Проклятие "Спаси-Себя-Сам". Часть 2

Скроется в дымке луна, Высохнет в чашке вино. Вишне неделю цвести - Месяц потом отцветать… Обновлять печати было долго, муторно и неинтересно. Цинцю с важным видом осматривал небольшую пещеру у подножия пика, где располагалась одна из защитных печатей. Главным в пещере был, конечно, постамент из белого нефрита с тончайшей вязью зачарованного узора. Вокруг него располагалось несколько курильниц для отпугивания демонов, с десяток амулетов и статуэток для успокоения мстительных духов – и бесчисленное множество безделушек, приносимых учениками исключительно из суеверия. Цинцю высмотрел среди них одну и ухмыльнулся: это был старый деревянный лис, вырезанный на удивление криво. Насчет этого лиса у Цинцю была теория – он подозревал, что авторство этой нелепой игрушки принадлежит не кому-нибудь, а учителю Лун Гуанлу. По крайней мере, ее появление в пещере удивительным образом совпало с визитом владыки – и с образованием нескольких порезов на обычно ловких пальцах бессмертного… Цинцю нравилось думать, что хоть в чем-то его учитель был совершенно бесталанен. Песню, которую сейчас мурлыкал себе под нос Цинцю, тоже сочинил когда-то Лун Гуанлу. Музыка удавалась тому куда лучше, чем колченогие деревянные лисы. Эта песня исключением не была: она текла плавно и неторопливо, сама ложилась на язык. Слабых цветов не жалей: В новом, грядущем, году Снова они расцветут, Снова и свидимся мы… У входа в пещеру толпились ученики. Цинцю мельком взглянул на свой выводок и довольно отметил, что все они имели вид почтительный и слегка ошарашенный. Неудивительно — столь сложные печати они видели в своей жизни впервые. Нин Инъин и вовсе, кажется, не дышала, вытянув шею изо всех сил и разглядывая рисунок на нефрите. Глаза ее горели. Несколько раз она открывала рот, но ни разу не решилась произнести вслух просьбу, явно написанную у нее на лице. Разумеется, Цинцю отступил, даже не дожидаясь битвы. Поманив ее рукой, он позвал: – Кажется, эта ученица хочет ознакомиться с устройством защитной печати? Инъин тихонько пискнула от восторга и мигом оказалась у нефритового постамента. Она благоговейно замерла над самой печатью, прижав руки ко рту. – Как красиво… Так хорошо сплетено! – Надо думать, что печати Цанцюн сделаны были не слишком кустарно, – по-доброму проворчал Цинцю. – Какие элементы эта ученица может распознать? Девушка свела пушистые брови к переносице и машинально потянулась к печати. – Вот здесь – защитный контур, это-то всякий увидит… тут, кажется, похоже на ловушки-плетенки? Нет, не так. Другая задача… и для чего же?.. Ах, поняла, здесь перенаправляется ци… вот отсюда… – Полностью уйдя в свои мысли, она проследила одну из линий пальцем. – Защита от зла… на несколько слоев… и переброшено через станок вот здесь… Кажется, похоже на талисманы для обнаружения демонической ци? Да, да, очень похоже… После этого ее слова утекли в невнятное, но восторженное бормотание под нос. Цинцю только и мог, что умилиться – вопиющее нарушение этикета, конечно, но до чего же был счастлив ребенок. Инъин опомнилась уже очень скоро. Она вздрогнула, отдернула руку и побагровела, пряча лицо уже от стыда. – Простите, учитель! Я не хотела… – Не хотела показать свои глубокие знания в данном вопросе? Право, в таком случае я рад, что желания Нин Инъин не сбылись. Девушка тонко пискнула, но совладала с собой и изобразила почтительное повиновение – ровно в той степени, в какой ей это позволяли полыхающие щеки. – Спасибо, учитель… но… возможно, вы расскажете этой недостойной об устройстве печати? Ее знания далеко не так глубоки, чтобы понять все в точности… Цинцю не нужно было упрашивать дважды; более того, строго говоря, его вообще не нужно было упрашивать, так как он изначально намеревался рассказать обо всем сам. Он немедленно повернулся к камню и залился соловьем, совершенно не смущаясь тем, что об этих печатях он знал не так уж и много. Все-таки они не входили в его компетенцию: Цинцзин печатями никогда серьезно не занимался, полагаясь в основном на работы мастеров с Баоху. Однако ученики, кажется, все равно прониклись. Цинцю громко объяснял им функции основных линий, о которых знал сам – для ослабления нежити, для определения демонической ци, для примитивной защиты от ментального контроля извне… Детишки за его спиной просто-таки излучали благоговение и, кажется, попискивали от восторга, заставляя его все сильнее раздуваться от гордости. – …Нин Инъин верно подметила, что печать похожа на талисманы обнаружения – правда, она в разы мощнее и точнее, – вещал он, проводя пальцами по вырезанным в камне. – Может ли кто-нибудь из вас вспомнить… Обернувшись, Цинцю только и смог, что с досадой крякнуть: причиной и эпицентром внимания его учеников, как оказалось, был Лю Цингэ, неловко замерший у входа в пещеру. А он-то, старый дурак, надеялся, что это его лекция произвела на них такое впечатление… – Верно, Лю-шиди тоже хочет послушать? – с сарказмом уточнил он. Цингэ кашлянул. Выглядел он до странности неуверенно – по крайней мере, по сравнению с его обычным непроницаемым видом. – Хочу, – вдруг неловко и как-то в сторону сказал он. – Мне интересно. Вот как. Цинцю моргнул: на такой ответ он не рассчитывал. Но варвар, кажется, был искренен. Новая попытка подружиться? Ну что же, подобную жажду знаний можно было и поощрить, тем более что присутствие Цингэ могло значительно упростить задачу. Цинцю жестом отпустил учеников и подозвал Цингэ поближе. Тот при виде печати наморщил нос, как кот, впервые столкнувшийся с новым запахом и еще не определившийся, нравится он ему или нет. – Сложная система, – вынес он вердикт через несколько мгновений. – Те, что на Байчжане, куда проще. – Ну еще бы – если на Байчжань когда-нибудь нападут, защитные печати понадобятся скорее нападающим, – беззлобно проворчал Цинцю. – Посмотри сюда, шиди. Он положил пальцы на небольшую выемку сбоку камня и пустил в него свою ци. Линии печати мгновенно вспыхнули ярче, одна за другой наполняясь энергией. В одном месте свечение вдруг остановилось, будто запнувшись, но потом вновь потекло дальше. Цинцю сосредоточился на задаче полностью, следя за тем, чтобы его энергия поступала в печать как можно ровнее, и не выдохнул, пока все плетение не начало сиять неярким, чуть голубоватым огнем. Цинцю поморщился, отнимая руку: печати всегда высасывали из него добрую треть ци. – Все ли понял шиди? – спросил он, поворачивая голову к Цингэ. Цингэ, как оказалось, смотрел вовсе не на печать – он таращился на Цинцю. Встретив взгляд собрата, он встряхнул головой и нахмурился, как будто сердясь на самого себя. – Думаю, да. Ты… очистил ее. Убрал запруду. – Все верно. Плетение печати прочно и подпитывается природной ци Цинцзина, однако из-за колебаний энергии ток со временем затрудняется. Это первая печать, осталось еще пять. Не составит ли мне шиди-?.. – Хорошо, – выпалил Цингэ, не дав ему договорить. Цинцю приподнял бровь. Цингэ смолк, с щелчком зубов захлопнув рот. Он дернул сжатым кулаком, переступил с ноги на ногу и вдруг вылетел из пещеры с лицом настолько перекошенным, будто снаружи его ожидала вся армия Царства Демонов разом, вознамерившаяся, как один, добиваться руки его сестры. Пронзительная струнка где-то внутри Цинцю снова запела – почти неслышно, но неуемно, как звон одинокого комара над постелью. Подобный энтузиазм был странен и непривычен. Цингэ никогда не интересовался печатями и уж точно не стремился раньше помогать собрату. В этом всем было что-то такое… такое… Цинцю дернул головой и приложил руку к вороту, будто пытаясь физически прижать и утишить эту струну. Ее звон ему совершенно не нравился, и ему хотелось не выцарапать эту мысль из раковины, не вытащить ее на свет, а, наоборот, закопать поглубже и не думать о ней никогда. Или, по крайней мере, сегодня. Все это было, к тому же, совершенно не к месту, – напомнил он себе. Секреты и внезапные перепады настроения других владык могли и потерпеть до лучшего времени. Его ждали печати – его ждал, наконец, Лю Цингэ… Струнка снова дернулась, но на этот раз он и вовсе не стал прислушиваться к ее раздражающему пению. Он тоже вышел из пещеры, прошел мимо застывшего на тропе Цингэ и мерно пошел вперед. Дел у него сегодня не намечалось, кроме необязательного, но приятного сеанса критиканства ученических ошибок, и он мог позволить себе прогуляться до следующей печати пешком. Цингэ, опомнившись, догнал его и молча зашагал рядом. Он, казалось, не был расположен к разговорам. Цинцю тоже молчал, наслаждаясь теплым днем и прогулкой. Общество варвара, как ни странно, эту картину ничуть не портило – напротив, в его компании было не так скучно брести по тропе, которую он за без малого сорок лет владычества успел изучить до последнего булыжника. – Я подготовился к походу, – нарушил молчание Цингэ. – Готов выдвинуться хоть завтра. – Шиди слишком засиделся на своем пике? – ухмыльнулся Цинцю. Цингэ нахохлился – слова явно попали в цель. И верно, обычно он не проводил у себя на Байчжане дольше нескольких дней подряд: едва-едва достаточно, чтобы притащить новую трофейную тушу, задать ученикам новую трепку и помчаться дальше отстаивать боевую честь Цанцюн. – Я только хочу защитить секту, – буркнул он настолько неубедительно, что Цинцю пришлось снова прятать уже куда более широкую и явную усмешку. – Разумеется, шиди. – Ты сам сказал, что эта Слеза необходима Цанцюн! – Конечно же. Цингэ взъерошился еще сильнее. Цинцю посмотрел на этого сурового воробья и вдруг ощутил нечто похожее на благодушие: ладно, он уже достаточно надругался над нежной душой Бога Войны и мог позволить себе немного милосердия. – Я знаю, что шиди заботится о защите своих боевых братьев и сестер, – милостиво сказал он, метафорически приглаживая вставшую дыбом метафорическую шерсть Цингэ. – Поэтому я и пригласил его: я полностью полагаюсь на его опыт и силу. Это помогло: Цингэ опустил плечи. Левой рукой он как-то неосознанно огладил правый рукав и тут же сжал кулак. – Я хочу помочь шисюну, – подтвердил он немного удивленно. – Я знаю. Лю-шиди очень добр. Я уверен, что в его обществе мне ничего не грозит. – Разумеется, – сказал Цингэ почти машинально, кивнув, и тут же, нахмурившись, заторопился: – Кажется, вторая печать уже близко? Струна уже не пела – надрывалась, и проигнорировать ее на этот раз стоило немалых, пусть и не до конца осознанных, усилий. Цинцю взмахнул свободной рукой. – Да, мы уже почти дошли, шиди – пещера находится вон там, за поворотом. Следующая печать была почти идентична первой. Цинцю посмотрел на нее, поморщился: все-таки это упражнение отнимало у него уж слишком много сил. Но сейчас неприятного усилия можно было избежать благодаря фонтану ци у него под боком, который силой не то что сочился – плескал во все стороны. – Шиди, могу ли я доверить тебе защиту пика Цинцзин? – спросил он нарочито церемонно. – Безо всяких сомнений, – хмуро, но без колебаний отозвался Цингэ. – В таком случае… – Цинцю указал ладонью на печать. – Прошу, шиди, повтори урок. Как хорошо ты слушал этого учителя? Цингэ поморщился, но послушно коснулся печати, пуская в нее свою ци. Энергия наполнила линии почти моментально, а главное - полностью равномерно. Цинцю только и мог, что вздохнуть: вот уж у кого не было проблем ни с резервом, ни с контролем. – Техники Цинцзина рассчитаны на небольшой резерв? – спросил вдруг Цингэ, не отрывая пальцев от печати. Цинцю моргнул. – Что?.. – На Цинцзин специально отбирают учеников с маленьким резервом и плохим контролем? …Судя по всему, время, проведенное Цингэ в компании Цинцю благотворно сказалось если не на его рассудительности, то хотя бы на его умении читать лицо собрата. И сейчас он успел спохватиться вовремя. Цинцю даже не успел еще полностью побагроветь, как Цингэ уже сбивчиво начал объяснять: – И у тебя, и у шифу Гуанлу очень маленький резерв. У шифу он еще и колебался. Я подумал, что, может быть, на Цинцзин специально идут те, у кого маленький резерв, потому что здесь учат с этим работать. Цинцю перестал багроветь и удивленно нахмурился. – У шицзуня был маленький резерв?.. – Сам он помнил учителя изменчивым, но постоянно полным озером ци. Впрочем, рядом с его собственным скудным резервом все остальные владыки – даже Шан Цинхуа – казались просто-таки монстрами. – По сравнению с остальными. Или, возможно, он быстро тратил энергию и при этом быстро ее восполнял, – отчитался Цингэ, все еще наполняя печать. – Я хорошо помню, как он иногда приходил на Байчжань иссушенным, но полностью восстанавливал резерв всего за несколько часов отдыха… – Ну что же, – по-прежнему чуть удивленно отозвался Цинцю. – На Цинцзине с пустым резервом он никогда не появлялся. Впрочем, неудивительно: никто не хочет показывать слабость перед учениками. Цингэ серьезно кивнул и отнял руку от печати. Вот уж кто не выглядел ни слабым, ни иссушенным – Цинцю сомневался, а заметил ли воин эту трату ци вообще. Вполне возможно, что одного Бога Войны хватило бы, чтобы напитать силой все печати всех двенадцати пиков и еще хватило бы немного на талисманы Баоху… Силой воли отогнав прилив зависти, Цинцю повел выгуливать варвара дальше, рассудив, что зависть завистью, а практическая польза – все равно практическая польза. Вместе они двинулись дальше. Следующую печать они очистили под ничего не значащий разговор об учениках – правда, Цингэ хмуро поделился еще и тем, что Цинци зареклась отпускать его сестру не то что за пределы пика, а за пределы тренировочных площадок вообще. – Сказала, – уточнил он угрюмо, – что, если уж ей так нравится оттачивать меч… Цинцю от неожиданности чуть не поперхнулся. Цингэ и в самом деле только что попытался пошутить, или же ему только показалось? – И что дева Лю?.. – Разбивает в щепки тренировочные манекены. Если бы она еще и переносила эту ярость на встреченных ею демонов… – Насколько я знаю, она уже рассказала Лю-шиди. – Рассказала. – Цингэ вздохнул. Тень усталости снова упала на его лицо. – Хотел бы я хорошенько высечь ее за подобное, но, зная сестру, ее это нисколько не отпугнет… – Вы очень схожи характером, – не удержался Цинцю от чуть ехидного замечания. Цингэ скривился так, будто Цинцю обвинил его в семейной склонности к публичной наготе. – Хотел бы я, чтобы она в этом была лучше меня, – мрачно и сухо ответил он и передернул плечами. – Ладно. Сделанного не вернуть. Как бы мне этого ни хотелось. Цинцю посмотрел на него почти сочувственно. На его взгляд, Цингэ отреагировал на новость исключительно разумно и спокойно: не обвалил в приступе гнева ни один из пиков и даже не помчался немедленно уничтожать поголовно все Царство Демонов. Ну подумаешь, разгромил все постройки на своем пике до единой — зато дал ученикам фору, чтобы сбежать и попрятаться. С его-то темпераментом подобная выдержка стоила многого. Как и тот факт, что он, вопреки опасениям Минъянь, от нее не отрекся. – Шиди очень заботится о своей сестре, – подсказал Цинцю из-за веера. Ему тут же достался настороженный взгляд Цингэ, явно ожидавшего подвоха. Через мгновение, однако, тот осознал, что подоплеки у слов Цинцю нет, и снова неловко сжал пальцами рукав. Губы его чуть дрогнули. – …Другой семьи у меня нет, – сказал он чуть тише обычного. – Как и у нее. Я за нее в ответе. Она еще ребенок… – Дева Лю весьма мудра и осмотрительна для своих лет. Цингэ снова состроил гримасу. – Недостаточно, как я успел понять. Я думал, что за такое долгое время, проведенное с Ци Цинци, она успеет набраться от шимэй рассудительности… – Напомни, шиди, когда она пришла на пик? – В восемь лет. – Ах, и верно. Думаю, ваши родители не стали бы ждать слишком долго и подвергать опасности ее совершенствование: все-таки сами они были заклинателями и знали, что начинать обучение нужно как можно раньше… – Знали, – все так же негромко откликнулся Цингэ. – Однако они не успели принять такого решения. Родители наши погибли в год, когда Мин-эр исполнилось восемь. Цинцю прикусил язык. Этого он, если быть честным, не помнил: раньше интересоваться жизнью Цингэ у него не было ни причины, ни желания. Сейчас же ему только и оставалось, что молчать и слушать. Цингэ, не глядя на него, продолжил: – Шисюн Юэ тогда очень помог мне. Сестра справилась со вступительными испытаниями изумительно… но шисюн пообещал мне, что ее взяли бы на один из пиков, что бы ни случилось. Мне не на кого еще было ее оставить, некому поручить… – И внезапно с какой-то неожиданной, почти болезненной открытостью он добавил: – Я рад, что ее взяли на Сяньшу. Я бы забрал ее на Байчжань, но… я не умею растить детей. Все-таки я на пятьдесят лет ее старше… Не знаю, что я бы с ней делал. Она была бы несчастлива. Цинцю смотрел на него из-за веера. Ему было немного неловко и почти тревожно: он чувствовал себя вепрецаплей, неуклюже растопырившей крылья в хрустальной лавке. – Мин-эр очень любит брата, – сказал он наконец, то ли в утешение, то ли просто затем, чтобы сказать хоть что-то. Цингэ взглянул на него искоса. Казалось, на этот раз он не стал искать подвоха. На мгновение уголки его губ дрогнули в слабой, едва различимой полуулыбке. – Я знаю. Мне… повезло. – Как и ей. – Цинцю отвел глаза, пытаясь выдать нехарактерную снисходительность за простую вежливость. – Для Лю Минъянь большая удача иметь своим братом Лю Цингэ. Цингэ помолчал. Потом сказал: – Хорошо, если так. Пойдем. Разговор снова свернул на темы поверхностные и незначительные – кажется, к обоюдному облегчению. Однако Цинцю нет-нет да и поглядывал на варвара искоса. Цингэ был хмур, но Цинцю уже начал различать оттенки эмоций на его лице. Сегодня, кажется, его шиди был чем-то взволнован. Близящимся ли походом, поступком ли Минъянь? Этого Цинцю прочесть не мог. Он сам не знал, что именно хотел увидеть. Как не знал и того, что будет делать, если он это увидит. Четвертая и пятая печати были очищены быстро и почти молча. Осталась шестая, последняя. Она находилась возле невысокого водопада, там, где спадал ручей, начинавшийся в каменном желобе за хижиной Цинцю. Цингэ подошел к водопаду, набрал в ладони воды, напился. Несколько капель сбежали по его шее и впитались в воротник. Цинцю задержался на них глазами и вдруг вспомнил: розовый пруд, звуки циня, холодная речная вода в зарослях тростника. Казалось, это было так давно… а до этого? Сколько, казалось бы, лет назад он ненавидел Цингэ – или думал, что ненавидел? А ведь прошло всего ничего, в особенности по меркам бессмертных мужей. И теперь – посмотри на него. Разговаривает, смеется – даже утешает… Цинцю дернул головой, отгоняя мысль. Пытаясь заглушить звук непрестанно стонущей струны. – Это последняя, – сказал он, как будто извиняясь. – После этого я, так и быть, отпущу шиди. Цингэ подошел к печати, послушно положил на нее ладонь. Мысли его, кажется, были далеко, но въевшийся в кровь за эти годы контроль не дал ему слишком расплескать ци – она потекла ровно и плавно. Цинцю вдруг вспомнил учителя Лун Гуанлу. Воспоминание было ярким и четким: учитель точно так же стоит, склонившись над печатью, с толстой седой косой, свешенной на одно плечо. На лбу его – капельки не то пота, не то брызг водопада; темные глаза рассеяно-бездонны, и по пещере разносится знакомый напев- Снегом покроется даль, Иней уж виден в косе — Но и холодной зимой Ты про меня не забудь… Учитель поднял голову, посмотрел на него – через мгновение Цинцю понял, что это вовсе не Лун Гуанлу из его воспоминания, а Лю Цингэ смотрит на него в упор, не мигая. Его темные глаза были непроницаемы, губы поджаты. Выражения его лица Цинцю прочитать не смог. – Шиди?.. Цингэ, будто обжегшись, отвел взгляд. – Ты смотрел на меня в упор, — сказал он в сторону, будто обвиняя. Цинцю оскорбленно хлопнул ресницами. – Я только задумался… Шиди уже закончил? Цингэ оглянулся на печать, сиявшую ровно и чисто. Брови его чуть дрогнули. – Да… да, закончил. – Ну что же… – Цинцю взмахнул рукой. – Благодарю тебя, шиди. Ты мне очень помог сегодня. Не смею больше задерживать тебя; должно быть, тебя ждут дела… Цингэ, казалось, растерялся. Он моргнул, нахмурился. Отвел лицо в сторону. – Ладно. – Но не ушел. Только тяжело вздохнул. – Ладно… ладно. Цинцю чуть опустил ресницы, наблюдая за ним из-за рукава. В нем снова что-то шевельнулось – что-то, что сам он предпочитал называть снисходительностью. – Шиди может проводить меня обратно к первой печати, – предложил он великодушно. Цингэ этому, кажется, обрадовался, но снова замкнулся в себе и молчал всю дорогу. Даже у пещеры он не стал разговорчивей. Цинцю это удивляло, но, в конце концов, если Бога Войны что-то беспокоило, тот, скорее всего, справился бы и сам. – Шиди еще что-то нужно? Цингэ вскинул на него взгляд. Его красивое лицо было, как обычно, хмуро, но сегодня – сегодня было в нем что-то несвойственное, чуждое. Внезапно он коротко выдохнул и, достав что-то из рукава, протянул Цинцю. Веер. Зеленый шелковый веер с точеной ручкой. – Он твой. Возьми. Цинцю принял веер скорее от неожиданности, чем по какой-либо логической причине. Откуда бы одному из его вееров взяться у Цингэ? На Байчжане он не появлялся уже давно… возможно, забыл на Цюндине, и варвар его подобрал? Странно, но приемлемо… Он развернул веер – зеленый шелк, украшенный горным пейзажем. Поверх силуэтов гор были начертаны иероглифы, по которым он даже не пробежался глазами – не было надобности. Нет, веер был не его. Красивый, но не его. Цинцю удивленно нахмурил брови. – Лю-шиди, должно быть, спутал веер своей сестры или кого-то из учениц с моим? – Минъянь не носит веера. А на пике их давно нет – слишком хрупкие. – Тогда откуда… Цингэ, видимо, имеет в виду, что это подарок? – Нет… да. – Цингэ сжал кулаки. – Да. Это… тебе. Точно. Звучал его голос как-то неестественно. Нет, и в самом деле семейство Лю уверенных лжецов не плодило. Но почему, спрашивается, он так нервничал? С чего бы ему было лгать? Не то чтобы он раньше не дарил ему подарков… или же этот конкретный предмет был особым? С чего бы Цингэ покупать хороший, резной веер, а потом так неуверенно его преподносить? Если только он не передаривал чужой предмет… В сердце Цинцю закралось веселое, чуть ехидное подозрение. Он сложил веер, чуть хлопнул им по руке. – Сдается мне, – сказал он вкрадчиво, – что подарок этот забыл на пике Лю-шиди его неведомый и не такой уж неприступный избранник… Эта фраза подействовала на Цингэ не хуже встреченного в лоб удара. Он отшатнулся, побелел, побагровел, снова побелел, покрылся испариной и схватился рукой за камень печати. Цинцю ухмыльнулся: судя по всему, его догадка попала в точку. – Думаю также, – продолжил он со все той же веселой улыбкой, – что Лю-шиди, в силу своей определенной забывчивости, спутал веер этого человека с моим и передал не ту вещь не тому человеку. В таком случае ему следует поторопиться: я-то прощу ему его неразборчивость, а вот его драгоценная жемчужина может, пожалуй, и обидеться. Цингэ смотрел на него огромными глазами, почти, кажется, не дыша. – Или шиди станет утверждать, что этот веер не принадлежит его столь загадочной отраде сердца? Утверждать шиди не стал. Более того, Цингэ не сказал вообще ничего, но лицо его, вытянувшееся, неподвижное, было достаточно красноречиво. Цинцю внезапно стало его жаль: в конце концов, бедолага был явно растерян – да к тому же, кажется, еще и влюблен по уши. Он сложил веер, протянул его обратно ручкой вперед. – Я не держу зла на шиди, – миролюбиво сказал он. – В конце концов, каждый может ошибиться. Однако мне не нужны чужие вещи, да и ссорить шиди с его жемчужиной я вовсе не хочу. Цингэ молчал очень, очень долго. Лицо у него было все еще странное. Однако почему-то он не отступил. Сжав зубы, сжав кулаки, он вдруг выпалил: – Нет. Он твой. Оставь. И удалился так быстро, что еще чуть-чуть – и перешел бы на постыдный галоп. Спустя мгновение Цинцю увидел, как краешек неба, видный из пещеры, расчертила молния: это Лю Цингэ во всю прыть спасался от последствий своей ошибки. Цинцю ухмыльнулся и бросил вслед Цингэ ехидный взгляд, по-прежнему поигрывая веером. Ну надо же, как варвар не любит отступать. Вон, даже веер не забрал, принесенный явно по ошибке. Еще и настаивал… Щелк. В разуме Цинцю против его воли повернулось в первый раз крохотное колесико. Настаивал. Принес веер, купленный, по его же признанию, для “жемчужины”. Принес ему, Цинцю. Отдал. Настаивал, что веер принадлежит именно ему. Веер для жемчужины. Принадлежит ему. Щелк. Цинцю отшвырнул от себя сложенный веер с такой силой, будто тот обратился в змею. Потом слабо вскрикнул, сжал кулаки. Нет. Нет, этого не могло быть. Просто не могло… Однако первый камешек повлек за собой лавину. В разуме Цинцю единым потоком неслись объяснения. Небеса, небеса… Загадочность Цинци. Постоянные намеки Минъянь. Этот внезапный, странный разговор Цинхуа… А ярость Цингэ в лисьей пещере, а неловкость на берегу реки? А, в конце концов, совместные миссии, на которые его не то что подталкивали – чуть ли не гнали?! Небеса, неужели они все знали?! Неужели один он был слеп?! Зеленый веер лежал на песке, полураскрытый, страшный в своей обыденности. Цинцю не сразу осмелился подобрать его снова. Он закрыл его сразу же, словно так от него исходила меньшая опасность. Пальцы его подрагивали. Что с ним делать? Где его спрятать? Как ему дальше жить с чудовищным знанием, что его – его, убийцу, обманщика, фальшивое до мозга костей ничтожество – любит Лю Цингэ?.. Растерянно, беспомощно, он вскинул глаза – и наткнулся взглядом на грубо вырезанного деревянного лиса, все так же сидевшего в углу среди прочих безделушек. Грудь Цинцю пронзила внезапная, тягучая боль, и он вдруг на мгновение снова стал одиноким мальчишкой Шэнь Цзю, вздумавшим взойти на песчаные дорожки пика Цинцзинь – а еще он понял, что ему страшно не хватает его учителя. Ему не хватало учителя Лун Гуанлу с его проклятыми непроницаемыми улыбками и легкими речами… учителя, который, казалось, знает все на свете. Цинцю не знал ничего. Под его ногами разверзлась Бездна тревожного незнания, и он снова был один с этим страхом. – Учитель, – позвал он почти беззвучно, поддавшись охватившей его слабости. – Учитель, я… мне нужно… прошу, что мне делать? Как мне быть?.. Лис молчал. Собственно, даже заговори он, Цинцю бы это не помогло. Его проблемы были несколько крупнее тех, что способны решить даже самые излюбленные деревянные игрушки. Цинцю стоял в пещере чуть ли не целый шичэнь. Затем, покачиваясь, он побрел назад к своей хижине. Веер был сжат в его кулаке с такой силой, что сводило пальцы. Дома Цинцю положил веер Цингэ на стол так бережно, будто тот был сделан из тончайшего хрусталя. Затем он взял один из собственных вееров – красный, с золотой каймой – и изодрал его в лоскуты, с методичной, холодной злостью. Затем он сел на кровать и уставился на новый подарок. Веер жег ему глаза, но отвести взгляда он не мог. Ему… нужно было подумать. Ему о многом нужно было подумать.