом с головой, готовый выслушать ужасный приговор, удивленно глянул на друга из своей пуховой крепости. — Ты уверен? — переспросил он. — Во всяком случае, Лита о тебе и думать забыла, — кивнул Эмиель, ласково почесывая кота под подбородком. Граф щурился и урчал так, что ровный утробный гул переходил почти в хриплый рык. — Она считает, что ты потерял свой ксеновокс в каком-то доме терпимости, хоть и злилась на тебя за то, что ты не предупредил ее о готовящихся событиях. — О каких таких событиях? — поинтересовался Лютик. Новость была, должно быть, хорошей, но он понял вдруг, что чувство определенности не принесло никакого облегчения, даже напротив — все еще сильнее запутало. Прежде виконт мог списывать свое состояние на победившую чародейское проклятье старость, но теперь тяжесть на сердце, пустоту в душе и серость мира вокруг объяснить было решительно нечем. — Этого Лита мне не сказала, — ответил Регис, — но от одного из своих воронов я узнал, что в Аэдирне происходит что-то поистине исторического масштаба. — Из Аэдирна меня выдворили, — напомнил Лютик и, сев повыше, призадумался на миг, — наверно, именно потому, что эти события исторического масштаба должны были оставаться тайными. И в них, судя по всему, была замешана Филиппа. Ты не можешь попросить своего ворона проследить за ней? Ведь именно эта тайна едва не загнала Людвига на тот почти голый раут Детлаффа. — О, нет, — поднял руки Регис, — мои бедные птицы опасаются приближаться к Филиппе. Да и мне не хотелось бы терять агентов ради информации, которую можно получить и другими, менее опасными способами. — Ну ладно, — Лютик, снова поймав себя на том, что дальнейший спор не имел смысла, откинулся на подушки. Регис поглядел на него с неподдельной тревогой. — Мой дорогой, с тобой что-то всерьез не так, — заметил он, подсаживаясь ближе и прижимая ладонь ко лбу Лютика, — ты не спросил меня ни о том, какие же способы я имею в виду, ни о том, что сказала Лита насчет маленького Эрете. Неужто тебе совсем неинтересно? — А ты, стало быть, пришел меня подразнить? — Лютик лениво отвел его руку в сторону, — честно признаюсь — причины, по которым Лита запретила Детлаффу видеться с Вигго, меня совершенно не касаются. А Филиппа… пусть Людвиг сам с ней разбирается, ко мне это тоже не имеет отношения. — Плохо дело, — покачал головой Эмиель, замолчал ненадолго, потом, аккуратно ссадив с колен недовольно мякнувшего кота, решительно встал, — раз проклятье ни при чем, значит, дело в чем-то другом. Вставай, одевайся — я постараюсь тебе помочь. — Зачем? — воспротивился Лютик — впрочем, без особого жара в тоне, — оставь меня, дай умереть в комфорте и тишине. — Затем, что я — ученый, — пояснил Регис, широкими шагами направляясь за ширму, где скрывался набор для умывания. Теплую воду, как и каждый день, исполнительные слуги принесли еще рано утром, но сейчас она, конечно, уже успела остыть, — и мне интересно знать, какая сила, кроме обычных магических ритуалов, способна подавлять действие твоего проклятья. А, очевидно, именно это и происходит. Противиться настойчивой помощи друга было бы куда сложнее, чем просто подчиниться его усилиям, и Лютик нехотя встал, а после теплой ванны, которую Регис попросил для него наполнить, и полного бокала ледяного Фьорано даже вновь почувствовал себя человеком. В зеркале, однако, отражался все тот же невзрачный господин средних лет, что и накануне, и виконту пришлось отвернуться, не успев толком привести волосы в порядок, чтобы не разбить вероломное стекло от отчаяния. — Сегодня в Академии наук проходит последний день Северной научной ассамблеи, — сообщил Регис, когда Юлиан закончил, насколько это было возможно, приводить себя в порядок, — а это значит, что вечером состоится традиционный бал в Алом зале. — И именно там ты предлагаешь мне лечиться от тоски? — с сомнением поинтересовался Лютик — принесенная другом бутылка Фьорано отчего-то уже наполовину опустела, — что может быть скучнее, чем праздник в ученой среде? Если бы я хотел послушать шутки про то, почему молекула переплыла Понтар, я бы остался в Оксенфурте. — Твоя проблема, мой друг, в том, что ты, получая каждый год приглашения на Северную ассамблею, как действующий член-корреспондент Реданской Академии Наук, постоянно их игнорировал, — заметил Регис с усмешкой, — а приди ты хотя бы на один закрывающий бал, знал бы, что участие в нем принимают не только и не столько ученые, а скорее те, кто хочет сойти за человека, заинтересованного наукой, но недостаточно образован, чтобы участвовать в научных конференциях. Я говорю о чародейках Ложи, знатных вельможах, министрах и их женах. Он разве что не подмигнул ему от удовольствия, видимо, считая свой намек невероятно остроумным. Лютик снисходительно улыбнулся. — Считаешь, соблазнение министерских жен и чародеек Ложи вернет меня в колею? — уточнил виконт, и Регис удовлетворенно кивнул. — Я слышал, граф фон Базан недавно женился на девице втрое моложе себя, — понизив голос, поведал он, — а любовников своей предыдущей супруги, как и ее саму, он заставил участвовать в охоте на людей в своих угодьях. — Чушь, — отмахнулся Лютик. — Кто знает…- таинственно отбрил Регис, и виконт вынужден был с ним согласиться — если идея проверить пугающие слухи и не будила в нем прежней страсти, то по крайней мере призрак любопытства все же встрепенулся в душе, и Юлиан решил рискнуть и последовать совету друга. Регис не соврал — Алый зал, в котором традиционно проводились все значительные торжества, был полон под завязку, и ученой публики здесь собралось при том не так уж много. Остальные гости — разодетые, напомаженные и благоухающие — и впрямь были теми же самыми людьми, что ходили на все королевские балы. В этой толпе Лютик так и не увидел Филиппы, и был даже рад этому. Регис, одержимый идеей толкнуть его в очередное опасное приключение, непременно настоял бы на том, чтобы они вызвали Госпожу Сову на откровенный разговор. А сам виконт ничего подобного делать не хотел. На несколько первых танцев он никого не спешил приглашать, просто стоял в стороне и наблюдал за сходившимися и расходившимися, то и дело рассыпавшимися на пары колоннами гостей. Однако вскоре распорядитель бала объявил Третогорский вальс, и Лютик, решивший наконец рискнуть и протянуть руку хорошенькой, как альп, Юстинии фон Базан, замер на полушаге. Воспоминание обрушилось на него так внезапно, словно сорвавшийся с покатой крыши ком тяжёлого снега. Музыка ли была тому виной, атмосфера праздника или что-то еще, но Лютик почти воочию увидел себя самого несколько лет назад на Йульском балу в Нильфгаарде. То было первое официальное торжество после долгого траура, в который погрузилась Империя по случаю кончины Императора Эмгыра. Придворные и заморские гости, уставшие от показной скорби, веселились так, словно до этого дня не побывали ни на одном балу. Даже Лита, с которой Лютик оказался в паре во время Гранд-марша, выглядела непривычно веселой и расслабленной. Виконт знал — чародейка нехотя давала свое согласие на пышное празднование Йуле, подумывала ограничиться скромным приемом, но в конце концов поняла, что нильфгаардцы, давно оплакавшие старого Императора, жаждали получить надежду, что жизни их, как и благополучие всей Империи, после смерти Эмгыра не закончились. И лишь одному человеку на этом празднике было отказано в веселье. По традиции, нильфгаардские вдовы целый год после кончины супругов не должны были показываться в обществе, а, если уж являлись на приемы и балы, никто не смел приглашать их на танцы. Дамы, не успевавшие за этот год заново выйти замуж, так и оставались париями, к которым в свете относились с почтением и жалостью, но без интереса. Рия вар Эмрейс, презиравшая традиции Империи, разрушавшая их вне стен дворца, оказавшись посреди представителей высшего света, словно потерялась, и ей, прежде так любившей танцы и развлечения, только в них видевшей радость, пришлось остаться в стороне от общего ликования. Рии, казалось, жестоко напомнили, что, пусть Империя без Эмгыра и могла еще как-то выкарабкаться из ямы и продолжать процветать, для нее, безутешной вдовы, жизнь была окончена, и с тем же успехом она могла бы лечь в гроб супруга и упокоиться вместе с ним. Лютик пригласил ее на Третогорский вальс. Решительно пересек бальный зал под завороженными взглядами толпы, протянул прекрасной вдове руку с учтивым поклоном, и та, помедлив мгновение, улыбнулась ему — и приняла приглашение. С тех пор они почти не расставались, и, если Лютику необходимо было покинуть Нильфгаард — чтобы раздобыть сведения для компании «Эмрейс и сын» или прочитать лекцию в Оксенфурте — он писал Рии длинные письма каждый вечер их разлуки, хотя некоторые из них прибывали в столицу Империи позже его самого. Сейчас воспоминание о том вечере оказалось таким живым и ярким, что Лютику на миг показалось — в толпе гостей, у дальнего ряда колонн, он заметил одинокую фигуру, облаченную в простое темное платье, со скорбно склоненной белокурой головой. Он ринулся к ней через зал, едва не выкрикнул заветное имя, но вовремя одернул себя — видение рассыпалось, оставив его стоять дурак-дураком посреди зала с протянутой рукой под изумленными — и странно сочувственными — взглядами гостей. Подоспевший Регис, издалека заметивший случившийся конфуз, аккуратно приобнял друга за плечи и повел прочь из зала, через высокие витражные двери на промерзшую открытую террасу. Ледяной воздух немного отрезвил Лютика, и виконт, склонив голову, тяжело вздохнул. — Думаю, сегодня от меня мало толку, — заявил он, — в конце концов, я ведь проклят, и, должно быть, мне остается дождаться, что проклятье сработает так, как было задумано — сведет меня в могилу. Регис, заглянув ему в глаза, лишь грустно покачал головой. Они собирались уже возвращаться в зал, когда Лютик вдруг заметил одинокую фигуру, скрючившись, прислонившуюся к перилам террасы. Он взглядом указал на нее Регису, и тот, быстро пожав плечами, вместе с виконтом двинулся к незнакомцу. — Вы совсем закоченеете, уважаемый, — подойдя почти вплотную, заметил Эмиель, и фигура подняла голову и оглянулась. Лютик, как ни странно, тут же узнал незнакомца. — Мастер Реаринн! — воскликнул он с искренним удивлением, — вот уж не думал вас тут встретить! Эльф-археолог был, очевидно, довольно пьян и почти не замечал холода. Подошедших к нему гостей он узнал далеко не с первого взгляда. — Мастер Леттенхоф, мастер Регис, — Реаринн попытался расправить плечи, принять более приличный вид, но сразу бросил эту затею, — добрый вечер, — эльф икнул и снова опустил глаза в полупустой бокал, уже покрывшийся инеем. — Пойдемте в зал, — предложил Эмиель приветливо, игнорируя плачевный вид собеседника, — мы же тут совершенно окоченеем, — ему самому окоченеть, конечно, вовсе не грозило, но вампир великодушно сделал вид, что зябко поежился. — Ах, оставьте, — хнычущим голосом ответил Реаринн, — я оплакиваю крах моих исследований. К чему мне жить, если даже братья-эльфы разрушают великое эльфское наследие! Регис и Лютик быстро переглянулись — виконт кивнул, точно прочел мысли друга, и тот, ухватив обоих собеседников за руки, рассыпался дымом вместе с ними, и через пару мгновений все трое уже оказались в тепле Регисовой лаборатории. Вампир, не слушая удивленных возражений археолога, усадил того на стул поближе к очагу, забрал обледенелый бокал из его скрюченных рук и заменил его небольшой откупоренной бутылкой с прозрачным зельем жизни — своей знаменитой настойкой. Реаринн покорно сделал глоток, крякнул от неожиданности, зажмурился, но через пару мгновений приложился к горлышку снова. — За этим столом существует традиция, — заметил Лютик, усаживаясь на стул рядом с археологом, — никто ничего не держит в себе. Так что, дорогой коллега, рассказывайте, кто так вероломно покусился на великое эльфское наследие. — О, мастер! — взгляд Реаринна уже поплыл, но виконт знал — прежде, чем сбить с ног, Регисово пойло здорово прочищало мозги, и собирался воспользоваться этой краткой паузой между двумя стадиями чужого опьянения. — Уверен, вы-то меня поймете. Вам ведь известно, что меня пригласили в Венгерберг, чтобы проводить раскопки древнего эльфского памятника — прекрасного образчика исчезнувшей культуры, и, только приступив к делу, я понял, что эльфу, позвавшему меня, совершенно наплевать на это самое наследие. Он намеревался использовать восстановленный нами портальный зал, чтобы захватить власть в Аэдирне, а теперь, когда у него ничего не вышло, должно быть, велит все там разрушить… Или, что еще хуже, забросит раскопки, и чудесные мраморные порталы, колонны и залы вновь порастут быльем… Регис слушал Реаринна с неподдельным пристальным вниманием. — Для чего Иорвету понадобилось реставрировать портальный зал Ушедших? — поинтересовался он как бы между прочим. — Для того, чтобы чародейки Ложи смогли присоединиться к мятежу, само собой, — отмахнулся Реаринн, — глупейшая идея — и не сработала к тому же. Кристаллы, которые нам прислали из Третогора, сразу перегорели, а чего еще было ждать? Я ведь не чародей — я ученый! — Магдалена из Понт Ваниса должна была помогать вам, — вмешался Лютик, мысленно достраивая все детали мозаики, — не так ли? — Да, но она не прибыла в назначенное время, — качнул головой Реаринн, — и что я мог поделать? Мне не дали даже закончить исследование, я только и успел, что зарисовать особенно яркие орнаменты, но разве этого достаточно? — Для статьи в Вестнике Академии — вполне, — подбодрил его Регис, но эльф лишь тихо застонал. — Вам бы, мастер Регис, все о статьях думать, — заявил он, — оно и видно, что вы не историк. А мне же важно не просто описать находку, но сохранить ее! А кому будет дело до древних развалин, когда в стране произошел переворот? Они поговорили еще немного, пока у Реаринна не начал окончательно заплетаться язык, и под конец Лютик сказал Регису, косясь на безжизненное тело археолога: — Если Филиппа узнает, что он раскрыл нам государственную тайну, она его со свету сживет. — Это точно, — подтвердил Эмиель со вздохом, — придется нам пока припрятать его, от греха подальше. Думаю, отнесу его в Лан Эксетер — ковирские правители обращаются с наследием куда бережнее, если разобраться. Но зато мы раскрыли тайну. Разве не замечательно? Вампир посмотрел на Лютика с такой надеждой, что виконту стало ужасно неловко признаваться другу, что тайна эта давно перестала его интересовать. Да, в этой истории все встало на свои места. Уловка с ксеновоксами сыграла свою роковую роль, и Филиппа, желавшая, видимо, оказав помощь мятежникам в Аэдирне, в будущем предъявить счет новому свободному королевству нелюдей, не смогла присоединиться к перевороту. Чтобы скрыть свое участие в чем-то столь крамольном, она и отвлекала внимание любопытного наследника, не пускала его в дела, могущие повлиять на его репутацию. Обо всем этом, впрочем, Людвигу знать, пожалуй, не следовало. По крайней мере, просвещать его точно должен был не Лютик. — Замечательно, — наконец покладисто подтвердил он, не надеясь, что проницательный друг ему поверит. На следующий день, однако, когда мастер Реаринн был уже далеко от опасной столицы, Лютик узнал, что совершенно не вовремя накануне покинул ученое торжество, и пропустил самое главное событие вечера. Вскоре после их ухода в Алый зал явился Его Величество король собственной персоной и объявил, что снимает с себя полномочия и отрекается от престола в пользу своего сына. Публика, впрочем, встретила это известие без особого удивления. Виктор давно начал готовить Реданию к своему уходу — в последнее время редко появлялся в обществе, не проводил аудиенций и не верховодил на парадах, отрядив большую часть обязанностей своему наследнику. Людвига любили, и смена правителя должна была пройти для Редании безболезненно и гладко. Коронацию, однако, казалось, намеревались провести в ужасной спешке — и Регис, сообщивший Лютику все эти новости, подозревал, что дело тут нечисто. — Три дня — слишком мало, чтобы организовать такое важное событие, — говорил он задумчиво, и виконт изо всех сил изображал любопытство, — обычно на подготовку уходят недели, а то и месяцы. Войны сейчас нет, Виктор не выглядит так, будто собирается умирать, а в законности притязаний Людвига никто не сомневается. Разве все это не странно? — Странно, — подтвердил Лютик, разглядывая в зеркале новые седые пряди — шевелюра его вскоре сможет посоревноваться в белизне с Геральтовой, и ему для такого эффекта не пришлось даже проходить Испытание Травами. Регис, безусловно, также замечавший изменения в друге, догадавшийся, что все его усилия пока что шли прахом, изо всех сил пытался приободрить Лютика. Или, что скорее всего, разгадать новую научную загадку. За день до знаменательной даты виконту пришло личное приглашение от Людвига. Принц все еще не показывался у него на пороге, но на сей раз этому было вполне приемлемое объяснение — юноша готовился к коронации. В приглашении Людвиг просил Лютика поучаствовать в традиционной протокольной церемонии в качестве представителя научного сообщества — того, кто должен был подносить юному королю ключ от Оксенфуртской Академии и Хранилища. Скрепя сердце, Лютик написал письмо с отказом. Он был вовсе не уверен, что к моменту начала церемонии сможет в ней поучаствовать — тяжесть непонятной тоски росла с каждым часом, и виконту не хотелось из-за своей слабости подводить молодого наследника и портить ему праздник. Потому честь подносить церемониальные ключи досталась незнакомому Лютику профессору с кафедры философии. Регис говорил, что тип этот отличился тем, что подготовил программу государственной идеологии и «прославлял Реданию» направо и налево. Остальные участники Поднесения Даров тоже были едва ли известны обоим друзьям. Стоя в толпе гостей, наблюдавших за церемонией, Лютик видел, как сперва к одетому в простую белую рубаху Людвигу вышел седовласый генеральского вида здоровяк в красном реданском доспехе, неся на вытянутых руках перевязь с церемониальным мечом Гневающимся. — Наместник Каэдвена, — шепотом прокомментировал Регис, пока генерал произносил свою часть торжественных слов, — после того, как Томаса Миньоля сняли с должности и сослали, было принято решение поставить во главе провинции кого-то более… благонадежного. Следом за философом, подавшим ключ, к юноше вышел человек, представлявший собой реданский народ и несший золотую державу. На взгляд Лютика, этот господин мало чем походил на обычного крестьянина — речь у него была четкая, словно специально поставленная, лицо — ясное и чистое, совсем не загорелое, а руки — без единой мозоли. — Показушники, — шепнул он Регису, и тот тихо фыркнул. Тяжелый скипетр, увенчанный белым орлом, будущему королю подавала, разумеется, сама Филиппа. Лютик, давно ее не видевший, так и не сумевший с ней поговорить, удивился, какой довольной выглядела чародейка, поднося регалию юноше, какая гордость светилась в ее глазах, словно не было той досадной неприятности, что помешала Филиппе получить рычаги влияния в Аэдирне, словно все шло ровно по плану, ею же и придуманному. Может быть, Госпожа Сова радовалась тому, что коронация нового короля — первого потомка Виктора, пришедшего к власти довольно сомнительным образом — окончательно утверждала легитимность их династии. А, может быть, она и впрямь любила этого легкомысленного мальчишку, которого столько лет пестовала, учила и воспитывала. Корону на голову Людвигу возложил, разумеется, его отец, и юноша, взойдя по ступеням трона, замер, обернувшись к толпе, окинул собравшихся быстрым веселым взглядом, а потом уселся на трон под ликующие возгласы «Да здравствует король!», разнесшиеся со всех сторон. И Лютик тоже нашел в себе силы выкрикнуть приветствие. Виконт многое бы отдал за то, чтобы вместо приема по случаю коронации отправиться в свои покои и снова предаться тяжелому унынию, или хотя бы упиться до беспамятства в обществе Региса, но совесть не позволила ему так просто удалиться. Людвиг все же был его другом. С небольшого отдаления Лютик наблюдал, как юного короля поздравляли его родители и сестра. Анаис — цветущая, как темерский жасмин, прекрасная в простом голубом платье — обняла сына как-то скованно и прохладно, тут же отстранилась и отступила на шаг. И пока Лилия висела на шее у брата, Лютик шепнул стоявшему рядом вампиру: — До меня доходили слухи, что Ани чуть ли не при смерти. А гляди ж ты — цветет и пахнет. — А это не Анаис, — тихо ответил ему Регис, и в тоне его снова звучала уже знакомая и набившая Лютику оскомину интрига, — заклятье Кейры держится отлично и может обмануть кого угодно, даже Филиппу. Но ты прав — она цветет и пахнет — совсем не так, как настоящая Анаис. Меня не обманешь, — и он красноречиво щелкнул себя по носу. Лютик пристальней посмотрел на регента, сцепившую руки перед собой и державшуюся рядом с улыбающимся Виктором, как преданная служанка при госпоже, и покачал головой. — Интересно, — пробормотал он, не найдя в себе ни проблеска интереса. — Правда же? — обрадовался Регис, — не хочешь попытаться раскрыть еще и эту тайну, раз предыдущая оказалась такой простой? Лютик вздохнул. На сердце у него было пусто и холодно. — Нет, друг мой, — ответил он едва слышно, — не в этот раз. В этот момент Людвиг, наконец отцепивший от себя сестру, обратил свой королевский взор прямо к их углу и воздел длань. — Профессор Леттенхоф! — объявил на весь зал король, — мой добрый друг почтил нас своим визитом. И, хоть он и не смог участвовать в церемонии, я хотел бы попросить его спеть для моих гостей. Лютик сделал короткий шаг навстречу юноше. Здесь, все в том же Алом зале, видевшем столько торжеств и панихид, собрались, пожалуй, все те, кого в Редании и дружественных королевствах можно было считать достойной публикой. Здесь были и ценители, и друзья, и даже завистники, люди, способные оценить мелодию и слова, способные прочувствовать глубину баллады, готовые выслушать и пропустить ее через себя. Еще один шаг — быстрый прислужник подоспел к Лютику и вложил ему в руки лютню — с первого прикосновения было понятно, что ее любовно и тщательно настроили, и звуки она должна была издавать чистые и правильные. Людвиг смотрел на него с надеждой, и виконт начал уже воспроизводить в памяти строки, которым так и не суждено было пока дождаться своих слушателей, а сейчас для них был самый подходящий момент. — Увы, Ваше Величество, — проговорил Лютик, поравнявшись с королем и протягивая ему инструмент. Голос виконта, словно подстроившись под его ложь, зазвучал надтреснуто и хрипло, — я потерял голос, выпив слишком много ледяного вина на научной ассамблее. Да простят меня славные гости и вы, мой дорогой друг, но я не могу. Людвиг, окинув Лютика сочувственным печальным взглядом, принял лютню из его рук, прошептал одними губами «Прости», и виконт наконец понял, что ему пора уходить. Проклятье действовало. В темноте пустых покоев Лютика поджидала она — многоликая и бестелесная, та, от кого он привык сбегать, та, что всегда шла по пятам. И он, почти с облегчением, почти с радостью, на сей раз шагнул к ней навстречу. Там, за гранью небытия, там, куда давняя подруга должна была на сей раз его увести, Лютика не ждал никто. Он — привыкший делить свое одиночество, но не побеждать его, держать на коротком поводке свою печаль, но не давать ей волю — понял вдруг, что та, кого он хотел бы увидеть за этой гранью, ему не обрадуется. Он отпустил ее — в объятия того, кого она действительно любила, а сам — остался один на один с пустотой. В неясном сумраке зашевелилась, выгнувшись, мохнатая тень. Лютик медленно приблизился к кровати, присел на край, и кот, вдруг словно разглядевший ту, что ждала виконта так долго, зашипел, прижав уши, а потом, вспрыгнув Лютику на колени, принялся тереться о его подбородок. — Хочешь, — внезапно для самого себя проговорил виконт, гладя Графа по спине, — я спою для тебя? Я знаю — ты скорбишь не меньше моего. Кот, точно поняв его слова, потоптавшись, улегся ему на колени, и Лютик, помедлив мгновение, запел вполголоса: — Она была, как свет, как отблеск лета, Как взмах руки над клавишами. Мне Теперь брести вперед, не видя света, Она угасла — как звезда во мгле. — он почувствовал вдруг что-то непередаваемо странное. Словно ледяные цепи, сковавшие его сердце, вздрогнув, начинали лопаться. Кот, поднявшись на коленях Лютика, прижался лапами к его груди, вытянул шею и начал шершавым языком слизывать что-то с его щек. — Она была, как сталь клинка, упряма, Чиста, как слезы, что пролью по ней, Недосягаема была, как купол храма, Была чужой — и все-таки моей, — Лютик никогда никого не оплакивал. За его несправедливо долгую жизнь, ему не раз приходилось терять близких, но он не проронил ни слезинки ни уходя из отчего дома навсегда — изгнанный и посрамленный, лишенный всего, чем владел, ни расставаясь с теми, кого считал любимыми, ни хороня друзей. Он не горевал даже тогда, когда самого близкого его человека, смертельно раненного, уносили на Остров Яблонь, и туманное будущее еще не открылось перед Лютиком, чтобы обещать новую встречу. Он никогда не горевал, и теперь горячие слезы на щеках были пролиты, казалось, по всем тем, кто раньше заслужил их. И по той единственной, кого теперь он осмелился оплакать по-настоящему. — Она смеялась — от моих ли виршей, Иль от того, что в дерзости своей Осмелился ее любить — я слышал, Как замирало сердце рядом с ней, — разгадка оказалась такой простой и такой прежде недостижимой. Лютик позволил себе переступить ту опасную, грозящую пустотой забвения грань печали, за которой светлое вдохновение от былых встреч, легкомысленные осколки воспоминаний, убежденность, что хранить в памяти следовало только хорошее, а от всего плохого — бежать, как от чумы, обращались настоящей чистой тоской. И эта тоска теперь овладевала им до конца. Лютик закрыл глаза. — Она исчезла в белизне рассвета, И я, ошеломленный тишиной, Сказал: Прости, мой свет, мой отблеск лета. Ушла навек, чтоб вечно быть со мной. Последняя строчка отзвучала в тишине комнаты, и Лютик, приоткрыв тяжелые от слез веки, посмотрел на вновь примостившегося на его коленях Графа. Кот тихо урчал, прижавшись теплым боком к его животу, а на сердце у виконта впервые за очень долгое время — пожалуй, впервые с той страшной ночи, когда Рия сделала свой последний вздох, было светло и легко, как прежде. — Ну что, друг мой, — прошептал Лютик, погладив кота по спине, — не пора ли нам навстречу новым неприятностям?