Я обязательно должен написать твой портрет, Пак Чимин

Поезд на Пусан отправлялся через сорок минут. Чонгук сидел на пластиковом кресле в зале ожидания, сжимая в руке билет, и смотрел на табло. Внутри всё кипело — злость на Тэхёна, страх, что не успеет, надежда, что Чимин ещё там, в этом городе, и отчаянная, почти болезненная нежность, которая не давала дышать полной грудью. Он знал, что делает. Бросал колледж, мастерскую, привычную жизнь — всё, что выстраивал годами. И ему было всё равно. Впервые в жизни он чувствовал, что есть что-то важнее его стен, его тишины, его идеального порядка. Рыжий мальчик, который врезался в него тем июльским вечером, стал центром вселенной, вокруг которого вращалось всё остальное. Он не знал, найдёт ли. У него не было адреса, только имя и старая фотография, которую Чимин когда-то прислал в мессенджере — себя на фоне моря, смеющегося, с развевающимися рыжими волосами. Чонгук сохранил её тогда, сам не зная зачем. Теперь она стала единственной ниточкой. Поезд отошёл от вокзала ровно в шесть утра. Чонгук смотрел, как за окном проплывают пригороды Сеула, серые многоэтажки, поля, покрытые утренним туманом. Он не спал всю ночь — сидел в своей пустой мастерской, глядя на незаконченный портрет, и думал о Чимине. О том, как тот выглядит сейчас. О том, успел ли он уехать или, может быть, остался. О том, захочет ли он его видеть. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Чонгук ненавидел это чувство — потерю контроля, когда мысли и эмоции живут своей жизнью, не подчиняясь воле. Но он уже понял: с Чимином всё иначе. С Чимином он был готов потерять контроль, если это означало быть рядом. В Пусан он приехал в одиннадцатом часу утра. Город встретил его солёным ветром, запахом водорослей и дальних горизонтов. Чонгук вышел из вокзала и остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Город шумел, дышал, жил своей огромной, незнакомой жизнью, и в этой жизни предстояло найти одного человека. Он не знал, с чего начать. Но он знал, что Чимин говорил о районе, где снимал комнату у старой рыбачки, — где-то недалеко от порта, в старых кварталах с узкими улочками и домами, облепленными ракушками. Чонгук двинулся в ту сторону, показывая фотографию продавцам в лавках, хозяевам кафе, старушкам на лавочках. — Рыжий парень? — переспросил один старик, торгующий жареными кальмарами. — А, Чимин-сси? Он тут недалеко живёт, у тётушки Ким. Второй дом за поворотом, лестница вверх. Чонгук не помнил, как бежал. Ноги несли его сами, перепрыгивая через лужи, огибая припаркованные машины, сворачивая в переулки, которые становились всё уже и запутаннее. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Дом нашёлся быстро — старый, с облупившейся краской, с бельевыми верёвками, протянутыми между окнами. Чонгук поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж и замер перед дверью, на которой кто-то нацарапал гвоздём кривое сердечко. Он постучал. Тишина. Постучал снова — громче, настойчивее. — Кто там? — голос Чимина был глухим, сдавленным, будто он только что проснулся или плакал. — Я. Дверь не открывалась долгую минуту. Чонгук уже начал думать, что Чимин не впустит его, что он зря приехал, что всё кончено, но потом замок щёлкнул, и дверь медленно отворилась. Чимин стоял на пороге. На нём была старая футболка, слишком большая для него, и домашние штаны с вытянутыми коленями. Волосы были распущены, падали на лицо, и под ними — опухшие глаза, покрасневший нос, следы слёз на щеках. Он выглядел разбитым, потерянным, совсем не похожим на того рыжего мальчика, который сиял в закатном свете. Но для Чонгука он был самым прекрасным существом на земле. — Ты... — прошептал Чимин. — Как ты меня нашёл? Чонгук не ответил. Он шагнул вперёд, переступая порог, и закрыл за собой дверь. Комната была маленькой, почти пустой — кровать, стол, дешёвый шкаф, на подоконнике засохший кактус. Зато окно выходило на море — узкая полоска синевы между крышами, и солнечный свет, пробиваясь сквозь занавеску, рисовал на полу золотистые полосы. И повсюду рисунки. На стенах, на столе, на полу. Его рисунки. Те самые, которые Чонгук делал в парке, которые Чимин хранил, словно сокровища. — Ты не уехал из Пусана, — сказал Чонгук, и это было не вопросом. Чимин отступил на шаг, вцепившись пальцами в край футболки. — Не смог уехать дальше. — Почему? — Потому что я трус. Потому что я приехал сюда, сидел на этом подоконнике, смотрел на море и... не смог. Я думал о тебе. Всю дорогу думал. О том, как ты читаешь это письмо. Как ты... как ты меня ненавидишь. Голос его дрогнул. — Я не ненавижу, — сказал Чонгук. — Я никогда тебя не ненавидел. — Но письмо... ты же прочитал? — Прочитал. И не поверил ни слову. Чимин поднял на него глаза. В них было недоверие, надежда, страх. — Почему? — Потому что я художник, — Чонгук сделал шаг вперёд. — Я вижу больше, чем другие. Я видел тебя. Настоящего. Не того, кто врёт и притворяется. А того, кто боялся, что его не примут. Кто думал, что он недостоин. Кто был готов отказаться от себя, чтобы защитить другого. Он подошёл вплотную, так близко, что мог разглядеть каждую ресницу, каждую веснушку на переносице, которую так любил рисовать. — Ты думал, что я поверю в эту чушь? Думал, что я настолько слеп? — Я... я не знал, — Чимин всхлипнул, и слёзы снова потекли по его щекам. — Я думал, так будет лучше. Для тебя. — Не решай за меня, что для меня лучше, — голос Чонгука стал твёрже. — Ты не имеешь права. Никто не имеет права. Он протянул руку и провёл пальцами по мокрой щеке Чимина, стирая слёзы. Кожа под пальцами была горячей, влажной, живой. — Я приехал не за тем, чтобы упрекать тебя, — сказал он мягче. — Я приехал сказать... Он замолчал. Слова, которые он готовил всю дорогу, вдруг показались слишком маленькими, слишком плоскими для того, что он чувствовал. — Скажи, — прошептал Чимин. Чонгук посмотрел ему в глаза. Те самые глаза, которые преследовали его в снах, которые он пытался передать на бумаге и не мог, потому что никакой уголь не способен передать этот свет. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я влюбился в тебя с того самого вечера, когда ты врезался в меня в парке. Я люблю твои рыжие волосы, твою глупую футболку в полоску, твой голос с хрипотцой. Я люблю, как ты куришь, как смущаешься, когда на тебя слишком долго смотрят. Я люблю тебя всего — с твоим прошлым, с твоими страхами, с твоей дурацкой привычкой убегать, когда становится страшно. Он взял лицо Чимина в ладони, чувствуя, как тот дрожит. — Я никуда не уйду. Я не брошу тебя. Я не предам. И если ты попытаешься сбежать снова, я найду тебя. Где угодно. Всегда. Чимин смотрел на него, и слёзы текли по его щекам, но губы уже складывались в улыбку — ту самую, тёплую, светлую, от которой у Чонгука замирало сердце. — Я тоже, — выдохнул он. — Я тоже люблю тебя. С первого дня. Я просто... боялся. Боялся, что ты узнаешь правду. Что ты отвернёшься. Что я для тебя... что я недостоин. — Никто не решает, достоин ты или нет, — сказал Чонгук. — Только я. И я решил. Он наклонился и поцеловал его.

***

Первый поцелуй был осторожным — губы только коснулись губ, пробуя, спрашивая разрешения. Чимин пах слёзами, мятой и чем-то сладким, яблочным, тем самым запахом, который Чонгук запомнил в первый вечер и искал потом в каждом рисунке. Чимин ответил. Сначала неуверенно, словно боялся, что это сон и любое резкое движение разбудит его. Но когда Чонгук притянул его ближе, обхватил за талию, прижал к себе так, что между ними не осталось воздуха, поцелуй стал глубже, настойчивее. Они целовались посреди маленькой комнаты, среди разбросанных рисунков, и Чонгук чувствовал, как стены, которые он строил годами, рушатся одна за другой. Не было больше ненависти к людям, не было страха перед прикосновениями, не было пустоты, которую он заполнял работой. Был только Чимин — горячий, дрожащий, настоящий. Чимин отстранился первым, тяжело дыша. Его губы припухли от поцелуев, глаза блестели, на щеках горел румянец. — Чонгук, — прошептал он. — Ты уверен? Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что было. Я не... — Замолчи, — Чонгук перебил его, проводя большим пальцем по его нижней губе. — Я сказал. Я люблю тебя. Всё. Прошлое не имеет значения. Имеешь значение только ты. Сейчас. Здесь. Со мной. Он снова поцеловал его, на этот раз жёстче, требовательнее. Его руки скользнули под футболку Чимина, касаясь горячей кожи, ощущая под пальцами рёбра, позвонки, каждую косточку, которую он рисовал столько раз. Чимин выдохнул ему в губы, прижался ближе, запустил пальцы в его волосы. — Я хочу тебя, — прошептал Чонгук, и этот шёпот был одновременно мольбой и приказом. — Я хочу тебя так, как никогда ничего не хотел. Позволишь? Чимин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах была решимость, доверие и что-то ещё — то, что Чонгук не умел называть, но чувствовал каждой клеткой. — Да, — сказал Чимин. — Давно уже позволил.

***

Они переместились на кровать — узкую, скрипучую, с дешёвым бельём, пахнущим порошком. Чонгук опустил Чимина на матрас, навис сверху, опираясь на локти, и смотрел на него так, как смотрел на холст перед тем, как начать новую картину — жадно, сосредоточенно, запоминая каждую деталь. — Ты не перестанешь смотреть? — спросил Чимин, смущённо улыбаясь. — Никогда, — серьёзно ответил Чонгук. — Я художник. Я должен всё запомнить. Он стянул с Чимина футболку медленно, почти благоговейно, открывая кожу, которую так часто рисовал, но никогда не касался. Белая, гладкая, с родинками, которые он знал наизусть. Тонкая ключица, впалый живот, тёмные соски, которые напряглись от холодного воздуха и взгляда. — Ты дрожишь, — заметил Чонгук, проводя ладонью от груди до живота. — От тебя, — выдохнул Чимин. — От того, как ты смотришь. — Я всегда так смотрю, когда рисую. — А сейчас ты рисуешь? — Сейчас я чувствую, — Чонгук наклонился и поцеловал ключицу, проводя языком по косточке, чувствуя, как Чимин выгибается под ним. — Я хочу запомнить тебя не только глазами. Он целовал его грудь, живот, каждый сантиметр кожи, которая прежде существовала только на бумаге. Чимин тяжело дышал, вцепившись в его плечи, и тихо стонал, когда губы Чонгука находили особенно чувствительные места. — Раздевайся, — попросил Чимин, и голос его был хриплым, почти умоляющим. — Я хочу видеть тебя. Чонгук отстранился, стянул через голову свою чёрную футболку, бросил на пол. Чимин смотрел на него — на широкие плечи, на грудь, на татуировку на предплечье, которую он видел только мельком, когда рукава задирались. — Ты красивый, — прошептал Чимин. — Я всегда хотел сказать. Ты самый красивый человек, которого я видел. Чонгук усмехнулся. — Это моя фраза. — Украл. Они рассмеялись, и напряжение спало, уступив место чему-то более глубокому, более настоящему. Чонгук снова накрыл его тело своим, чувствуя, как кожа касается кожи, как сердца бьются в унисон, как мир сжимается до размеров этой комнаты, этой кровати, этих рук, обнимающих его. Он целовал Чимина медленно, изучающе, как новую технику, которую нужно освоить до совершенства. Уголки губ, ямочку на подбородке, мочку уха, шею, впадинку у ключицы, где когда-то лежал золотой кулон — Чимин снял его в тот день, когда вернулся в Пусан, и больше не надевал. Словно хотел забыть всё, что было до. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук ему в ухо, и Чимин вздрогнул, прижался ближе. — Скажи ещё. — Я люблю тебя. Я люблю твои рыжие волосы, твой смех, твою привычку морщить нос, когда ты не согласен. Я люблю, как ты пахнешь — яблоками и морем. Я люблю, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Я люблю тебя всего — с твоим прошлым, с твоими страхами, с твоей дурацкой привычкой убегать. Я никуда не отпущу тебя, Чимин. Никогда. Чимин плакал. Слёзы текли по его щекам, но он улыбался, и эта улыбка была самой прекрасной из всех, что Чонгук когда-либо видел. — Я тоже люблю тебя, — прошептал он. — Так сильно, что страшно. Так сильно, что иногда кажется — я не выдержу. Что ты слишком хороший для меня. Что я... — Замолчи, — Чонгук перебил его поцелуем. Жёстким, требовательным, не оставляющим места сомнениям. Он спустился ниже, стянул с Чимина штаны вместе с бельём, открывая бледные бёдра, острые тазовые кости, член, уже влажный от возбуждения. Чимин прикрыл глаза рукой, смущаясь, но Чонгук убрал её. — Не прячься, — сказал он. — Ты прекрасный. Он взял член в руку, провёл большим пальцем по головке, собирая каплю смазки, и Чимин выгнулся дугой, выдохнув что-то нечленораздельное. — Чонгук, пожалуйста... — Что? — Чонгук медленно двигал рукой, наблюдая за реакцией. — Скажи, что ты хочешь. — Тебя, — простонал Чимин. — Хочу тебя внутри. Эти слова ударили прямо в пах. Чонгук наклонился, поцеловал его в живот, потом ниже, проводя языком по внутренней стороне бедра, чувствуя, как мышцы подрагивают. — У тебя есть? — спросил он, и Чимин, поняв без слов, кивнул на тумбочку. В ящике нашёлся тюбик — дешёвый, аптечный, и Чонгук выдавил смазку на пальцы, вернулся к его телу. Первое прикосновение к сфинктеру заставило Чимина напрячься, но Чонгук не торопился — гладил, целовал, шептал что-то успокаивающее, пока мышцы не расслабились. Он вводил пальцы медленно, один за другим, чувствуя, как Чимин постепенно открывается ему. Каждый стон, каждый выдох подсказывал, когда нужно остановиться, когда можно двигаться дальше. Он находил простату, нажимал, и Чимин вскрикивал, выгибаясь, хватая ртом воздух. — Достаточно, — выдохнул Чимин, когда в нём было уже три пальца. — Пожалуйста, Чонгук, я готов. Чонгук убрал пальцы, быстро смазал свой член, навис сверху. Он посмотрел в глаза Чимина — тёмные, влажные, полные желания и доверия. — Смотри на меня, — сказал он. — Не закрывай глаза. Он вошёл медленно, толчок за толчком, чувствуя, как горячая плоть сжимается вокруг него, как Чимин дрожит, как его дыхание сбивается. Это было лучше, чем любой рисунок, любая картина, любой холст, который он когда-либо держал в руках. — Ты так красиво выглядишь, — прошептал Чонгук, когда вошёл до конца. — Я хочу рисовать тебя такой. Чимин не ответил — только выдохнул, прикусывая губу, и обхватил ногами его талию, притягивая ближе. Чонгук начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, наслаждаясь каждым моментом, каждым звуком, каждым ощущением. Чимин стонал, царапал его спину, шептал его имя, и это было самым эротичным, что Чонгук когда-либо слышал. — Быстрее, — попросил Чимин. — Пожалуйста, быстрее. Чонгук подчинился. Ритм ускорился, толчки стали жёстче, глубже. Кровать скрипела, стена, в которую упиралось изголовье, отзывалась глухим стуком. Чимин кричал, не сдерживаясь, и Чонгук ловил каждый звук, впитывал его, как краску на кисть. — Я сейчас... — прохрипел Чимин, хватая ртом воздух. — Вместе, — приказал Чонгук, усиливая темп. Он чувствовал, как напряжение нарастает внутри, как мир сужается до одной точки — до этого тела под ним, до этих рук, обнимающих его, до этих глаз, смотрящих прямо в душу. Чимин кончил первым, с криком, выгибаясь, сжимаясь вокруг него так сильно, что Чонгук потерял контроль. Его собственный оргазм накрыл волной, выбивая воздух из лёгких, и он опустился на Чимина, чувствуя, как дрожь проходит через их тела. Они лежали так несколько минут, тяжело дыша, покрытые потом, не в силах пошевелиться. Чонгук чувствовал, как сердце Чимина бьётся где-то рядом, как их дыхание постепенно выравнивается, как мир возвращается на свои места. Чимин первым нарушил молчание. — Это было... — он не нашёл слов. — Знаю, — Чонгук поцеловал его в плечо. Он вышел из него медленно, осторожно, и лёг рядом, притягивая Чимина к себе. Тот свернулся калачиком, уткнувшись носом в его шею, и Чонгук обнял его, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Я никуда не уйду, — сказал он, гладя рыжие волосы. — Никогда. Чимин не ответил. Он уже спал, уставший, счастливый, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности. Чонгук смотрел на него, на свет, падающий из окна, на рисунки, разбросанные по полу, и думал о том, что это, наверное, и есть счастье — просто лежать рядом с тем, кого любишь, и знать, что завтра он тоже будет рядом. И послезавтра. И столько дней, сколько им отмерено. Он взял с тумбочки карандаш и блокнот — Чимин всегда держал их рядом, чтобы делать наброски, когда не мог уснуть — и начал рисовать. Спящего Чимина, с рыжими волосами, разметавшимися по подушке, с приоткрытыми губами, с беззащитным, спокойным лицом. Чимин шевельнулся во сне, улыбнулся чему-то и прижался ближе. Чонгук положил карандаш, обнял его, закрыл глаза. В комнате пахло потом, мятой и яблоками. Где-то за окном шумел город, но здесь, в этой маленькой комнате, был их собственный мир. Тихий, тёплый, настоящий. И Чонгук впервые за долгое время знал: всё будет хорошо. Потому что у него есть Чимин. А всё остальное — это просто линии, которые можно дорисовать позже.