Я обязательно должен написать твой портрет, Пак Чимин

Воздух в комнате был тяжёлым, пропитанным запахом дорогого табака и воска от горящих свечей. Чимин стоял на пороге, чувствуя, как деревянный пол под его ногами превращается в зыбкую почву. Тэхён смотрел на него с выражением, которое невозможно было прочитать — ни злобы, ни торжества, только странная, почти клиническая отстранённость. — Садись, — сказал Тэхён, указывая на кресло напротив камина. — Разговор будет долгим. Чимин не двинулся с места. Его пальцы вцепились в лямку потрёпанной сумки, словно она могла стать якорем в этом тонущем мире. — Зачем ты это делаешь? — голос прозвучал глухо, почти шёпотом. — Что я тебе сделал? Тэхён медленно прошёлся по комнате, проводя пальцами по спинкам стульев, по краю массивного письменного стола. Каждое его движение было выверенным, почти театральным — актёрская школа давала о себе знать. — Ты ничего мне не сделал, — ответил он, остановившись у камина. Огонь бросал на его лицо подвижные тени, делая его похожим на античную маску — красивую и пугающе безжизненную. — Ты просто оказался не в том месте не в то время. Или, если быть точным, ты оказался рядом с тем, кто мне нужен. Чимин почувствовал, как по спине пробежал холод. Он знал этот взгляд. Видел его раньше — у других людей, в других обстоятельствах. Взгляд собственника, который не привык слышать слово «нет». — Ты про Чонгука, — сказал он, и это было не вопросом. Тэхён улыбнулся — коротко, без тепла. — Проницательный. Я ожидал от тебя меньшего. Но, судя по досье, ты умеешь читать людей. Профессиональная деформация, не так ли? Удар пришёлся точно в цель. Чимин побледнел, но не отвел взгляда. — Моё прошлое не имеет значения. — Имеет, — перебил Тэхён, резко разворачиваясь. В его голосе впервые прозвучала сталь. — Имеет, потому что ты — грязь. Ты — человек, который продавал себя за деньги, который должен криминальным группировкам, который принёс в жизнь Чонгука свою испорченность, свои долги, свою никчёмность. Ты думаешь, он этого заслуживает? Каждое слово падало на пол тяжёлыми камнями. Чимин стоял, не двигаясь, только его пальцы сильнее сжали лямку сумки — так сильно, что побелели костяшки. — Ты ничего не знаешь, — тихо сказал он. — Ни обо мне, ни о нём. — Я знаю достаточно, — Тэхён сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Теперь они стояли так близко, что Чимин мог разглядеть золотые искорки в глазах напротив — тёплые на вид, но абсолютно холодные внутри. — Я знаю, что ты сбежал из Пусана, потому что твоя семья от тебя отказалась. Знаю, что ты три года работал на людей, которым платят за то, чтобы закрывать глаза на то, чем занимаются такие, как ты. Знаю, что ты задолжал тридцать тысяч долларов, и что эти деньги никогда не выплатишь честным трудом. И знаю, что сейчас ты готов пойти на это снова — ради того, чтобы защитить Чонгука. Он замолчал, давая словам осесть. — Только вот ирония в том, Чимин-ши, — продолжил Тэхён, и его голос стал мягче, почти сочувственным, — что ты защищаешь его от меня, а я — единственный, кто может дать ему всё. Я — деньги, связи, будущее, имя в истории искусства. А ты можешь дать ему только проблемы и стыд. Ты действительно думаешь, что твоя любовь стоит того, чтобы тащить его на дно? Чимин молчал. Он смотрел на огонь в камине, на танцующие языки пламени, которые лизали поленья, превращая их в пепел. Ему вдруг показалось, что он сам — одно из этих поленьев. Его жизнь медленно сгорала, оставляя после себя только серую золу. — Я уйду, — сказал он наконец. Голос был ровным, безжизненным. — Я возьму билет до Пусана, как вы и хотели. Я исчезну из его жизни. Вы получите то, что хотели. Тэхён покачал головой. — Недостаточно. Чимин поднял глаза. — Что значит «недостаточно»? — Если ты просто уедешь, он будет тебя искать. Ты же знаешь Чонгука — он упрямый, как чёртов бык. Он перевернёт весь Сеул, найдёт тебя в Пусане, притащит обратно, и мы окажемся там же, где и начали. Нет, Чимин-ши. Нужно, чтобы он сам захотел забыть тебя. Тэхён подошёл к столу, взял конверт из плотной бумаги и протянул его Чимину. — Здесь пятьдесят тысяч долларов. Этого хватит, чтобы покрыть твой долг полностью и начать новую жизнь где-нибудь подальше. В другой стране, если захочешь. Я не жадный. Чимин не взял конверт. Он смотрел на него, как на ядовитую змею. — А что взамен? — Взамен, — Тэхён сделал паузу, наслаждаясь моментом, — ты напишешь ему письмо. Честное письмо. Расскажешь, кем ты был на самом деле. Расскажешь, что всё это время врал ему. Расскажешь, что твоя нежность, твоё внимание, твоя дружба — всё было частью плана. Что ты охотился за его деньгами и связями. — Это ложь! — вырвалось у Чимина. Впервые за весь разговор его голос дрогнул. — Я никогда... Я не... — Я знаю, что это ложь, — перебил Тэхён спокойно. — Но Чонгук — не я. Он поверит. Потому что правда — она иногда страшнее лжи. Правда в том, что ты — бывший проститут с долгами и сломанной жизнью. Это он сможет принять. Это он сможет простить. Чонгук — хороший человек. Слишком хороший. Тэхён приблизился почти вплотную, и теперь Чимин чувствовал запах его парфюма — дорогой, терпкий, с горьковатыми нотами пачули. — А вот ложь о предательстве — это то, что он не простит никогда. Он ненавидит ложь, Чимин-ши. Он ненавидит, когда его считают глупым. И если ты скажешь ему, что всё это время играл роль, он вычеркнет тебя из своей жизни сам. Без сожалений. Без поисков. Я знаю его. Чимин закрыл глаза. В тишине комнаты было слышно, как потрескивают дрова в камине. Где-то далеко, за окнами, шумел ночной Сеул — миллионы жизней, миллионы историй, и все они продолжались, не замечая этой маленькой комнаты, этого маленького человека, который стоял на краю пропасти и выбирал, как именно упасть. — А если я откажусь? — спросил он. Глаза открыл, и в них больше не было страха. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. Тэхён вздохнул, как учитель, которому надоело объяснять очевидные вещи нерадивому ученику. — Если ты откажешься, то завтра утром твой друг Чон Чонгук получит полное досье на Пака Чимина. С фотографиями. С именами клиентов. С адресами, где ты работал. И к досье будет приложена записка от тебя — или, по крайней мере, от человека, который назовётся твоим именем. С извинениями за то, что ты его использовал. Он замолчал, давая словам осесть. — Разница лишь в том, Чимин-ши, что в первом случае ты сохранишь лицо. Ты будешь тем, кто признался сам. А во втором — ты станешь трусом, которого разоблачили. Чонгук — художник. Он ценит честность, даже если она жестока. Выбери, как он будет тебя помнить. Чимин стоял, глядя на конверт, который так и остался лежать на столе. Пятьдесят тысяч долларов. Цена его молчания. Цена его лжи. Цена свободы, которую он так и не научился ценить. — Ты дьявол, — сказал он тихо. Тэхён улыбнулся — впервые за вечер искренне, почти весело. — Нет, Чимин-ши. Дьявол — это тот, кто соблазняет человека тем, чего тот хочет. А я соблазняю тебя тем, чего ты боишься. Это большая разница. Он взял со стола ручку и блокнот с плотной, дорогой бумагой, положил их перед Чимином. — Пиши. Я подожду. Чимин опустился в кресло. Ручка казалась чужой в его руках — слишком тяжёлой, слишком холодной. Он смотрел на чистый лист, и в голове не было ни одной мысли. Только тёмные волосы, горящие на закате. Только тонкие пальцы, сжимающие карандаш. Только голос, сказавший ему тем вечером: «Ты красивый. Очень». — Я не знаю, как это сделать, — прошептал он. — Напиши правду, — посоветовал Тэхён, стоя у окна и глядя на огни города. — Но не свою правду. Его. Напиши то, что заставит его ненавидеть тебя. Чимин поднял ручку, и строчки сами собой начали ложиться на бумагу. Он писал о том, как «случайно» оказался в парке в тот вечер. О том, как «узнал» о состоятельной семье Чонгука. О том, как долг толкнул его на отчаянный шаг — соблазнить богатого, талантливого мальчика, который так явно нуждался в чьём-то тепле. Каждое слово было ножом. Каждая фраза — предательством. Он писал и чувствовал, как внутри что-то умирает. Медленно, мучительно, без права на воскрешение. Закончив, он отложил ручку и отодвинул блокнот, не перечитывая. Тэхён подошёл, взял лист, пробежал глазами. — Хорошо, — сказал он после долгой паузы. — Достаточно убедительно. У тебя талант, Чимин-ши. Жаль, что ты не использовал его в более благородных целях. Он положил письмо в конверт, добавил туда пачку наличных и запечатал сургучом. — Завтра утром это будет доставлено Чонгуку. А ты сядешь на поезд до Пусана, как и планировал. Билет у тебя уже есть. Денег хватит, чтобы начать всё заново. Я позабочусь, чтобы твой долг был списан. Ты свободен. Чимин поднялся. Ноги не слушались, словно были налиты свинцом. Он взял свою старую сумку — единственное, что осталось от прежней жизни — и направился к двери. — Постой, — окликнул его Тэхён. Чимин замер, не оборачиваясь. — Знаешь, что самое страшное во всей этой истории? — голос Тэхёна звучал задумчиво, почти философски. — Я ведь мог бы просто купить его. Завалить деньгами, подарками, обещаниями. Я пробовал. Он не купился. Я мог бы запугать тебя, заставить исчезнуть силой. Тоже вариант. Но я выбрал этот путь — твой собственный выбор. Потому что так правильно. Так честно. Ты сам отказываешься от него. Твоими руками. Твоими словами. Твоей ложью. Чимин медленно повернулся. В глазах его стояли слёзы, но ни одна не скатилась по щеке. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Я ухожу не потому, что ты меня заставил. Я ухожу, потому что ты прав. Тэхён удивлённо приподнял бровь. — В одном ты прав, — продолжил Чимин. — Я не могу дать ему ничего, кроме боли. Моё прошлое — это груз, который я не имею права на него вешать. Мои долги — это не его проблема. Моя жизнь — это грязь, в которой он задохнётся. Ты не заставил меня уйти, Тэхён-ши. Ты просто показал мне то, что я и так знал, но боялся признать. Он сделал шаг к двери и остановился. — Но запомни. Я ухожу, потому что люблю его. По-настоящему. А ты... — он посмотрел на Тэхёна долгим, тяжёлым взглядом, — ты остаёшься. И ты никогда не сможешь дать ему то, что давал я. Потому что ты даже не знаешь, что это такое — любить кого-то больше, чем себя. Дверь закрылась за ним бесшумно. Тэхён остался один. Камин догорал, отбрасывая последние красноватые блики на стены. Он стоял, глядя на запечатанный конверт, и чувствовал странную пустоту внутри. План сработал. Чимин ушёл. Чонгук будет его ненавидеть. Всё шло идеально. Тогда почему ему казалось, что он только что проиграл что-то важное? Он взял конверт и положил его во внутренний карман пиджака. Завтра он сам отвезёт его Чонгуку. Завтра всё закончится. Тэхён подошёл к окну. Внизу, на тёмной улице, мелькнула маленькая фигурка в старой куртке. Чимин шёл, не оглядываясь, и его тень тянулась за ним по асфальту — длинная, одинокая, растворяющаяся в ночи. — Прощай, — прошептал Тэхён стеклу. И ему показалось, что в отражении кто-то заплакал. Но, возможно, это была лишь игра света.

***

Он не спал всю ночь. Сидел в своём кресле у потухшего камина, перебирая в памяти каждую деталь их встречи. Слова Чимина застряли в голове, как заноза: «Ты даже не знаешь, что это такое — любить кого-то больше, чем себя». Тэхён думал о Чонгуке. О том, как тот впервые сказал «нет». О том, как он рисовал в парке, не замечая никого вокруг. О том, как он смотрел на Чимина — тем взглядом, который Тэхён так хотел заполучить для себя. Он представил, что будет завтра. Как придёт к Чонгуку, отдаст конверт, будет рядом, когда тот прочитает. Предложит плечо, утешение, дружбу. Постепенно заполнит пустоту, которую оставит Чимин. Станет единственным, кто поймёт, кто поддержит, кто не предаст. Это сработает. Должно сработать. Но в груди было пусто. Абсолютно, безнадёжно пусто. Тэхён закрыл глаза, и перед внутренним взором возникло лицо Чонгука. Не то, каким оно будет завтра — искажённое болью и гневом. А то, каким он видел его тем летним вечером в парке, когда рыжая голова покоилась на его плече. Лицо человека, который наконец-то перестал быть одиноким. «Я украл это у него», — подумал Тэхён, и мысль эта не принесла удовлетворения. Только странную, тоскливую тяжесть. На часах было четыре утра, когда он наконец закрыл глаза. Ему приснился Чонгук, стоящий у мольберта. Он рисовал что-то быстро, уверенно, и на холсте проступали знакомые черты — узкие глаза, пухлые губы, рыжие волосы. Тэхён подошёл поближе, чтобы рассмотреть, но рисунок вдруг начал расплываться, краски текли вниз, смешиваясь в грязное пятно. Чонгук обернулся, и на его лице не было ненависти. Там было только одно выражение: равнодушие. Самое страшное наказание, которое он мог получить. Тэхён проснулся в холодном поту. За окном занимался рассвет — бледный, серый, без единого проблеска солнца. Он встал, принял душ, оделся в безупречный костюм. Взял конверт и вышел из квартиры, даже не взглянув на своё отражение в зеркале. Впереди был день, который навсегда изменит три жизни.

***

Чонгук тоже не спал. Он сидел на полу своей мастерской, среди комков бумаги и пустых тюбиков из-под краски. Перед ним стоял мольберт с чистым холстом — тем самым, на котором он собирался написать портрет Чимина. Тот самый, о котором он думал в ту первую ночь, когда вернулся домой после встречи в парке. «Я обязательно должен написать твой портрет, Пак Чимин». Слова, которые стали клятвой. Которыми он измерял каждый свой день. Которые теперь казались насмешкой. Он провёл рукой по холсту. Грубая фактура, запах грунтовки, ожидание цвета. Но он не мог писать. Не мог даже взять кисть. Потому что Чимин уходил, и вместе с ним уходило то единственное, что заставляло его чувствовать себя живым. Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Встретимся в парке в 10 утра. Я расскажу тебе правду о Пак Чимине. Ты должен её знать». Чонгук смотрел на экран, и где-то глубоко внутри разрасталось чёрное, липкое предчувствие. Он знал, что это не принесёт ничего хорошего. Знал, что после этого утра его мир изменится навсегда. Но он всё равно встал, надел свою старую чёрную футболку, сунул в карман механический карандаш — на всякий случай — и вышел навстречу рассвету. Город просыпался. По улицам бежали первые машины, открывались двери кафе, пахло свежим хлебом и кофе. Мир продолжал жить, не замечая, что для кого-то он только что рухнул. Чонгук шёл в парк, и ему казалось, что он идёт на собственную казнь.

***

Парк встретил его сырой утренней тишиной. Деревья стояли неподвижно, воздух был прозрачным и холодным, как вода в роднике. На скамейке у пруда сидел Ким Тэхён. Рядом с ним на лавке лежал конверт из плотной бумаги, запечатанный сургучом. — Ты, — сказал Чонгук, останавливаясь в нескольких шагах. В его голосе не было удивления. Только усталость. Тэхён поднял голову. На его лице не было привычной улыбки. Он выглядел старше своих лет — бледный, с тенями под глазами, словно тоже не спал всю ночь. — Я, — кивнул он. — Садись. — Не хочу. — Тогда стой. Мне всё равно. — Тэхён взял конверт и протянул его Чонгуку. — Это от Чимина. Он просил передать. Чонгук не взял. Он смотрел на конверт, и внутри всё леденело. — Он мог бы передать сам. — Не мог. — Тэхён вздохнул, положил конверт на скамейку и откинулся на спинку. — Он уехал. В Пусан. Навсегда. Воздух стал плотным, как перед грозой. Чонгук почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Это ты его выгнал. Это было не вопросом. Тэхён встретил его взгляд спокойно, без тени раскаяния. — Я предложил ему выбор. Он сделал его сам. Прочитай письмо, Чонгук. Ты должен знать, кем он был на самом деле. Чонгук медленно опустился на скамейку, не сводя глаз с конверта. Пальцы дрожали, когда он взял его, сломал сургуч, вытащил сложенный лист. Он читал, и мир вокруг переставал существовать. Строчки плыли перед глазами. Чимин писал о том, как всё было подстроено. О том, как он узнал о семье Чонгука, о его деньгах, о его одиночестве. О том, что их встреча в парке была не случайной. Что каждая улыбка, каждое прикосновение, каждый разговор до поздней ночи — всё это было частью плана. «Я думал, ты будешь лёгкой добычей, — писал Чимин. — Богатый мальчик, который ненавидит всех, но так нуждается в любви, что готов поверить кому угодно. Я ошибался. Ты оказался слишком хорошим. Слишком настоящим. И это меня сломало. Я не могу больше врать тебе. Не могу смотреть в твои глаза и притворяться, что я достоин твоей дружбы. Я не достоин даже твоей ненависти. Прости меня. Забудь меня. Найди того, кто будет любить тебя по-настоящему, без грязи и лжи. П. Чимин» Чонгук перечитал письмо дважды. Трижды. Десять раз. Он искал в этих словах то, что знал наверняка — правду о том, каким был Чимин на самом деле. Каждый вечер в парке. Каждый рисунок. Каждая улыбка, которая заставляла его сердце биться быстрее. — Это ложь, — сказал он наконец. Голос был ровным, спокойным, почти безжизненным. — Всё это ложь. Тэхён удивлённо приподнял бровь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я художник, — Чонгук поднял глаза, и в них горел холодный, яростный огонь. — Я вижу больше, чем другие. Я вижу, когда человек врёт. Я вижу, когда человек играет роль. Я видел Чимина каждую секунду, каждую минуту, каждый день. И я знаю: он не врал. Никогда. Он встал, сжимая письмо в руке. — Это ты написал. Или заставил его написать. Но это не его слова. Его слова — это когда он говорил мне: «Ты странный, но мне хорошо с тобой». Его слова — это когда он просил нарисовать его. Его слова — это когда он сказал мне, что я первый, кто назвал его красивым. Чонгук сделал шаг к Тэхёну, и тот невольно отступил. — Ты думал, что я поверю в это дерьмо? Думал, что я такой же, как ты — слепой, жадный, готовый купить чужую жизнь за пачку денег? Тэхён побледнел. В его глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на страх. — Чонгук, послушай... — Нет, это ты послушай, — перебил его Чонгук. Голос дрожал, но не от слабости — от ярости, которую он сдерживал все эти годы. — Я ненавижу людей. Я ненавижу их за ложь, за жадность, за то, что они всегда хотят что-то взять. И ты — ты идеальный образец этого. Ты хотел меня? Получил бы? Ты думал, что меня можно купить? Запугать? Обмануть? Он подошёл вплотную, и теперь они стояли лицом к лицу — два человека, между которыми было не больше метра и целая пропасть. — Ты проиграл, Тэхён. Не потому, что я умнее или сильнее. А потому, что ты вообще не участвовал в этой игре. Я никогда не был твоим призом. Я никогда не был чьим-либо призом. Я просто человек, который наконец-то нашёл того, кто видит его настоящего. Чонгук разорвал письмо пополам, потом ещё раз, ещё, пока клочки бумаги не полетели на землю, смешиваясь с опавшими листьями. — Где Чимин? — спросил он. Тэхён молчал. — ГДЕ ОН? — закричал Чонгук, и этот крик разорвал утреннюю тишину, разогнал голубей, заставил редких прохожих обернуться. — Поезд на Пусан, — тихо сказал Тэхён. — Он уехал в шесть утра. Чонгук взглянул на часы. Половина одиннадцатого. Четыре с половиной часа. Поезд уже был в пути. Возможно, уже приближался к Пусану. — Если ты ему хоть что-то сделал, — сказал Чонгук, и в его голосе не было угрозы — только ледяная уверенность, — я найду способ уничтожить тебя. У меня нет денег. У меня нет связей. Но у меня есть руки и глаза. И я буду рисовать тебя каждый день, пока не передам то, что вижу. А я вижу пустоту, Тэхён. Полную, абсолютную пустоту. И люди это увидят. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Ноги несли его к выходу из парка, к дороге, к вокзалу, к Чимину. Тэхён остался сидеть на скамейке, глядя на клочки разорванного письма, которые ветер разносил по аллее. В груди было пусто. Совсем пусто. И в этой пустоте, как в тёмной воде, отражалось лицо Чонгука — не с ненавистью, не с презрением. С тем самым равнодушием, которое он видел во сне. Самое страшное наказание. Тэхён закрыл глаза. Впервые в жизни он получил то, чего хотел — абсолютную, беспросветную пустоту. И понял, что это именно то, что он заслужил.

***

Чонгук бежал. Он бежал по утренним улицам, расталкивая прохожих, сбивая дыхание, не чувствуя боли. В голове билась одна мысль: успеть. Успеть сказать, что он всё знает. Что ему плевать на прошлое. Что он не верит ни одному слову из того проклятого письма. Что Чимин — единственный человек, ради которого он готов полюбить весь мир. На вокзал он ворвался, когда на табло горело: «Поезд на Пусан — отправление в 6:00. Прибытие в 11:23». Он опоздал. Чимин уже был в пути. Через полчаса он будет на другом конце страны, и найти его среди миллионов людей будет невозможно. Чонгук стоял посреди вокзала, среди суеты и голосов, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и заставил себя дышать. Медленно. Глубоко. Он не сдастся. Он найдёт Чимина. Обойдёт весь Пусан, если понадобится. Будет рисовать его портрет и показывать каждому прохожему, пока кто-нибудь не скажет: «Я знаю этого парня». Чонгук достал из кармана механический карандаш — тот самый, которым рисовал Чимина в первый раз — и нашёл клочок бумаги в сумке. Он написал всего несколько слов, но в них было всё: «Я не верю. Я жду. Я люблю. Твой художник». Он сложил записку, сунул в конверт, написал адрес — единственный, который знал. Комната Чимина в старом районе. Может быть, он вернётся. Может быть, кто-то передаст. А потом он сел на скамейку вокзала и стал ждать. Ждать, когда сядет на поезд до Пусана. Ждать, когда найдёт Чимина. Ждать, когда сможет сказать ему то, что должен был сказать ещё в тот первый вечер, когда держал его за запястье и чувствовал, как бьётся живая, тёплая, настоящая жизнь. Он ждал, и впервые за много лет страх отступил. Потому что теперь он знал: есть вещи, ради которых стоит нарушать свои правила. Есть люди, ради которых стоит терпеть этот шумный, грязный, жестокий мир. Ради Чимина он готов был полюбить даже его. Оставалось только найти его и сказать.

***

В поезде, идущем в Пусан, Пак Чимин сидел у окна и смотрел, как за стеклом проносятся поля, горы, маленькие станции с пустыми платформами. В сумке лежали деньги, которых хватило бы на новую жизнь. В сердце была дыра, которую не могло заполнить ничто. Он думал о Чонгуке. О том, как тот читает письмо. О том, как боль исказит его лицо. О том, как он, возможно, выбросит все рисунки, которые Чимин хранил в своём телефоне — те самые, на которых он был красивым, нужным, настоящим. Он не плакал. Слёз не было. Была только глухая, тупая боль, которая пульсировала где-то в груди, напоминая о том, что он всё ещё жив. «Ты правильно сделал, — говорил он себе. — Он заслуживает лучшего». Но где-то глубоко внутри, в том уголке, который он не мог заглушить даже этой мыслью, жила надежда. Маленькая, рыжая, отчаянная надежда на то, что Чонгук не поверит. Что он поймёт. Что он, возможно, даже простит. Чимин достал телефон. На экране была фотография, которую он сделал тайком — Чонгук рисует в парке, сосредоточенный, красивый, весь в свете заходящего солнца. — Прости меня, — прошептал он в пустоту вагона. — Прости, что я был слабым. Прости, что не боролся. Прости, что не сказал тебе правду. Поезд замедлял ход. Вдали показались окраины Пусана — серые многоэтажки, портовые краны, блестящая полоса моря. Чимин убрал телефон, встал, взял свою старую сумку. Он не знал, что будет дальше. Не знал, где будет жить, чем заниматься, как забыть эти месяцы, которые стали для него единственным настоящим временем в жизни. Он знал только одно: он никогда не перестанет любить Чонгука. Даже если они больше никогда не увидятся. Даже если Чонгук возненавидит его. Даже если он сам возненавидит себя за то, что сделал. Поезд остановился. Двери открылись, впуская в вагон солёный ветер с моря и чужие голоса. Чимин вышел на перрон и смешался с толпой, такой же серый, незаметный, потерянный. Он шёл, не разбирая дороги, и где-то на полпути к выходу с вокзала вдруг остановился. Прямо перед ним, на огромном экране, висевшем над платформой, шла реклама художественной выставки. Молодые художники Сеула. Среди имён мелькнуло знакомое: Чон Чонгук. Чимин замер, глядя на экран. Там, в толпе, он почувствовал себя так, словно время остановилось. Как будто кто-то наверху решил напомнить ему, от чего он отказался. Он медленно опустился на скамейку, всё ещё глядя на экран, и наконец позволил себе заплакать. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с солёным ветром, и никто из прохожих не обращал на него внимания. Просто ещё один парень на вокзале, просто ещё одна разбитая история в городе, где таких историй миллион. Но для Чимина эта история была единственной.

***

Над Сеулом вставало солнце. Чонгук всё ещё сидел на вокзале, сжимая в руке билет на ближайший поезд до Пусана. Он не знал, что найдёт там. Не знал, захочет ли Чимин его видеть. Не знал, сможет ли он простить себя за то, что позволил случиться этому утру. Он знал только одно: он должен попытаться. Потому что если есть на свете что-то, ради чего стоит нарушить все свои правила, преодолеть все свои страхи, вытерпеть весь этот шумный, жестокий, полный людей мир — то это человек с рыжими волосами, который научил его чувствовать. Чонгук поднял глаза к небу. Закат снова был красивым — розово-оранжевые разводы на горизонте, обещание нового дня, новой встречи, новой жизни. «Я обязательно должен написать твой портрет, Пак Чимин», — подумал он. И впервые эти слова звучали не как клятва или надежда. Они звучали как обещание. Обещание, которое он обязательно сдержит.