Проклятие "Спаси-Себя-Сам". Часть 2

Цинцю спал. Спал, и ему снился сон. Самый обычный. По крайней мере, потом он объяснял себе это именно так. Он просто слишком много думал о будущем, об артефактах и снадобьях, о Проклятии, о судьбе – вот его кошмары и перекинулись с простых пожаров и ржавых мечей на новый предмет… Но это потом. Он решит так потом, когда проснется, переведет дыхание и переменит мокрые от пота одежды. Ведь как еще это объяснить? Как бы мальчишка ни был искусен в управлении снами, ни один демон не способен дотянуться до разума смертного из Бесконечной Бездны. А пока что он видел сон о том, как стоит на своем пике и прислушивается к говору учеников за стволами бамбука. Лето еще не успело перетечь в осень; зелень вокруг была густой и свежей. Янтарнорогие олени провинции Янку еще и не думали сходить из гор в долины. На Цанцюншань надвигалась гроза, но ее темное покрывало еще не дотянулось до пиков, и большинство детей пока не слишком торопились скрыться под навесом мастерских и общежитий. Однако ветер уже понемногу набирал силу – прохладный и порывистый, он беспощадно трепал полы одежд и с сухим стуком качал бамбук. Еще немного, и низкая, тяжелая туча подомнет под себя пики, окутает их густым туманом и как следует обольет холодным ливнем. Цинцю задумчиво коснулся губ концом сложенного веера. Обычный день, обычная летняя гроза… И почему же – почему же ему казалось, что что-то здесь не так?.. За его спиной вдруг раздался плеск и тихий стон. Цинцю мгновенно обернулся, нырнул в бамбук. Сделал несколько шагов. Приподнял брови. В рощице за его хижиной бил ледяной, кристально чистый родник, который извивался вниз по пику, дробился озерцами и, наконец, падал к подножию водопадом. Здесь же, в самом начале своего пути, он не представлял из себя ничего особенного: просто струя воды, что стекает по каменному желобу в искусно вырезанную из мрамора чашу. Ло Бинхэ (...Ло Бинхэ?) стоял сейчас над ней на коленях и жадно, захлебываясь, глотал холодную воду. Он казался зверем, умирающим от жажды. Напившись, он набрал воды в ладони и умыл лицо, не сдержав нового тихого стона. Струйки воды стекали по его шее, пятнали белый воротник ученических одежд. Цинцю нахмурился, сжал веер крепче. – Ло Бинхэ! Бинхэ передернулся знакомым, въевшимся жестом и обернулся на оклик, тут же вскакивая на ноги. Мокрый, растрепанный… – Да, учитель? Цинцю открыл было рот, чтобы как следует отчитать звереныша за неподобающее поведение, но вдруг замер. Бинхэ… в нем было что-то не так – что-то, заметное только зоркому взору бессмертного. Всегда ли он был так высок? Когда его плечи успели раздаться? И этот непроницаемый взгляд? Он выглядел совсем не так, когда Цинцю видел его в последний раз… В последний раз? Но ведь Цинцю видел его на пике каждый день. С чего бы ему… Цинцю поджал губы. – Подойди. Бинхэ непонимающе посмотрел на него, но опасливо сделал шаг навстречу, оправляя белые одежды. – Чего… хочет учитель? Вместо ответа Цинцю прижал кончик веера к подбородку Бинхэ и чуть приподнял его голову, рассматривая его. Что же с мальчишкой было не так, почему? Почему ему казалось, что он что-то забыл? Почему на мальчишку не удавалось рассердиться? – Помолчи, – приказал Цинцю, и Бинхэ послушно смолк. Он видел Бинхэ каждый день, верно (верно?), но отчего-то сейчас ему казалось, что по-настоящему он видит его впервые. Злость его издохла, не родившись. Даже зависть не подавала голос. Он смотрел на мальчишку, словно хотел запомнить его лицо. Хорош, щенок. Крепок, смазлив, и – как Цинцю признавал сквозь скрип зубов – неглуп для физического совершенствующегося. Тверд характером. Умеет держать лицо. Да к тому же упрям, лжив до мозга костей и отвратительно изворотлив… В груди Цинцю шевельнулось уже знакомое чувство, и его губы на мгновение изогнулись в хищной улыбке. Бинхэ замер, глядя на него с каким-то почти беспомощным непониманием. – Разве бы из тебя вышел толк на Байчжане? – ухмыльнулся Цинцю и несильно, почти ласково щелкнул веером ему по лбу. – Только бы испортили материал… Бинхэ приоткрыл рот, не дыша. Однако уже в следующее мгновение он взял себя в руки, и его красивое лицо вновь стало выученно-спокойным. – Учителю виднее, что было бы лучше для этого ничтожного, – кротко сказал он, чуть склоняя голову. – Именно, Ло Бинхэ. Запомни это хорошенько. Бинхэ медленно кивнул. Взгляд его темных, как грозовая туча, глаз на миг стал тяжелым, остановившись на Цинцю. Но затем почерневшее небо расчертила первая вспышка настоящей грозы, и Бинхэ невольно поднял глаза – да так и замер, почти зачарованно разглядывая облака. На песок дорожки увесисто упала первая капля, оставив крохотную ямку. За ней последовала вторая. Третья упала Бинхэ на лоб и скатилась к виску. Мальчишка тихо, дрожаще вздохнул. Цинцю покосился на него с недоумением. А затем ливень хлынул стеной. Деревья, домики – все расплылось в дымке водяных брызг, и воздух заполнил шум барабанящих по земле капель. Цинцю скривился, отступая на несколько шагов под скат своей хижины; когда он понял, что стоит там один, он оглянулся. Бинхэ стоял под дождем неподвижно, запрокинув голову и прикрыв глаза. Его белые одежды немедленно намокли и облепили тело, волосы висели жалкими мокрыми клоками. Он дышал глубоко и жадно, будто пытался проглотить как можно больше холодного, влажного воздуха. – Ло Бинхэ?.. Звереныш ответил не сразу. Он еще несколько мгновений стоял, подставив лицо каплям и позволяя дождю хлестать его, как вздумается. – Я уже так давно не видел настоящего дождя, – вдруг еле слышно выдохнул он. – Я почти забыл, каков он. Одна из капель вдруг расчертила воздух вспышкой жидкого огня. Упав на мокрый стебель бамбука, она зашипела и взвилась облачком пара. – Шум дождя. Свежий воздух. Вкус чистой воды… – Бинхэ приоткрыл глаза и уставился на Цинцю. – Какие они, учитель? Капли оборачивались огнем прямо в воздухе. Как брызги горящего масла, они тяжело падали на бамбук, камни, далекие хижины – и фигуру Бинхэ. Стук капель сменился гулом пламени. Воздух раскалился до звона. Из желоба родника полилось расплавленное железо. – Как шумит бамбук, учитель? Как поют птицы? Какова на вкус рисовая каша? Я забыл, совсем забыл… Огненные капли падали сплошной стеной. Предметы вокруг вспыхивали и сгорали за считанные мгновения, оставляя после себя только черный пепел и удушливый дым. Пропали даже скалы – теперь Цинцю и Ло Бинхэ стояли в одиночестве посреди долины, выжженной до пыли. Бинхэ медленно улыбнулся. Он даже не пытался увернуться, прикрыться от огненных капель, и теперь его лицо и тело были усеяны ожогами. С щек слезла кожа, губы потрескались до крови, черная растрепанная коса дымилась. – Я бы отдал жизнь за глоток воды, учитель, – прошелестел он. – Но там, где я сейчас, есть только пепел и чужая кровь… Вокруг них полыхало пламя. Бинхэ смотрел на него с улыбкой, и в глазах его была пустота. Стоял и, казалось, ждал, пока огненный дождь не спалит и его дотла. …Вот теперь уже разозлиться получилось – и ярость Цинцю была настолько ледяной, что раскаленный воздух перестал его обжигать. Он в три длинных, отрывистых шага приблизился к мальчишке. Цинцю даже не пытался избежать огненных капель. Кажется, на него не упало ни одной, а если бы и упали – он бы не заметил. – С-с-сученыш, – вырвалось шипением. Молнией мелькнула рука со сложенным, зажатым в мертвой хватке веером. Бинхэ передернулся от неожиданности, но – впервые в жизни – перехватил удар и стиснул в пальцах запястье Цинцю. Он недоуменно рассмотрел побелевшие костяшки учителя, стискивающего веер до скрипа, а потом встретился с ним взглядом. Лицо его исказилось во внезапно тоскливой, но ядовитой усмешке. – И что же я сделал не так на этот раз, учитель? Неужели этот ничтожный навлек на себя гнев владыки тем, что не удосужился сдохнуть побыстрее?.. Цинцю молча занес свободную руку и наотмашь, открытой ладонью со всех сил хлестнул его по щеке. Голова Бинхэ дернулась от неожиданного удара, и он даже покачнулся. После долгой паузы он медленно повернул голову и уставился на Цинцю разом потемневшими глазами. – И этому-то, – плюнул ему в лицо Цинцю, не дожидаясь его ответа, – этому-то ты научился на Цинцзине?! Скулить, как брошенная шавка? Ждать подачек судьбы?! Лицо Бинхэ вытянулось и исказилось гневом. Он схватил Цинцю за руки, с унизительной легкостью удерживая его на месте, навис над ним всем телом. Выкрикнул зло и отчаянно: – Единственное, чему я научился на пике Цинцзин, – это выживать!.. Цинцю подался вперед, будто не желая уступать в этой схватке – будто это не его удерживали за запястья, как мятежную девицу. – Вот и выживай, – прошипел он, глядя Бинхэ прямо в глаза. Бинхэ, опешив, отпустил его и отшатнулся. Дождь прекратился – как и не было. Осталась только бесконечная долина, алое марево неба и две фигуры заклинателей посреди серого пепла. Один – в бело-зеленых одеждах, которых не коснулась ни одна частица пыли. Другой – без ожогов, но исхудавший, с запавшими глазами, замотанный в шкуры. Повзрослевший. Уже не звереныш – зверь. – Что? – еле слышно выдохнул Бинхэ. – Живи! – выплюнул ему в лицо Цинцю, ядовито, зло. Уже сломанный веер трещал, намертво стиснутый в его кулаке. – Неужели ты вот так, вот теперь, после всего, что я для тебя сделал – ты, неблагодарный, невыносимый… Он поперхнулся своей же желчью, оскалился. Почему злиться для него было проще и привычнее, чем грустить? Почему любой его душевный порыв выплескивался наружу ядом? Даже это непонятное, неназываемое – нарочно неназываемое – чувство, теплое и хрупкое, пряталось под шипы. – Живи, – приказал он сквозь зубы. – Если уж зашел так далеко, иди дальше... До конца… Бинхэ смотрел на него неотрывно, не моргая. Пепельная долина дымила черными облаками. Небо было раскалено добела. – Что молчишь, мальчишка? Ло Бинхэ? Или ты потерял последний разум? Бинхэ приоткрыл рот, но не издал ни звука. – …Бинхэ?.. Только тогда, как будто отмерев, Бинхэ покачнулся. Его лицо странно исказилось. – …Учитель? Это… и вправду вы? И тут Цинцю наконец вспомнил: этого не было. Этого не могло быть, потому что он бросил Бинхэ в Бесконечную Бездну. Хрусталь сна надкололся с тихим звоном. Пепел взвился из-под ног Цинцю, словно пытаясь изгнать непрошеного гостя, явившегося туда, где ему не было места. Долину мгновенно заволокло пылью – но через мгновение Цинцю понял, что это была не пыль: это его сон стремительно терял цвет и форму. Не выдержавший осознания, он растекался серым маревом, убегал сквозь пальцы, расползался ветхим тряпьем… Бинхэ оглянулся кругом, снова метнулся взглядом к Цинцю, отчаянно, ошеломленно – и Цинцю отшатнулся от этого взгляда. Не мог не отшатнуться, прочтя в нем что-то немыслимо тяжелое и болезненно-острое, что-то, что откликалось тяжестью и болью в его собственной душе. Здесь, во сне, ему негде было прятаться, нечем защищаться. Нечем было ответить на этот тоскующий взгляд. Мальчишка смотрел на него, как… как мальчишка. Не как демон, не как мучитель, император, поработитель… Бинхэ смотрел на него, как подозрительный, никому не верящий маленький нищий смотрит на человека, вдруг предложившего ему миску супа в голодную ночь. Цинцю стоял. Цинцю не мог пошевелиться. Небо лопнуло надвое, расплылось мыльными хлопьями в воде. Лицо Бинхэ дрогнуло. Он дернулся, отпрыгнул на шаг, но тут же рванулся вперед, как-то нелепо взмахнув руками. – Учитель!.. Цинцю машинально отдернулся. …Что было дальше, Цинцю не помнил. Скорее всего, ничего. Он проснулся стремительно, но трудно, еле выпутавшись из переплетения горячечных грез. Только сон, убеждал он себя, умываясь. Это был только сон. Ничего странного в том, что ему привиделся предмет его мыслей – в самом деле, снились же ему кошмары и до этого… И в том, что Цинцю проснулся с приподнятой вперед и вверх рукой, будто он даже наяву пытался кого-то догнать и схватить, разумеется, тоже было вполне объяснимо. Сон, сон и ничего более. Во сне люди творят самые необычные вещи. Впрочем, уже совершенно необъяснимо, об этой последней детали Цинцю постарался как можно быстрее забыть.