Я обязательно должен написать твой портрет, Пак Чимин

Идея принадлежала Чимину. Он заговорил о ней в один из тех августовских вечеров, когда город плавился от жары, а кондиционер в мастерской работал на пределе, но всё равно не справлялся. Чонгук сидел за мольбертом, делал наброски спящего кота, который приблудился к ним неделю назад и теперь считал себя полноправным обитателем мастерской. Чимин лежал на диване, листая телефон, и вдруг сказал: — Давай уедем. — Куда? — Куда-нибудь. К морю. Подальше от всех. На неделю, на две. Просто... побыть вдвоём. Чонгук отложил карандаш, повернулся к нему. Чимин смотрел в потолок, и в его голосе было что-то мягкое, мечтательное — просто желание отдохнуть, сменить обстановку. — Ты же не любишь море, — сказал Чонгук. — Говорил, что в Пусане его на всю жизнь насмотрелся. — Теперь люблю, — Чимин улыбнулся, потянулся. — Хочу увидеть другое море. Не пусанское, не портовое. Чистое, синее. Чтобы песок белый, и никаких кораблей. Чтобы только мы. Чонгук подошёл, сел на край дивана, провёл рукой по рыжим волосам. — Ты правда хочешь? — Очень, — Чимин взял его за руку, переплёл пальцы. — Ты много работал. Выставка, интервью, эти бесконечные встречи. Я хочу, чтобы мы наконец побыли вдвоём. По-настоящему. Без телефонов, без людей, без всего. Только ты, я и море. Он говорил так, будто это была самая обычная просьба, и Чонгук не видел причин отказывать. Чимин и правда выглядел уставшим — бледноватым после душного лета в городе, с лёгкой тенью под глазами. Отдых пойдёт ему на пользу. Им обоим. — Хорошо, — сказал Чонгук. — Поехали. Куда хочешь? Лицо Чимина осветилось улыбкой — той самой, от которой у Чонгука всегда замирало сердце. Он притянул его к себе, поцеловал в лоб. — На Чеджудо, — сказал Чимин. — Я всегда мечтал там побывать. Говорят, там небо такое синее, что кажется, будто плывёшь в нём, когда смотришь вверх. — Тогда на Чеджудо, — согласился Чонгук.

***

Они летели через три дня. Чонгук уладил дела, отменил встречи, предупредил галерею, что будет недоступен. Телефон он обещал включать только в крайнем случае. Чимин собрал небольшую сумку — купальник, пару футболок, шорты, блокнот, в котором он иногда делал наброски, хотя всё равно считал, что рисовать умеет только Чонгук. В самолёте Чимин смотрел в иллюминатор, и его глаза блестели, как у ребёнка, который впервые видит облака с высоты. Чонгук держал его за руку, чувствуя, как внутри разливается тепло от этого простого, тихого счастья. — Ты когда-нибудь был на Чеджудо? — спросил Чимин. — Нет. Я вообще нигде не был, кроме Пусана. И то только из-за тебя. Чимин рассмеялся, прижался щекой к его плечу. — Тогда это наше первое путешествие. — Наше первое путешествие, — повторил Чонгук, пробуя слова на вкус. Они звучали хорошо. Как обещание. Они поселились в маленьком гестхаусе на северном побережье, вдали от туристических троп. Домик стоял на холме, и из его окон открывался вид на бескрайнее море, которое днём было бирюзовым, а на закате становилось тёмно-синим, почти чёрным, с золотой дорожкой от уходящего солнца. Хозяин — старый ныряльщик хэнё, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дерева, — встретил их радушно, показал комнату с большим окном во всю стену, поставил на стол вазу с полевыми цветами. — Молодые? — спросил он, глядя на их сцепленные руки. — Да, — ответил Чимин, и в его голосе не было ни тени смущения. Старик кивнул, улыбнулся беззубым ртом. — Хорошо. Море любит влюблённых.

***

Дни на Чеджудо были длинными и безмятежными, как сон. Они просыпались с первыми лучами солнца, завтракали на веранде — рис, суп из морепродуктов, фрукты, которые хозяин приносил из своего сада. Потом шли на пляж, где почти никого не было — только чайки и далёкие фигурки рыбаков на пирсе. Чимин купался подолгу, заплывая далеко, туда, где вода становилась тёмной и холодной. Чонгук стоял на берегу, смотрел, как его рыжая голова то появляется, то исчезает среди волн, и каждый раз, когда она исчезала, сердце пропускало удар. — Не заплывай так далеко, — говорил он, когда Чимин возвращался, мокрый, счастливый, с каплями воды, блестящими на ресницах. — Не бойся, — отвечал Чимин. — Я же с тобой. Они загорали на песке, и Чонгук рисовал. Рисовал Чимина — спящего на полотенце, с разметавшимися волосами, с солёной корочкой на губах, с родинками, которые становились ярче на загоревшей коже. Он рисовал его каждый день, заполняя блокнот за блокнотом, словно пытался вместить в рисунки всё — эту беззаботность, этот смех, это ощущение, что время остановилось. Вечерами они сидели на веранде, пили местное мандариновое вино, смотрели, как заходит солнце, и говорили. Говорили обо всём — о детстве, о мечтах, о том, что будет, когда они вернутся в Сеул. Чимин рассказывал о том, как хотел стать танцором, когда был маленьким, как убегал из дома, как боялся, что никогда не встретит того, кто сможет его полюбить. — А теперь? — спросил Чонгук. — А теперь я нашёл, — Чимин посмотрел на него, и в его глазах отражались звёзды. — И мне больше ничего не нужно. Он подвинулся ближе, поцеловал Чонгука — медленно, сладко, как делал всегда, когда хотел сказать что-то важное, но не мог подобрать слов.

***

В одну из ночей, когда луна была полной и её свет заливал комнату серебром, Чимин проснулся первым. Чонгук чувствовал его дыхание на своей шее, прикосновение губ к ключице, пальцы, скользящие по груди. — Не спишь? — прошептал Чонгук, не открывая глаз. — Не хочу спать, — ответил Чимин. — Хочу тебя. В его голосе было что-то новое — настойчивость, требовательность, от которой по телу разливался жар. Чонгук открыл глаза, посмотрел на него. Чимин сидел сверху, обнажённый, залитый лунным светом, и его рыжие волосы казались огненными. — Я хочу, чтобы сегодня ты был со мной по-другому, — сказал Чимин, и в его голосе не было вопроса. Чонгук приподнялся на локтях, глядя на него. — Как? — Я хочу чувствовать тебя. Полностью. Каждое прикосновение. Каждый удар. Я хочу, чтобы ты взял меня так, как хочешь. Я хочу быть твоим. Полностью. Он взял с тумбочки шёлковый платок, который приготовил заранее, и протянул Чонгуку. — Свяжи мне руки. Я хочу довериться тебе. Полностью. Чонгук смотрел на платок, потом в глаза Чимина. В них не было страха, только желание и доверие — абсолютное, безоговорочное. — Ты уверен? — Я никогда не был так уверен. Чонгук взял платок. Его пальцы дрожали, когда он обматывал запястья Чимина, завязывал узел — не туго, чтобы не натереть, но достаточно крепко, чтобы Чимин чувствовал границы. Он притянул его руки к изголовью кровати, закрепил платок за деревянную планку. — Если будет больно или страшно — скажи, — прошептал Чонгук, целуя его в уголок губ. — Я остановлюсь в любой момент. — Я знаю, — ответил Чимин. — Поэтому я и хочу этого. Чонгук медленно провёл руками по его телу — от запястий к плечам, от плеч к груди, от груди к животу. Он касался так, как никогда раньше — изучая, пробуя, запоминая. Чимин выгибался под его пальцами, тихо стонал, и эти звуки были лучшей музыкой. — Ты не представляешь, как ты красив, — сказал Чонгук, наклоняясь, чтобы поцеловать его шею, ключицу, сосок. — Как я хочу тебя. — Тогда возьми, — выдохнул Чимин. — Не сдерживайся. Чонгук подчинился. Он был требовательным, властным, но каждое его движение было пронизано заботой. Он целовал, кусал, оставлял следы на коже Чимина, слушал, как тот дышит, как стонет, как выкрикивает его имя. Он вошёл в него резко, глубоко, и Чимин вскрикнул — не от боли, а от удовольствия, которое накрыло волной. — Смотри на меня, — приказал Чонгук, когда ритм ускорился. — Не закрывай глаза. Чимин смотрел. В его глазах были слёзы — от наслаждения, от доверия, от того, что он наконец-то позволил себе быть уязвимым. Чонгук двигался всё быстрее, жёстче, и каждый толчок отдавался в их телах дрожью. Он чувствовал, как напряжение нарастает, как мир сужается до одной точки — до этого тела под ним, до этих глаз, смотрящих прямо в душу. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук, чувствуя, как оргазм накрывает его. — Я люблю тебя, Чимин. Они кончили вместе — с криком, содроганием, с ощущением, что время остановилось. Чонгук развязал платок, освободил запястья Чимина, поцеловал красные следы, которые оставила ткань. Чимин обнял его, прижался всем телом, и они лежали так, сплетённые, мокрые, счастливые. — Это было... — прошептал Чимин, не находя слов. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Я тоже.

***

Оставшиеся дни пролетели как один. Они исследовали остров — ездили на мопедах по прибрежным дорогам, поднимались на вершину Халласана, смотрели, как облака плывут ниже их ног. Чимин смеялся, когда ветер трепал его волосы, и Чонгук не мог налюбоваться на него. Они завтракали в маленьких кафе, где подавали ходуква — сладкие блины с орехами, и Чимин каждый раз пачкался в сахаре, а Чонгук вытирал ему губы пальцем. Они покупали мандарины на рынке и ели их вечером на веранде, глядя на море. Они разучились смотреть на часы, потеряли счёт дням, и это было лучшим, что случалось с ними за долгое время. Однажды после заката, когда они лежали на песке и считали звёзды, Чимин сказал: — Я хочу, чтобы мы всегда были такими. — Какими? — Свободными. Счастливыми. Без всего этого... городского шума, который заставляет нас забывать, что главное. Чонгук повернул голову, посмотрел на него. Звёзды отражались в глазах Чимина, делая их бездонными, как море. — Мы будем, — сказал он. — Я обещаю. Чимин улыбнулся, придвинулся ближе, положил голову ему на плечо. — Я люблю тебя, — сказал он. — Знаешь, что я люблю больше всего? — Что? — Что ты показал мне, каково это — быть собой. Не притворяться. Не бояться. Просто... быть. Чонгук поцеловал его в макушку. — Ты всегда был собой. Я просто показал тебе зеркало. — Угольное, — Чимин рассмеялся. — Твои рисунки — как зеркала. Только я там красивее, чем в жизни. — Нет, — серьёзно сказал Чонгук. — Ты в жизни красивее. И я буду рисовать тебя, пока не научусь передавать эту красоту. Даже если на это уйдёт вся жизнь. Они замолчали, глядя на звёзды. Ветер приносил запах соли и водорослей, где-то вдалеке кричала чайка. Чонгук думал о том, что у него никогда не было такого отдыха — чтобы просто быть, ничего не планировать, не бояться. И всё это — благодаря Чимину. Благодаря его настойчивости, его желанию вытащить Чонгука из мастерской, из города, из привычного одиночества. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что придумал этот отдых. За то, что ты есть. Чимин прижался крепче. — Мы ещё не раз так сделаем, — сказал он. — Я обещаю. Они вернулись в гестхаус глубокой ночью. Хозяин уже спал, на веранде горела тусклая лампочка. Они прошли в комнату, и Чимин, всё ещё пахнущий морем и солью, упал на кровать, утянув Чонгука за собой. — Ещё один день, — прошептал он. — Ещё два. Я не хочу уезжать. — Придётся, — усмехнулся Чонгук. — У меня скоро выставка. — Выставка подождёт. А море — нет. Чонгук обнял его, чувствуя, как тепло разливается по телу. Он смотрел в окно, за которым мерцали звёзды и шумел прибой, и думал о том, что это, наверное, и есть счастье — не в картинах, не в славе, не в признании. А в том, чтобы лежать рядом с тем, кого любишь, чувствовать его дыхание, его тепло, его присутствие. — Чимин, — сказал он. — М? — Я никогда не пожалел, что встретил тебя. Даже когда ты меня бесишь. Чимин фыркнул. — Я тебя бешу? — Иногда. Когда забываешь закрыть тюбик с краской. — Это я специально, чтобы ты не засох. Они рассмеялись — тихо, чтобы не разбудить хозяина, и этот смех смешался с шумом прибоя. На следующее утро Чимин проснулся раньше, пошёл на берег встречать рассвет. Чонгук нашёл его сидящим на песке, с блокнотом в руках. Чимин делал наброски — неумелые, детские, но старательные. — Что рисуешь? — спросил Чонгук, садясь рядом. — Тебя, — ответил Чимин, показывая блокнот. — Получилось ужасно. На бумаге был нарисован человек с огромными глазами и странной причёской, но Чонгук узнал себя. Узнал по выражению лица — серьёзному, сосредоточенному, но с лёгкой улыбкой в уголках губ. — Это ты, когда думаешь, что я не смотрю, — сказал Чимин. — Ты тогда выглядишь самым красивым. Чонгук взял блокнот, аккуратно вырвал лист. — Я сохраню, — сказал он. — Это будет висеть рядом с моими картинами. Чимин покраснел. — Не надо, это же ужасно. — Это честно. Это ты. Твоими глазами. Это дороже любых моих портретов. Они смотрели, как солнце поднимается из-за горизонта, окрашивая море в розовое и золотое. Чонгук обнял Чимина, прижал к себе, и они сидели так, пока первые лучи не коснулись их лиц. — Обещай мне, — сказал Чимин. — Что? — Что мы всегда будем так. Встречать рассветы. Смотреть на море. Просто... быть вместе. — Обещаю, — сказал Чонгук. И это обещание казалось таким же вечным, как прибой. Таким же настоящим, как его рисунки. Таким же тёплым, как улыбка Чимина. Они вернулись в гестхаус, когда солнце уже поднялось высоко. Чимин снова был полон энергии, болтал о том, что сегодня нужно обязательно съездить на водопад, попробовать местное мясо, купить сувениры. Чонгук слушал, улыбался и чувствовал, что этот отдых — лучшее, что случалось с ними за всё время. Он ещё не знал, что это счастье окажется хрупким. Что впереди будут другие дни, другие рассветы, другие моря. Но сейчас, в этот момент, у него было всё. Рыжие волосы, сияющие на солнце. Тёплые руки, сплетённые с его пальцами. И обещание, которое они дали друг другу на берегу моря, — быть вместе. Всегда. И Чонгук верил в это обещание. Потому что без веры нет любви. А без любви нет и его.