Проклятие "Спаси-Себя-Сам". Часть 2

– Не правда ли, шиди Лю…разумеется, с определенными оговорками… не так уж и плох? – спотыкаясь, произнес Шан Цинхуа. Цинцю вскинул бровь. Цинхуа мгновенно смешался. Глаза его забегали, пальцы нервно огладили лежащий перед ним лист бумаги. Было видно, что он успел пожалеть о своих словах сразу же, как они сорвались с его языка. – Я хотел только сказать, шисюн, что Лю-шиди… полон различных достоинств… разумеется, не всех возможных, он далек от идеала… однако… Конечно же, все мои собратья хороши, – с отчаянием тонущего добавил он, – и я не хочу выделять Лю Цингэ как нечто необыкновенное, однако шисюн должен же согласиться, что… нет-нет, разумеется, шисюн ничего мне не должен… Окончательно запутавшись, он махнул рукой и только тяжело вздохнул с видом человека, уже ничему в этой жизни не способного обрадоваться. Цинцю только и мог, что спрятать рвущуюся наружу ухмылку за веером. И не скажешь, что смешнее – попытки Цинхуа похвалить Цингэ так, чтобы не оскорбить этим Цинцю, или же его тщетные старания скрыть собственный щенячий восторг по поводу Бога Войны. Ладно. Сегодня Шан Цинхуа был условно полезен – он пришел поговорить о мало-мальски годных артефактах, которые могли бы им понадобиться в случае схватки с Бинхэ – и, пожалуй, его старания заслужили небольшую подачку. – Пусть шиди не стесняется своих чувств, – поддел он Цинхуа с ленцой, как кот, шлепающий котенка по спине лапой без когтей. – Его восхищение своим шиди не заметил только последний слепой аскет с пика Чипинь – да и то лишь потому, что двести лет назад дал обет не раскрывать ушей мирским звукам. Я не стану серчать слишком сильно, если Шан-шиди не сможет… сдержать порывов сердца. Как и ожидалось, Цинхуа забавно раскраснелся и начал сбивчиво все отрицать, как какой-нибудь смертный мальчишка. Цинцю наблюдал за ним сквозь полуопущенные ресницы, чуть помахивая веером. Нет, право, водить знакомство с Цинхуа оказалось куда полезнее, чем он мог предположить: кто бы его еще так веселил? – Лю-шиди дорог мне как брат, – пылко заверил его тем временем Шан Цинхуа. – Я восхищаюсь им исключительно как могучим воином! – О, разумеется… – Не станет же шисюн отрицать, что Лю-шиди не напрасно назвали Богом Войны? – Разумеется, не станет. – А каков он верхом! – Глаза Цинхуа залоснились. – А выдержка, а характер! А этот взгляд из-под бровей! А как он горяч… сердцем… Цинцю уже с трудом сдерживался, еле-еле проглотив смешок в последний момент. Веер подрагивал в его пальцах. Нет, конечно же, Цинхуа было можно понять хотя бы в некоторой степени, но право, настолько распаляться? Это было просто-таки неприлично... В памяти сама собой всплыла загорелая спина варвара, увиденная им во время совместного купания. Цинцю изучил воспоминание с бесстыдством бывшего нищего и ехидно подумал: хорошо, что тебя там не было, братец Цинхуа, а не то ты был бы сейчас еще более несносен. – Несомненно, – поддакнул он, просто чтобы подлить удовольствие. – Многие согласились бы с тем, что шиди Лю прекрасен и телом, и душой... – Еще бы! Он просто прекрасно вышел. Да за ним постоянно шлейф из поклонников и поклонниц! – Разумеется. – А скольким он уже успел отказать! Вот это было уже интересно. Цинцю с совершенно безразличным видом облокотился на стол. Цинци, при всех ее достоинствах, была чересчур щепетильна в некоторых вещах и редко раскрывала слишком уж, по ее мнению, скандальные подробности чужой личной жизни; Цинхуа таким пороком, кажется, не страдал. – И скольким же? – Ну… не слишком многим, – чуть сбавил напор Цинхуа. – К сожалению, сейчас его ореол и слава несколько смущают возможных ухажеров… Но говорят, что в пору его ученичества к нему посваталось не менее пятнадцати юношей и девушек! – Всего пятнадцать? – не скрыл некоторого недовольства Цинцю. Во-первых, варвар явно тянул на большее количество претендентов, а во-вторых, число это, хоть и значительное, все же на хорошую сплетню не тянуло. Цинхуа подался вперед. – Это только те, кто осмелился выразить свои чувства публично. О-о-о! Вот это уже больше походило на правду. Цинцю масляно улыбнулся за веером, представив себе эту картину. Если целых пятнадцать человек отважились на открытое признание Лю Цингэ, сколько же излили душу в более приватной обстановке? Ох, хотел бы он быть мухой на стене хотя бы во время одного из таких признаний! Цинхуа важно покивал. – И я не виню несчастных, – значительно произнес он, подняв палец. – Разве легко встретить воина со столь же тонкой красотой? Столь же возвышенного сердцем и сущностью? С глазами, подобными горному хрусталю, и голосом, как гром в горах весной?.. Ладно, пожалуй, этот спектакль стоило понемногу прекращать. При всей забавности ситуации, все-таки они должны были поговорить о деле. – Да, да, разумеется, – отмахнулся Цинцю от этого чересчур восторженного поклонника. – Однако мы собрались здесь не для того, чтобы перечислять многочисленные достоинства шиди. Не пора ли нам вернуться к нашим безделушкам? Цинхуа спохватился: – Ах, верно, верно. Я только хотел… еще раз напомнить шисюну, что в большинстве случаев эти артефакты тщательно охраняются, и… его нежелание идти в одиночку крайне разумно. Присутствие Лю Цингэ… Цинцю вскинул уже обе брови, намекая, что в подсказках или одобрении Цинхуа он не нуждается совершенно. Однако тот, похоже, жеста не оценил – только посмотрел на Цинцю важно и многозначительно. Что конкретно означал этот взгляд, Цинцю так и не понял. – Я учту пожелания шиди, – ответил он сухо. – Так что же?.. – Да, да, конечно… Я уже говорил шисюну, что доступны нам далеко не все артефакты, известные ему, а из доступных – далеко не все полезны… Ну, а против священных демонов многие и вовсе могут принести больше вреда, чем пользы. На мой взгляд, самый верный вариант – “Слеза Императора”. – Ноготь Цинхуа подчеркнул одну из строк на листе. – Верно, ее нужно будет еще разыскать, однако находится она в Царстве людей, а не демонов или, что еще хуже, в Бездне. Слишком многие артефакты, к сожалению, рано или поздно оказываются именно там… но со “Слезой” нам повезло. В последний раз ее видели в провинции Янку: было это около полутора веков назад. Возможно, с тех пор она успела переместиться, но поиски, как я думаю, стоит начать именно там. А для поисков просто необходима помощь другого человека… например, Лю Цингэ… Несмотря на начинавшее уже раздражать преклонение Цинхуа перед Цингэ, в его словах был толк. Цинцю задумчиво покивал. Провинция Янку была небольшой, но с несколькими крупными торговыми городами, отделенными друг от друга реками и равнинами. Кроме того, к Цанцюн она никакого отношения не имела, примыкая к территории Чжаохуа – хоть и дружественной, но все же чужой. Поэтому детальным знанием местности Цинцю похвастаться не мог. Привлечь к поискам еще хотя бы одного человека казалось единственно разумным решением. Оставалось только понять, кого… Но это уж было совсем несложно. Если бы он мог точно быть уверен, что “Слеза” осела в одном из городов, он бы, пожалуй, сгреб с собой Цинъюаня или того же Цинхуа, однако шансы этого были малы. Скорее всего, артефакт затерялся где-то в равнинах. На открытой местности же Цингэ не было равных – это признавал сам Цинцю, хоть и не без некоторого неудовольствия. Значит, вопрос решался сам собой. – Значит, там мы и… А, шиди Лю. Ты как раз вовремя: мы с Шан-шиди как раз говорили о тебе. Цинхуа чуть не свалился со своего стула и всем корпусом обернулся к двери, хватая воздух ртом. Цингэ и вправду как раз переступал порог; вид у него был самый мрачный и даже как будто воинственный. В руках он держал какой-то сверток. Его длинные узловатые пальцы нервно впивались в ткань, как будто Бог Войны был обычным учеником, пришедшим сдавать не слишком удачное домашнее задание. – Ладно, – сказал он вместо приветствия, наморщив лоб. – Ладно. После этого он гневно посмотрел на Цинцю, на Цинхуа и, наконец, начал сверлить яростным взглядом пол у себя под ногами. Судя по всему, варвар сегодня был не в духе. Цинхуа сразу как-то очень заторопился, сгреб бумаги, тут же бросил их обратно, кинулся за улетевшим под стол листком, чуть не уронил все остальные, совершенно сконфузился и ринулся к выходу с таким видом, будто за ним гналась вся армия Тянлань-цзюня разом. По дороге он чуть не сшиб Цингэ, но успел в последний момент отшатнуться и вылетел наружу, почти выкрикивая нервные извинения. Цинцю не выдержал и рассмеялся вслух – коротко и негромко, скрывшись за веером. Цингэ взглянул на него и тут же снова опустил глаза, нахмурившись еще сильнее. Его яростный взгляд, казалось, вот-вот прожжет пол. Судя по всему, слишком явная насмешка Цинцю над собратом не очень понравилась Цингэ. Цинцю закатил глаза: отсутствие чувства юмора у дикаря было, конечно, прискорбно, но его самого оно никак не касалось. – Хорошо, что ты пришел, шиди, – сказал он, мановением руки приглашая его ближе к своему столу. – Мне как раз есть, что с тобой обсудить. Цингэ послушно подошел ближе, не поднимая глаз. Кажется, с утра кто-то успел наступить ему на больную мозоль – иначе его дурное настроение Цинцю объяснить себе никак не мог. – Это тебе, – вдруг все так же сурово заявил Цингэ, без особого предупреждения сунув Цинцю в руки свой сверток. – Подарок. Цинцю почувствовал, как его брови сами собой лезут на лоб. Покосившись на варвара с подозрением, он внимательно осмотрел ткань и, не без некоторого внутреннего содрогания, развернул ее. Что же такого мог подарить ему Цингэ, что он так мялся все это время? Замучила совесть из-за чересчур вредоносного предмета? Оказалось, нет – подарок оказался вполне безобидным. Внутри лежала свернутая кольцами змеиная кожа, выделанная на удивление умело. Цинцю пробежался по ней пальцами: зеленая, будто светящаяся изнутри кожа отливала на свету благородным нефритом. – Нефритовый питон, – пояснил Цингэ снова куда-то в сторону. – Пятидесятилетний. Только после линьки. Цинцю кинул на него чуть удивленный взгляд и снова вернулся к рассматриванию кожи. Нефритовые питоны были красивыми, сильными животными, но чисто практической пользы от них было немного – разве что пустить на сапоги или переплет для книги. Однако не было от них и вреда: ни яда, ни каких-либо вредоносных выделений, насколько он знал, они не вырабатывали. Снова безобидный подарок?.. Право, если бы он знал, как полезно держать у себя в друзьях Лю Цингэ – он бы, пожалуй, пошел на перемирие еще лет этак десять назад. – Я сердечно благодарю шиди, – ответил он церемонно, убирая кожу в зачарованный рукав. – Забавно, правда, что во второй раз он приносит мне вещь со змеиным мотивом: уж не хочет ли он меня сравнить со старым змеем? Полушутливый намек, неожиданно для него самого, кажется, попал в точку – Цингэ как-то непонятно буркнул и переступил с ноги на ногу, краснея. – Не со старым, – будто оправдываясь, сказал он. – Со зрелым. – И уточнил со внезапной серьезностью: – С нефритовым. Да… да, с нефритовым. Смущающийся Цингэ всегда был так забавен, что Цинцю невольно усмехнулся, прячась за веером. Ну что же, его сравнивали с вещами куда хуже… – Змеи известны своей мудростью, – милостиво уступил он, – так что подобное сравнение мне льстит. Цингэ неожиданно вскинул на него взгляд. Разглядывал несколько мгновений. Потом морщины на его лбу вдруг разгладились, и он выдохнул. – Хорошо. Что хотел сказать мне шисюн? – Помнит ли шиди наш разговор об артефактах? – Конечно. – Думаю, скоро он претворится в реальность. Цингэ внимательно посмотрел на него. – Говори. – С радостью, шиди, раз уж ты разрешил, – не смог не съерничать Цинцю. Он постучал ногтем по листку бумаги, оставленном ему сбежавшим Цинхуа. – “Слеза проклятого Императора”... Говорит ли это название хоть что-нибудь Лю-шиди? Лю-шиди задумался на несколько мгновений, но потом мотнул головой. – Нет, ничего. Расскажи. – Так и быть… История, конечно, не слишком радостная, но по-своему красивая, – начал Цинцю. – Один из демонических императоров, по легенде, влюбился в могущественную человеческую заклинательницу, уже почти вознесшуюся. Той его внимание скорее претило, нежели льстило… однако отказать ухажеру было непросто. Его просьбы и угрозы ничуть не поколебали ее сердца, а может, даже сильнее охладили его. Она скрылась далеко в горах, однако демон нашел ее и там. Когда он, уже думая овладеть своей добычей, ступил на порог ее пещеры, девушка без колебаний вырезала сердце из своей груди и упала замертво, все еще сжимая его в пальцах… Цингэ задумчиво кивнул, явно полностью одобряя этот поступок. – Сердце ее, чистое и холодное, как лед, обернулось в ее руках куском горного хрусталя, – продолжил Цинцю. – Оно вспыхнуло таким ослепительным, жгучим огнем, что император не мог даже войти в пещеру, чтобы приблизиться к телу возлюбленной. Так он и остался на пороге, лить слезы, что стекали ручьем к ее ледяному сердцу, но, как прежде, не могли его растопить… Цингэ, дослушав, выждал немного. – Ты сказал, в легенде. Как было на самом деле? – Скорее всего, рукодельный артефакт, – поскучнев и отбросив драматизм, объяснил Цинцю. – Хрустальная сфера, наполненная ци. Создает мощнейший барьер, который не под силу пересечь даже священному демону – по крайней мере, по слухам… Не против ли шиди съездить в провинцию Янку? – Не против, – пожал плечами Цингэ. – Я был там. – Разве? – Охотился там несколько раз на янтарных оленей в юношестве. Они спускаются в долины осенью за грибами… – Я уж думал, что шиди охотится только на зверей, которые способны откусить ему голову, – беззлобно поддел его Цинцю. – Что такого ему сделали олени? Цингэ замолк на несколько мгновений. Когда Цинцю уже почти решил было, что случайно обидел своего и так мрачного шиди, тот вдруг сказал: – Осенью олени… стекают в долину. Как река с гор. Рыжие среди рыжих листьев и рыжей травы… они легко прячутся в полях и перелесках. Правда, узоры на их шкуре не похожи на траву в долинах – они напоминают золотой мох в горных ущельях, где они растят молодняк. Потом они сбрасывают рога, те разбиваются о землю, и за ними в траве остаются мерцающие янтарные кристаллы. Если убить оленя, пока рога не сброшены, и осторожно срезать их, то рога будут гореть как самые яркие светильники еще около половины года, пока не погаснут и не рассыпятся в пыль… Цинцю слушал, приоткрыв рот. Честно говоря, он несколько растерялся: он не ожидал от Цингэ подобной поэтики. С другой стороны, писал же он стихи, если верить Лю Минъянь… – Вот как, – сказал он, кашлянув. – Ну что же… Думаю, если шиди захочет на пару шичэней отвлечься на охоту, я, так и быть, ему разрешу. Цингэ серьезно подумал. – Не думаю. Сейчас они в горах – кроме как на мече, туда и не добраться… Разве что тебе срочно нужен светильник. – Не настолько, чтобы гонять одного из владык Цанцюн за ним в горы, – хмыкнул Цинцю. – Как-нибудь обойдусь… Однако на том и решим. Через пять дней я обновлю печати, а там можно будет отправляться за Слезой. Цингэ снова кивнул, коротко и покладисто. – Хорошо. Я буду ждать. И приду посмотреть на печати. Смотрите-ка, как старается… Цинцю кинул на него взгляд из-под ресниц. В чем-то Цинхуа был прав: у Цингэ были свои достоинства. И дружить с ним было, несмотря на все, довольно-таки легко – достаточно было не слишком гнать его от себя… как одичавшую, свихнувшуюся от одиночества собаку, которая все никак не может прийти в себя от того, что ее наконец погладили. Одиночество, к своему неудовольствию, Цинцю знал слишком хорошо, пусть его собственное одиночество и проистекало из прямо противоположных причин. Быть одиноким Богом Войны было, по его мнению, куда приятнее, чем одиноким нищим – на вершине, по крайней мере, кормили на порядок лучше. Но в каком-то смысле он мог, хоть и отдаленно и без особого сочувствия, представить себе, что должен был чувствовать Цингэ на этой вершине. Холод, ветер и тишина – так обычно и было высоко в горах. И как бы тебя ни хранила твоя ци от холода физического, холод душевный победить было куда сложнее. Цингэ все еще послушно стоял и ждал, что еще ему скажет Цинцю. Взгляд его был суров, руки – скрещены, и, если не знать его как следует, можно было бы подумать, что его удерживают здесь насильно. Но Цингэ никто и ничто не было способно ни удержать, ни остановить на пути к назначенной цели: ни магические барьеры ци, ни стены, ни чужие мечи, ни принятые в обществе нормы. Раньше он с таким же упорством пытался Цинцю прибить на спаррингах, а сейчас – поглядите, стоит, слушает… И что он такого нашел в Цинцю? Ладно бы он прибился к Цинъюаню или, на худой конец, Му Цинфану… Цинцю щелкнул веером и внезапно снова почти пожалел варвара. Ему вдруг захотелось как-то поощрить такое послушание – потрепать пса за метафорическим ухом. – Стой, – бросил он коротко Цингэ, отходя к своим полкам. – У меня тоже есть для тебя подарок. Цингэ удивленно поднял брови, но подошел ближе. – Не нужно. – Ну что же, если шиди настаивает на том, чтобы обидеть хозяина… – Я – нет, я не – ладно. Давай. Цинцю задумчиво пошарился в закромах. Решение отдариться пришло спонтанно, и, строго говоря, вариантов у него было не так много… но пару вещиц он, так и быть, готов был оторвать от сердца. Вот, например… Хмыкнув, он запустил пальцы в один из мешочков и выудил искомое – витой, полупрозрачный, как кусочек льда, осколок. Ценный предмет, и осталось у него этих кусочков не так много – строго говоря, всего один, не считая этого – но так и быть, за хорошее поведение Цингэ заслужил подачки. – Вот – пусть это и не Слеза, но, если шиди отдаст его опытному зачарователю, его пик станет чуть безопаснее в его отсутствие. Цингэ взял осколок в руки, повертел в пальцах. Брови его вдруг приподнялись в узнавании. – Это… рог витиерога? Неужели… – Того самого, верно, – фыркнул Цинцю. – Ах – надеюсь, шиди не оскорбится этим подарком… Шиди, кажется, сам не мог решить, оскорбляться ему или нет. Он вцепился в осколок, нервно сведя к переносице брови. Подумал. Потом подумал еще. – Моя мать, – вдруг сказал он, – всегда носила на мече подвеску из такого же рога. Ох. Цинцю тут же почувствовал себя ослом, забежавшим в посудную лавку и решившим там как следует побрыкаться. Родители Цингэ и Минъянь погибли около десяти лет назад, подмятые под себя демонической ордой при нападении на пограничный город; рана была уже не слишком свежей, но подобное напоминание в любом случае граничило с бестактным. – Я прошу прощения: если этот подарок шиди не по вкусу… – Нет, по вкусу. – Уголок рта Цингэ вдруг чуть дернулся. – Не знаю, как ты узнал об этом, но… Тогда я не решился пустить рога на такую безделицу: отдал на Цяньцао. Но этот все равно не принесет большой пользы… Подушечки его пальцев пробежались по граням осколка, словно гладя; его взгляд неожиданно смягчился, глаза затуманились. Цинцю кашлянул, чувствуя себя еще более неловко. Разумеется, он хотел порадовать варвара, но на подобный результат он не рассчитывал! – Что же, – произнес он, прячась за веером, чтобы сохранить лицо. – Я рад, что Лю-шиди доволен. Цингэ кивнул, не поднимая глаз. Его брови снова сдвинулись к переносице на мгновение, губы шевельнулись, но он ничего не сказал. Судя по его лицу, он думал о Цинцю что-то такое, чего тот совсем не заслужил. – Я… я очень доволен, – отозвался он немного рассеянно. – Я… Тут, словно опомнившись, он нахмурился сильней, кивнул и как-то резко заторопился. Кое-как пробормотав слова прощания, он почти что пробкой вылетел из хижины: совсем так же, как несколькими минутами ранее сбежал Цинхуа. Осколок он сжимал в кулаке до побелевших костяшек. Цинцю, оставшийся в гордом одиночестве, только и мог, что хмыкнуть – скорее от удивления, чем от веселья. Он сложил веер, стукнул себя концом по подбородку. Осадок неловкости так и остался – не то чтобы он не хотел, чтобы Цингэ хорошо о нем думал, но… Ладно, сделанного было не воротить – и к лучшему. Цингэ был доволен, сам Цинцю, в некоторой степени, тоже… Он достал из рукава змеиную кожу, снова развернул. Чешуйки, цветом от нежнейшего бледно-зеленого на брюхе до глубокого цвета дубовой листвы вдоль хребта, немедленно бросили зеленые блики на его одежду. Цинцю улыбнулся, разглядывая. Пустить на переплет для книги? Или попробовать починить принесенные Цингэ ранее ножны?.. Нет, в чем-то Цинхуа был прав: у Цингэ и впрямь было множество достоинств. Вслух он этого говорить, конечно же, не собирался.