Я обязательно должен написать твой портрет, Пак Чимин

Они были на Чеджудо уже пятый день, и время здесь текло иначе — медленно, тягуче, как мёд, стекающий с ложки. Чонгук привык к этому новому ритму: просыпаться без будильника, завтракать на веранде под крик чаек, идти на пляж, где море было бирюзовым, а песок — белым, как мука. Он рисовал, Чимин купался, они пили холодное мандариновое соджу, и всё было правильно. Впервые за долгое время Чонгук чувствовал, что может дышать полной грудью. Чимин изменился здесь — стал спокойнее, мягче, словно отпустил что-то, что сжимало его в городе. Он смеялся чаще, загорел, и его рыжие волосы выцвели на солнце до цвета спелой пшеницы. Чонгук ловил себя на том, что смотрит на него часами, забывая о кистях. — Ты пялишься, — заметил Чимин, переворачиваясь на спину. — Рисую. — Кисть в руке держать надо, чтобы рисовать. — Я рисую памятью. Чимин фыркнул, но щёки его порозовели. Это смущение, которое не проходило даже после месяцев близости, было одной из тех мелочей, которые Чонгук любил больше всего.

***

Они встретили Тэхёна на шестой день, в маленькой лавке, где продавали местные сладости. Чонгук выбирал мандариновое печенье, которое Чимин полюбил с первого дня, когда услышал сзади знакомый голос: — Чонгук? Он обернулся и замер. Ким Тэхён стоял в дверях, и он изменился. Исчезла та лощёная самоуверенность, которая всегда была его броней. Он был в простой выцветшей футболке, без обычного лоска, с лёгкой небритостью и тенями под глазами. Он выглядел уставшим, потерянным, совсем не похожим на того холодного, расчётливого человека, который пытался разрушить их жизнь. Их взгляды встретились, и в глазах Тэхёна Чонгук увидел то, чего не ожидал: не злость, не вызов, а растерянность. Смущение. И, кажется, страх. — Ты... — Тэхён сделал шаг назад, словно собирался бежать. — Я не знал, что вы здесь. Я не следил, я... — Я тоже не знал, что ты здесь, — ровно сказал Чонгук. Повисла тишина. Тэхён переминался с ноги на ногу, и его пальцы нервно теребили край футболки. Он был похож на нашкодившего мальчишку, которого застали на месте преступления, и это было настолько неожиданно, что Чонгук не знал, как реагировать. — Я не прилетел сюда из-за вас, — сказал Тэхён, и голос его дрогнул. — Я... мне нужно было уехать. Из Сеула. Ото всего. Я просто выбрал Чеджудо, потому что... потому что я хотел увидеть море. Я не знал, что вы будете здесь. Клянусь. Он говорил торопливо, сбивчиво, словно боялся, что ему не поверят. — Я не следил за вами. Я вообще... я пытался забыть. Всё. И тебя, и его, и то, что я сделал. Я прилетел сюда, чтобы... чтобы развеяться. Чтобы понять, как жить дальше. Когда ты любишь человека, а он не твой. И никогда не будет твоим. Последние слова он произнёс тихо, почти шёпотом, и в них было столько боли, что Чонгук на мгновение забыл о своей ненависти. Они стояли в тесной лавке, пахнущей сахаром и мандаринами, и Чонгук смотрел на человека, который пытался отнять у него всё, и видел перед собой не монстра, а сломленного, одинокого мальчика. — Я не буду вам мешать, — сказал Тэхён, отступая к выходу. — Я вообще... я уеду. Найду другое место. Вы не должны меня бояться. — Мы не боимся, — сказал Чонгук. Он сам не знал, почему это сказал. Может быть, потому что увидел в глазах Тэхёна то, что знал слишком хорошо — одиночество. — Оставайся. Остров большой. Тэхён посмотрел на него с удивлением, с надеждой, которая тут же погасла. — Спасибо, — сказал он. — Но я... я не хочу причинять вам боль. Или себе. Он развернулся и вышел, оставив Чонгука стоять посреди лавки с пачкой мандаринового печенья в руках. — Кто это был? — спросил Чимин, появляясь из-за стеллажа. Он держал в руках две бутылки местного мёда и с любопытством смотрел на дверь. — Тэхён, — ответил Чонгук. Чимин замер. Его лицо стало напряжённым. — Что он здесь делает? — Говорит, прилетел развеяться. Он не знал, что мы здесь. — Ты ему веришь? Чонгук помолчал, глядя на дверь, за которой скрылся Тэхён. — Странно, — сказал он. — Но, кажется, верю.

***

Следующие два дня они не видели Тэхёна. Чонгук ловил себя на том, что иногда ищет его взглядом на пляже, но пепельная голова не появлялась. Они плавали, загорали, ездили на водопад, гуляли по мандариновым рощам, и постепенно Чонгук забыл о случайной встрече. Чимин был в ударе — смеялся, шутил, требовал, чтобы Чонгук рисовал его в самых нелепых позах. Он был лёгким, воздушным, и Чонгук смотрел на него и думал, что никогда ещё не видел его таким счастливым. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил Чимин, когда они сидели на веранде и смотрели, как солнце садится в море. — О чём? — О том, что нам нужно делать так чаще. Уезжать. Отключать телефоны. Просто быть вдвоём. — Будем, — Чонгук обнял его. — Каждый год. Всю жизнь. Чимин прижался к нему, и Чонгук чувствовал, как его дыхание становится ровнее, спокойнее. — Я хочу, чтобы ты меня запомнил таким, — вдруг сказал Чимин. — Счастливым. Не больным, не уставшим. А просто... счастливым. — Что значит «больным»? — Чонгук нахмурился. — Ты болеешь? Чимин на секунду замер, потом рассмеялся. — Я шучу. Просто иногда чувствую усталость. Наверное, возраст. Он перевёл разговор на другое, и Чонгук не стал настаивать. Но где-то глубоко внутри шевельнулась тревога, которую он отогнал.

***

Вечером седьмого дня они зашли в пляжный бар. Хотелось прохладного коктейля и живой музыки, которая доносилась из открытых окон. Народу было немного, и они нашли столик в углу, с видом на море. Чонгук заказал два мохито, и они сидели, слушая, как гитарист поёт что-то тягучее, меланхоличное. Море шумело, звёзды высыпали на небе, и всё было правильно. А потом Чонгук заметил Тэхёна. Тот сидел за столиком напротив, один, и выглядел ужасно. Его лицо было бледным, глаза красными, перед ним стоял почти пустой стакан с виски. Он смотрел в одну точку, и в его взгляде было столько тоски, что Чонгуку стало не по себе. Чимин тоже заметил. Он смотрел на Тэхёна долго, пристально, и в его глазах не было прежней враждебности. — Ему плохо, — тихо сказал Чимин. — Нам какое дело? — Чонгук взял его за руку. — Он человек. И он страдает. — Он хотел тебе навредить. Он... — Я знаю, — Чимин перебил его. — Но посмотри на него. Он не враг. Он просто... потерянный. Чонгук посмотрел на Тэхёна. Тот поднёс стакан к губам, выпил залпом, и его рука дрожала. — Я хочу поговорить с ним, — сказал Чимин. — Зачем? — Не знаю. Просто... я вижу, как ему больно. Я знаю, что такое боль. Иногда достаточно просто поговорить. Он высвободил руку, поцеловал Чонгука в щёку. — Я ненадолго. Не ревнуй. Чонгук хотел остановить его, но не стал. Он смотрел, как Чимин подходит к столику Тэхёна, как садится напротив, как начинает что-то говорить. Тэхён поднял голову, и его лицо исказилось — от удивления, от стыда, от боли.

***

— Можно сесть? — спросил Чимин, останавливаясь у столика. Тэхён поднял голову, и его глаза расширились. — Ты? — голос был хриплым, сдавленным. — Зачем? — Вижу, тебе плохо. Решил подойти. Чимин сел напротив, положил руки на стол. Тэхён смотрел на него, и в его взгляде смешались страх, стыд и что-то ещё — что-то, что Чимин узнавал слишком хорошо. — Не надо меня жалеть, — сказал Тэхён. — Я не заслуживаю. — Я не жалею. Я просто сижу. Тэхён усмехнулся, но усмешка вышла кривой, горькой. — Ты сидишь с человеком, который желал тебе смерти. Который пытался отнять у тебя всё. Ты что, святой? — Нет, — Чимин покачал головой. — Я просто знаю, каково это — быть на дне. Когда кажется, что ничего не получится. Никогда. Тэхён опустил голову, сжал пальцами стакан. — Я люблю его, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — До сих пор люблю. С того самого дня, как увидел его в коридоре колледжа. Он стоял у окна, такой... красивый. И я подумал: этот человек будет моим. Чимин молчал, не перебивая. — Я всё делал неправильно, — продолжал Тэхён. — Я думал, что если у меня есть деньги, связи, если я могу дать ему всё... он будет со мной. А он выбрал тебя. Тебя, у которого ничего нет. И я не мог этого понять. Я ненавидел тебя. Ненавидел. По его щеке скатилась слеза, потом ещё одна. Он вытер их рукавом, но слёзы не останавливались. — Я прилетел сюда, чтобы забыть. Думал, море, солнце, новые места — поможет. Не помогает. Я просыпаюсь каждое утро и думаю о нём. Засыпаю с мыслями о нём. Я не могу... Он замолчал, сжимая стакан так, что побелели костяшки. — Я не хотел вам мешать, — сказал он. — Я честно пытался держаться подальше. Но сегодня... сегодня я не выдержал. Увидел вас вместе, счастливых, и меня накрыло. — Тэхён, — тихо сказал Чимин. — Я понимаю твою боль. Правда. Но Чонгук... он не вещь. Его нельзя заслужить, купить, отвоевать. Он сам выбирает. — Я знаю, — Тэхён поднял голову. Его глаза были красными, мокрыми, но в них появилось что-то новое — отчаяние, смешанное с решимостью. — Я знаю, что он выбрал тебя. И я... я принимаю это. Но иногда я думаю... Он замолчал, словно собираясь с силами. — Иногда я думаю о том, что если бы тебя не было... если бы ты исчез... может быть, у меня был бы шанс. Я не желаю тебе смерти, Чимин. Но я мечтаю о том, чтобы ты исчез. Чтобы тебя не было между нами. Слова упали на стол тяжелыми камнями. Чимин смотрел на Тэхёна, и в его глазах не было злости — только усталость. — Я не между вами, — сказал он. — Я просто рядом с ним. И если бы даже меня не было, он не стал бы твоим. Потому что он не выбирает из нас. Он выбирает себя. И свою жизнь. Тэхён закрыл лицо руками, плечи его затряслись. — Прости, — прошептал он. — Прости, я не должен был... это само вырвалось. — Ничего, — Чимин поднялся. — Я пойду. Ты... ты, наверное, хочешь побыть один. Он сделал шаг и вдруг остановился. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги. Он схватился за край стола, но пальцы соскользнули. — Чимин? — Тэхён поднял голову, увидел его бледное лицо. — Что с тобой? — Ничего... сейчас... — Чимин попытался улыбнуться, но губы не слушались. А потом ноги подкосились.

***

Чонгук видел всё. Как Чимин подошёл к столику, как сел, как они говорили о чём-то, как Тэхён плакал, а Чимин слушал. Он с трудом сдерживался, чтобы не вмешаться. Чимин просил не ревновать, и он старался. Но когда Чимин встал, пошатнулся и начал падать, Чонгук уже был на ногах. — ЧИМИН! Он рванул через весь зал, отталкивая стулья, не замечая ничего. Подхватил Чимина, когда тот уже почти коснулся пола, опустился на колени, прижимая его к себе. — Чимин! — он обхватил его лицо ладонями. — Смотри на меня! Чимин! Тот смотрел, но взгляд был пустым, стеклянным. Губы побелели, лицо стало серым. — Что ты ему сделал?! — закричал Чонгук, поворачиваясь к Тэхёну. Тэхён стоял, прижавшись к стене, и его лицо было белым, как бумага. — Я ничего... я ничего не делал! Мы просто говорили! Я... — Он упал, когда ты с ним говорил! Что ты ему сказал?! — Я сказал, что люблю тебя! Что мечтаю, чтобы он исчез! Но я не... я не трогал его! Я не... — ПОМОГИТЕ! — закричал Чонгук, перекрывая его голос. — ВЫЗОВИТЕ СКОРУЮ! В баре началась суета. Кто-то звонил, кто-то бежал за водой, кто-то просто стоял и смотрел. Чонгук держал Чимина, чувствовал, как его дыхание становится поверхностным, редким. — Дыши, — шептал он. — Пожалуйста, дыши. Не уходи. Чимин дышал. Едва-едва, но дышал. Тэхён стоял в стороне, вжавшись в стену, и смотрел на них с ужасом. — Я не хотел, — бормотал он. — Я не хотел... я просто...... — Заткнись, — прошипел Чонгук. — Если с ним что-то случится, я убью тебя. Ты слышишь? УБЬЮ. Тэхён замолчал, прижал ладонь ко рту, чтобы сдержать рыдания. Скорая приехала через десять минут. Чимина уложили на носилки, подключили к капельнице, и Чонгук сел рядом, не отпуская его руки. В машине он смотрел на бледное лицо, на синеву под глазами, на тонкие запястья, и думал о словах Тэхёна. «Мечтаю, чтобы он исчез». Он не знал, что произошло между ними, но знал одно: если Чимин не выживет, он никогда себе этого не простит. Ни за то, что отпустил его к Тэхёну. Ни за то, что не заметил, как тот бледнеет с каждым днём. Ни за то, что не спросил, когда Чимин сказал «запомни меня счастливым».

***

В приёмном покое Чимина забрали, и Чонгук остался в коридоре. Он сидел на пластиковом стуле, сжимая в руке блокнот, в котором рисовал Чимина все эти дни, и смотрел на белую дверь. Через час дверь открылась. Вышел врач — высокий, широкоплечий, с умными, внимательными глазами. На бейдже было написано: «Ким Намджун, гематолог». — Вы родственник? — спросил он. — Я... его парень. Намджун кивнул, сел напротив. Его лицо было серьёзным, спокойным. — Ваш парень в тяжёлом состоянии. Острая анемия, критическое снижение уровня лейкоцитов и тромбоцитов. Мы провели экстренные анализы и поставили предварительный диагноз — рецидив острого лимфобластного лейкоза. Чонгук смотрел на врача, не мигая. Слова «лейкоз» и «рецидив» врезались в сознание, вытесняя всё остальное. — У него... у него был лейкоз? — переспросил он. — Когда? — Вы не знали? — Намджун удивился. — В анамнезе указано, что пациент болел несколько лет назад, была ремиссия. Судя по анализам, рецидив произошёл недавно. Он не говорил вам? Чонгук покачал головой. Внутри всё оборвалось. — Он ничего не говорил. Я... я не знал. Он выглядел уставшим, но я думал... мы отдыхали, я думал, это от жары, от смены климата... — Вы не виноваты, — тихо сказал Намджун. — Это коварная болезнь. Ремиссия может длиться годами, а потом случиться рецидив, и пациент может не заметить симптомы, списать на усталость. — Он не умрёт, — Чонгук поднял голову. — Он не умрёт. Я не позволю. Намджун помолчал, глядя на него. — Шансы есть. Но лечение будет долгим и тяжёлым. Нам нужно переводить его в Сеул, в специализированный центр. Химиотерапия, затем, если удастся достичь ремиссии, трансплантация костного мозга. Вам нужно будет быть рядом. Ему нужна поддержка. — Я буду рядом, — сказал Чонгук. — Всегда. Он встал, подошёл к двери, за которой лежал Чимин. Посмотрел в маленькое окошко — Чимин был бледный, с закрытыми глазами, подключённый к капельницам. Его рыжие волосы, которые Чонгук так любил рисовать, разметались по подушке. — Я зайду попозже, — сказал Намджун, поднимаясь. — Если будут вопросы — я в ординаторской. Он ушёл, и Чонгук остался один. Он смотрел на Чимина и думал о том, как много они потеряли времени. Как Чимин, возможно, знал или чувствовал, и хотел успеть. Хотел, чтобы эти дни были счастливыми. «Запомни меня таким», — просил он. А Чонгук не понял. По щекам текли слёзы, и он не вытирал их. За окном вставало солнце — новый день, который должен был стать продолжением их отдыха, а стал началом борьбы. За жизнь, за любовь, за право быть вместе. Он не знал, что будет дальше. Знал только одно: он будет рядом. Будет бороться. Будет верить. Потому что без Чимина нет и его.