Проклятие "Спаси-Себя-Сам". Часть 2

Цинцю сидел неподвижно и безмолвно чуть ли не целый шичэнь. За это время день успел подойти к полудню. Несколько раз к нему заглядывал Бу Юйлун, но Цинцю каждый раз отмахивался от него, и в конце концов тот понял, что главу пика пока что лучше не отвлекать. Быстро оставив какие-то бумаги на столике у двери, он подхватил свою палку и довольно ловко зашагал прочь — успел уже привыкнуть к своему положению. Цинцю как-то машинально отметил это про себя, скользнув взглядом по фигурке мальчишки. Эта мысль мелькнула и утекла в песок, не оставив после себя никакой определенности. Спустя еще какое-то время, когда солнце перевалило за зенит и начало постепенно катиться к горизонту, в комнату к нему забежала Нин Инъин. Она заварила ему чаю, кажется, сказала что-то — он не запомнил. Потом она тоже ушла. Потом наступил вечер. Только тогда Цинцю поднялся и подошел к столу. За все это время, несмотря на все усилия, он так и не смог придумать ничего путного. Зеленый веер, лежавший на его столе змеей, пресекал его мысли одним своим существованием. Воистину, Лю Цингэ не мог принести ему волшебного предмета сильнее этой хрупкой вещицы. Цинцю взял его со стола нетвердыми пальцами. Ручка была удобной, из ценного дерева, и легко лежала в руке. Цинцю чуть шевельнул запястьем и развернул веер, впервые как следует посмотрев на зеленый шелк. На веере были нарисованы горы: Цинцю без труда узнал пики Цанцюншань. По центру пейзажа особо выделялся невысокий, но особенно заботливо очерченный тушью пик характерной формы. Уж собственный-то Цинцзин Цинцю бы не спутал ни с чем. Рядом изящным, явно не принадлежавшим Цингэ почерком были выведены строки: Пускай этот пик невысок,Всех больше он небом любим:Он первым встречает рассвет,Последним — луну провожает. И почерк, и пейзаж напомнили Цинцю рисунки тушью Лю Минъянь, которыми как-то похвасталась перед ним Цинци. Скорее всего, расписывала веер именно она — как правило, даже местные попривыкшие ремесленники не решались использовать образ Цанцюн для украшения сувениров. Что же до стиха… Минъянь писала иначе, и поэтому стих, как имел все основания предполагать Цинцю, принадлежал исключительно Цингэ. То есть тот и в самом деле в конце концов решил поделиться своими творениями. Цинцю задумчиво повертел веер в пальцах. Стих был немного грубоват, последняя строчка — тяжеловесна, ритм несовершенен; сам бы он написал иначе. Отчего-то эта мысль принесла облегчение. Если бы и здесь Лю Цингэ оказался лучше него, он бы, наверное, пошел и утопился в собственном тазике для умывания. А так — хотя бы стихи у Цингэ выходили по-ученически неловкие и излишне старательные. Перед глазами Цинцю возникла картина: ночь, свет жемчужины, исписанные и изорванные листки, склонившийся над столом Цингэ с перемазанными тушью пальцами и вечной гримасой на тонком лице… Веер замер в его руках, потом снова медленно закрылся. Цинцю все никак не мог поверить в то, что это — не шутка и не жестокий розыгрыш. Что его — его — в самом деле неуклюже пытается соблазнить Лю Цингэ. За что? Что в нем увидел Бог Войны? Нет, Цинцю признавал за собой многие достоинства: он был красив, хорошо сложен, с прекрасным вкусом — но все эти качества вряд ли приманили бы Цингэ, если только тот не искал себе наложника вместо возлюбленного. Однако только для воспитанного улицами Цинцю весенние игры были всего лишь приятным времяпровождением, примерно одного уровня со вкусной едой и интересной книгой. Цингэ, как наследника и любимого сына, явно воспитывали куда строже, и вряд ли бы тот вообще сделал первый шаг, если бы не собирался сделать самое серьезное предложение на шаге последнем. Но… за что? Зачем? Цингэ все еще думал, что Цинцю когда-то пытался его убить. Он все еще недолюбливал его характер, не ценил его качеств… Взгляд Цинцю упал на веер. И однако же он писал стихи. Дарил предметы, которые Цинцю и вправду были нужны или, по крайней мере, отдаленно интересны. И тогда, в пещере, он послушно отошел на второй план и даже подыграл — вопреки своему обыкновению. Капля в море, несколько месяцев из пятидесяти лет взаимной неприязни, неспособные перечеркнуть их прошлое… и все же это было своего рода новым листом. К тому же как ухажер Цингэ был почти идеален: осторожен, последователен и настолько ненавязчив, что Цинцю умудрился совершенно не заметить его стараний — хотя здесь, пожалуй, сыграла роль не только непритязательность Цингэ, но и его собственная преступная ненаблюдательность. И все же, все же… Цинцю потер лоб. Что ему делать, он не знал. Совершенно. Снова он ощутил себя мальчишкой, насупленным зверенышем-учеником, который на этом пике совершенно не к месту. Но оглянуться ему было не на кого. Разве что на учителя Луна — но Лун Гуанлу вознесся. Вслед за Дай Гуанкан, вслед за всем своим поколением, оставив после себя расписанную белыми цаплями пипу — последний подарок — полсотни песен и вопросы без ответов. Нет, учителя не было. Не было. …Однако был кое-кто еще. Цинцю подумал. Затем он вызвал Бу Юйлуна, дал ему несколько распоряжений на оставшийся день. Переоделся в платье попроще, взял шляпу с полями, закрыл хижину и тихо покинул пик. Ему нужно было в город… в место, где он уже давно не появлялся — и посещение которого так оскорбило бы Лю Цингэ. Что особенно забавно, если учитывать, что именно Цингэ подтолкнул его к этому шагу. Но сейчас ему было не до возможного недовольства варвара. В конце концов, тот сам был виноват. Нечего было признаваться. Никто его не просил. Город Чжанмэнь был, как всегда, шумен и безлик. Цинцю безразлично скользил глазами по лавочкам и фасадам, пестрым и постоянно меняющимся с новыми ремонтами и хозяевами. Пожары, разливы реки, перестройка улиц… город постоянно сбрасывал шкуру, рос, обновлялся. Даже за те пятьдесят с лишним лет, которые Цинцю провел рядом с ним, его облик успел измениться — пусть этот срок был небольшим по меркам что города, что бессмертного. Однако стопы Цинцю сами несли его на нужную улочку, как и двадцать, и тридцать лет назад; да и сам он, признаться, чувствовал себя таким же бестолковым юнцом, каким он был в год начала своего ученичества. И, когда он обратил глаза на “ивовую беседку”, где жила Старшая Сестрица, сердце его забилось с той же старой нежностью, которую он позволял себе только в обществе — и в адрес — женщин. Он вошел, ступая по мягким коврам. В доме стоял запах духов, в отдалении слышался звук пипы, прерываемый смехом и неявным эхом разговора. Девочка, совсем молодая, мелькнула и скрылась за занавеской; Цинцю достался только любопытный проблеск взгляда ее круглых по-птичьи глаз. А потом к нему вышла Сестрица. …Она была Старшей Сестрицей далеко не всегда. В первую их встречу они выглядели ровесниками. В минуты, когда Сестрица сама играла ему на пипе - опуская лукаво ресницы, будто не осмеливалась поднять взгляда от струн - он ласково и чуть насмешливо звал ее Мэй-Мэй. Но потом его Мэй-Мэй повзрослела, ее круглое личико вытянулось и похудело, ясные глаза стали темней и серьезней; слой пудры, прятавший морщинки, становился все толще. Старшей Сестрицей она стала называть себя сама, с грустной улыбкой и тихим вздохом о былом. Теперь же рядом с Цинцю она казалась разве что его матерью, рано увядшей и отдавшей всю красоту совсем еще юному сыну. Старшая Сестрица была младше его на двадцать лет. — Цинцю? — мягко и чуть удивленно позвала его она, отточенно-изящным жестом поднеся рукав к лицу. — Ты давно не был у нас. Я уж думала, ты нас позабыл… Цинцю улыбнулся ей: Сестрица имела пожизненное право звать его по имени и отбросить при общении безлико-вежливое “господин”. — Прости меня. Если я и забыл что-то, то только свои манеры. Сестрица расцвела улыбкой, на миг вернувшей в ее глаза юные искорки, и взмахнула на него рукавом. — Я знаю, знаю, Цинцю: владыки так заняты… Ах, у нас совсем нечего тебе предложить. Дом наш, увы, совсем уже не тот, что раньше. Разве что вот эта жемчужинка: юная Цинлин прекрасно читает стихи. А уж как она играет… — Жестом она подозвала кого-то из-за занавесей, скрывавших боковой проход, и через мгновение из-за них показалась та самая девочка, скрывшаяся за ними минуту назад. Стараясь казаться старше, чем есть, она подплыла к Сестрице и застыла с выражением чуть надменной важности на лице. Цинцю задержался глазами на заколке в ее волосах. — Увы, Сестрица: сегодня я пришел не за жемчугом, а за алмазом. Не позволишь ли ты мне снова услышать твою игру? “Печаль кувшинок” до сих пор звучит в моем сердце, и я был бы счастлив насладиться ей еще раз… Сестрица зарделась и мягко засмеялась, покачивая головой. Легким жестом она отпустила девочку, вновь скрывшуюся за занавесью, и поманила Цинцю за собой. — Как же я могу отказать владыке… И другу, — добавила она теплее, отбросив шаловливый тон. — Ради тебя, Цинцю, кувшинки будут печалиться столько, сколько ты пожелаешь. Подать ли сладостей к чаю? Цинцю великодушно согласился. Это была еще одна привилегия Сестрицы: знать его маленькие слабости. И догадываться о слабостях побольше. Этого Цинцю тоже никому особенно не позволял. Комната, куда его отвела Сестрица, встретила Цинцю знакомым запахом: соломенные циновки, сухие цветы, дорогая пудра — дом никогда не бедствовал, по крайней мере отчасти благодаря его собственным тратам. Быстро и ловко Сестрица вызвала почти что из воздуха столик и чайный прибор, жестом послала служанку за сладостями в лавку. Цинцю только и мог, что улыбнуться. Женщина напротив совсем не была похожа на ту чуть робеющую девочку, которая когда-то встречала здесь нелюдимого и неловкого послушника Цинцзин. — Помнит ли Сестрица, как в первую нашу встречу пролила на меня чай? Сестрица, доставшая тем временем пипу, от неожиданности прыснула — совсем по-девичьи. — Разве Цинцю когда-нибудь даст этой недостойной забыть! Однако пусть он лучше вспомнит, как сам робел перед госпожой Ю… Цинцю тоже проглотил смешок: ныне покойная госпожа отличалась могучим ростом, стальным характером и привычкой кокетничать с юношами вдвое моложе себя. К нему самому она изначально отнеслась с прагматизмом полководца, разглядывающего осажденную крепость, чтобы заранее найти место для постройки собственного поместья. — Разве Сестрица даст мне об этом забыть, — слегка поддел он ее в ответ, расслабляя плечи. — Да, минуло много лет, и минуло для нас обоих… Но вот искусство ее ничуть за эти годы не изменилось. Сыграй мне… Женщина кивнула, подтянула колки и чуть рассеянно коснулась струн, вызвав из них первый дрожащий звук. Пальцы ее подхватили мелодию и уверенно начали плести нечто нежное и печальное. — Цинцю хотел о чем-то поговорить? — мимолетно спросила она вдруг, вскинув на него ресницы. Расслабившийся было Цинцю вздрогнул. Отвел взгляд. Сестрица помолчала, не прекращая играть. Она закончила песнь — о кувшинках, мечтающих коснуться луны, чье отражение они окружают. Затем она отняла руку от струн, осторожно потянулась и одними кончиками пальцев повернула к себе лицо Цинцю — сразу убрала руку, словно это могло как-то спрятать безумную интимность жеста. — Цинцю, друг мой, — позвала она мягко. — Младший братец… скажи своей Сестрице, что не так? Цинцю нехотя поднял на нее взгляд. Спустя мгновение он спросил: —…Сестрица, ты когда-нибудь любила? Он был почти уверен, что услышит положительный ответ. Как он и думал, Сестрица кивнула. — Любила, братец. Конечно, любила. — И тут, уже неожиданно для него, она добавила с каким-то грустным лукавством: — Я даже чуть не вышла замуж… Цинцю чуть отпрянул, пораженно хлопнув ресницами. — Как? Когда, Сестрица? За кого? — Давно, Цинцю, очень давно. Ко мне тогда приходил юноша. Сын купца… небогатого и незнатного. Он жил здесь когда-то. — Сестрица прикрыла рукавом лицо, но мягкий свет ее глаз все равно озарил ее комнату. — Мы любили друг друга… совсем еще дети. Он обещал забрать меня, начать семью… Видят Небеса, я бы пошла. За ним я пошла бы на край света, даже в Бездну… Цинцю хотел сказать что-то, но не смог. Через мгновение Сестрица продолжила сама: — Любила, да. Любила, Братец. А потом он женился на богатой и знатной, и хоть и продолжал приходить сюда, но совсем не ко мне. Потом пропал, уехал… вот так-то. — Она опустила руку, печально улыбнулась. — Так и кончилась любовь… — Почему ты не сказала мне? — быстро проговорил Цинцю, найдя наконец слова. — Я бы… Сестрица приподняла уголки губ. — Что бы ты мог сделать? Заставить его выполнить глупые обещания? Силой привести его сюда, в мои покои? Только для того, чтобы он всю жизнь мною потом тяготился? — Тобой невозможно тяготиться, Сестрица… — Только не тогда, когда твои покупатели еще вчера отдыхали на коленях твоей супруги. — Сестрица снова грустно улыбнулась, качнула головой. — Нет, Цинцю… ничего не вышло бы. Я это понимаю, хоть и проплакала тогда много ночей. Но слезы кончились, все слезы однажды кончаются… И вот — каждое утро я встаю, пудрю лицо, улыбаюсь, играю, пусть ко мне приходят все реже и реже. Я отцвела, Цинцю… а любовь так и не созрела. Не было у меня ни семьи, ни мужа, ничего. Только этот дом… И мой Братец, — добавила она, послав ему взгляд из-под ресниц. — Но и он сам меня почти не навещает… Цинцю не знал, что и сказать. Спустя несколько мгновений молчания он неловко выдавил из себя: — Сестрица, мне жаль… Сестрица качнула прической, отвела взгляд. — Мне тоже жаль… жаль, что моей любовью можно лишь тяготиться. Нет-нет, Братец, не говори ничего, не утешай меня. Я знаю, ты хочешь мне добра, ты бережешь нас. Но не все входят к нам так, как ты, и не все смотрят на нас так, как ты. И даже так… сколько раз тебя со стыдом гнали от наших дверей? Сколько раз выкрикивали твое имя под окнами, желая унизить, будто одно лишь знакомство с нами покрывало тебя позором? И как я смею мечтать о доме, о семье, если я с ног до головы покрыта грязью и ей же отмечу каждого, кто ко мне приблизится? Вот так-то… нет, я не могу любить. Мне не позволено. Но осталось не так много, Цинцю. Скоро я совсем увяну, переложу заботы о доме на одну из своих голубок, а сама буду сидеть на солнышке весь день и смотреть, как плывут облака. И сердце мое совсем охладеет, и я перестану мечтать и жалеть о том, чего не было и не будет… Цинцю схватился за ворот, неуклюже ослабил его. Его собственные тяготы вдруг показались ему мелкими и ничтожными рядом с тем, что рассказала ему Сестрица, и ему вдруг стало нестерпимо стыдно беспокоить ее. Но и уходить, бросать ее было выше его сил. Он потянулся, вопреки этикету, но следуя движению сердца, и накрыл ее руку своей. Его белые холеные пальцы выглядели странно и почти пугающе на ее тонкой, высушенной близящейся старостью руке. Сестрица благодарно склонила голову. Потом она спросила: — Ты полюбил, Цинцю? Вопрос не застал владыку врасплох, но все равно он вздрогнул, услышав его. — Нет… нет. Но… кажется, полюбили меня. Сестрица кивнула. — Мил ли тебе этот человек? — Я… я не уверен. — Но не противен? — Я… нет… не сказал бы… — Верно: если бы был противен, ты уже спустил бы его с пика, не дожидаясь моих советов! — Сестрица скрыла тихий смешок за свободной рукой. — Так что же мешает Цинцю? Что не дает ему покоя? Цинцю сжал губы. Горло его стягивал, как удавкой, страх. Страх без истока, без видимой причины, без лекарства — истинный Неизлечимый яд, сковывающий его тело и разум. — Он мужчина, — выдавил он наконец из себя. Болезненно и беспомощно зажмурился, сгорбил плечи. — Я… он… столько всего было между нами… и потом — как я могу?.. Я не понимаю, не знаю… Сестрица уже сама накрыла его руку своей. Несильно сжала. — Не знаешь чего, Братец? Цинцю неосознанно отворачивался от нее все дальше и дальше, повернув плечи и голову так далеко, как мог, удерживаемый ее рукой. Сквозь зубы он выдавил: — Я… я не знаю, как… Дальше он говорить не смог — запнулся, замолчал. Слова застыли на его языке, и все, что он мог бы сказать, повисло в воздухе тяжелой пеленой. Сестрица тихо выдохнула. Затем медленно, медленно — будто лаская дикого кота — она положила одну руку на дальнее от нее плечо владыки и потянула на себя, вынуждая приблизиться. Понемногу она привлекла его к себе на колени и положила руку ему на голову, перебирая волосы. — Дети, дети, — вздохнула она печально и отстраненно, будто оборачиваясь и дивясь на них откуда-то издалека. — Как это больно, как это горько и страшно — быть юным… — Я давно не юн, — выдавил из себя Цинцю, сворачиваясь клубком. Сестрица покачала головой — он понял это по тихому позвякиванию ее серег. — Нет, Цинцю — ты еще совсем ребенок. Могу я быть с тобой честной сегодня? Я столько знаю тебя, и ты как будто совсем не изменился, не вырос ни на день. И хотя я когда-то злилась на тебя… да, Цинцю, злилась! Меня страшила твоя неизменная, неуходящая молодость… а на меня саму из зеркала смотрело старое чужое лицо, невыносимо жуткое. А потом мне стало тебя жаль. Прости меня, Братец. Теперь я понимаю… вечная юность — это не только благословение. Так гореть, изнывать, биться — всю свою долгую жизнь нести с собой глупое юное сердце, не взрослея — я бы такого не хотела. Нет, ты совсем не вырос, Братец. Совсем… Цинцю слушал ее, пока она мягко гладила его по волосам, и горечь ее слов смягчалась только этим прикосновением. Он стиснул зубы и зажмурился. Обычно успокаивающее присутствие женщины было ему сейчас почти невыносимо, и он чувствовал себя неприятно обнаженным. Сестрица помедлила и чуть наклонилась к нему. Цинцю почувствовал, как ее тяжелая серьга коснулась его волос, а затем губы Сестрицы на миг прижались к его виску. — Прошу тебя, Братец, — произнесла она нежно. — Я не хотела тебя обидеть, не сердись на меня. Но и ты меня пойми. Ты молод, высоко стоишь… ты можешь так много. Я завидую тебе, страшно… а еще — я боюсь, что и тебя, как меня, будут однажды терзать сожаления о былом, но уже только по твоей собственной вине. Я хорошо тебя знаю, Братец. Слишком хорошо, быть может. И поэтому я и говорю все это. Скажи, если бы ты хотел… если бы этот человек показался тебе достойным, и счел достойным тебя… Она не досказала, не задала вопрос, и Цинцю не ответил на него, только сжался сильнее. Страшный ответ даже не оформился в слово в его мозгу, но он все равно ощутил его. — Я боюсь, Сестрица, — признался он тихо. Сестрица убрала его волосы за ухо, поправила утекающую между пальцев прядь. — Бояться следует одного, Братец. Того, что однажды ты сядешь на солнце, оглянешься назад на свою жизнь и поймешь, что никто, никогда не любил тебя так, как ты хочешь… И как же холодно, холодно и пусто будет у тебя на душе. Бойся лучше этого, Братец. Бойся этого. Цинцю повернул голову и посмотрел на нее снизу вверх. — Ты стала совсем взрослой, Мэй-Мэй. Сестрица улыбнулась ему, снова скрыв лицо за рукавом, но на этот раз он был готов поклясться, что она к тому же ловко промокнула влагу в уголках усталых глаз. — Прошу тебя, Братец, никогда не говори мне таких страшных слов. *** Уходя от Сестрицы через несколько шичэней, Цинцю столкнулся с молодой девочкой, которую он видел первой. Та вздернула курносый носик и попыталась проскользнуть мимо него, но он успел позвать негромко: — Госпожа Вэй Чуньшен? Девушка вздрогнула и бросила на него испуганный, чуть недовольный взгляд. Знакомая уже заколка в ее волосах вызывающе поблескивала. Цинцю успокоил ее жестом и отступил за ближайшую занавесь, указывая следовать за ним. Помедлив, Чуньшен скользнула за ним следом. За занавесью она приняла уже облик, в котором Цинцю видел ее у мадам Мэйинь, и притом из-под юбки мелькнул кончик рыжего хвоста. — Эта недостойная никому не желает зла! — выпалила она прежде, чем Цинцю успел задать какой-либо вопрос. — Я только хотела подкрепиться… что же мне еще и остается, раз уж мой милый не может насытить меня поцелуями! Цинцю невольно усмехнулся: каким бы дурным ни было его настроение, история двух влюбленных голубков его по-прежнему веселила. — Этот господин не желает зла деве Шен, — заверил он ее. — Думаю, мадам Мэйинь попросила Шен-эр охотиться подальше от логова, пока не утихнет шум? Чуньшен надула губы. — Да! А я так скучаю по моему А-Хуану. И потом, мальчики здесь совсем не такие милые, как дома! Столько чиновников, что я потом весь день чихаю от бумажной пыли. А лысины у них блестят — нет, я знаю точно, что скоро ослепну! Тут уж Цинцю не вытерпел и рассмеялся в голос. Лиса вскинула на него глаза с наивным лукавством и тоже сверкнула клычками в улыбке, явно довольная собой. — Вот господин и повеселел! Он так хорошо улыбается — ему нужно улыбаться почаще. И тот, другой — он такой хмурый, но я думаю, что улыбка его очень украсит. — Она втянула воздух носом. — О, господин встречал его сегодня! Я чувствую его след на одеждах господина: пот и железо, и немного горной лаванды. Вот бы встретить его снова, уже под сводами ивовой беседки! За чашей вина и разговором — клянусь, господин, со мной даже он улыбнулся бы… Цинцю вздрогнул и нахмурился. Вспоминать про Цингэ лишний раз ему не хотелось, особенно после тяжелого разговора с Сестрицей. Однако, не успел он выразить свое недовольство, как Вэй Чуньшен вдруг расплылась в ехидной, масляной ухмылке и совершенно бессовестно ткнула его острым локотком. — Господин, господин, я не могу не спросить — там, в логове, я слишком боялась ваших грозных очей. Но сейчас господин совсем не таков, и эта недостойная просто не может сдержаться! Скажите, прошу: кто эта лисица, с которой так долго живет господин? Вот тут Цинцю удивился не на шутку. Он моргнул раз, другой, подумав было, что девушка глупо пошутила. Но Чуньшен, казалось, хоть и дурачилась, тем не менее вроде бы говорила без притворства. — С какой еще лисицей, Шен-эр? — Ну как же! Господину не стоит притворяться: запах выдает его с головой. — Чуньшен хихикнула и хитро сверкнула на Цинцю глазами снизу вверх. — Так кто же она? Или это он? Ах, я теряюсь в догадках, кто же это смог украсть сердце господина… Цинцю сжал пальцами переносицу. В подобные игры он никогда играть не любил, и изменять себе сейчас не собирался — и вдобавок именно в этот момент он был совершенно не в настроении говорить о любви. — И что же еще чутье сообщает Шен-эр? — спросил он натянуто. Здесь лиса уже явно ощутила, что играть он не намерен. Она пискнула и пошла на попятный: — Нет-нет, господин все не так понял! На одеждах его сохранился старый запах чужой лисы, притом слабый… вот я и подумала… — Я часто посещаю ивовые беседки, — сухо ответил ей Цинцю. — Не думает же дева, будто она — единственная лиса, которую я встречаю? — Нет-нет, господин, я… просто этот запах, он… — Так? — Он похож… немного… — На что же? Чуньшен совсем смешалась и скрылась за рукавом. Казалось, она готова была пустить слезу. — Нет… не знаю. Верно, я ошиблась, господин. Прошу извинить эту ничтожную… Цинцю смягчился: женские слезы всегда его огорчали. — Это господин просит прощения за свою грубость. В любопытстве девы нет ничего дурного… Девушка бросила на него хмурый, пусть и полный влаги взгляд. — Однако же господин так яро воспротивился самой мысли об этом… — Все так, но господин не любит, когда в его сердечные дела вторгаются без спроса. —Разве же я вторглась? Я только спросила… — Чуньшен всхлипнула и вдруг совсем по-детски обиженно спросила: — Ведь что такого в том, чтобы любить лису? Цинцю вздрогнул и замолк. Девушка помедлила, а затем, приняв его молчание за разрешение продолжить, заговорила снова: — В самом деле, я не понимаю, почему люди так к нам злы! Я так люблю моего А-Хуана, так люблю! Я никогда его не выпью, ни за что на свете — тогда он не сможет играть мне и смотреть на меня, а у него такие чудные глаза, господин. Ни у кого нет глаз, как у моего А-Хуана. Но все говорят, что мы, лисы, не понимаем любви. Как же такое может быть, господин, если я его люблю? Может, это люди не понимают лис? Какая она, человеческая любовь? Чем она лучше лисьей? Я каждую ночь приходила к А-Хуану и ложилась к нему под бок, и смотрела на него. Я так легко могла бы выпить его, но не стала. Наоборот, кажется, будто я сама ему отдам свою ци — все, что угодно, хоть навеки остаться лисой, лишь бы у него все было хорошо! Разве это не любовь, господин? Разве люди любят не так? Сами вы, люди, только и ждете, что поубивать друг друга ни за что, душите друг друга, как кур, обманываете, предаете, но почему-то никто не спешил бы спасать А-Хуана, если бы тот повадился ходить к человеческой девушке! А она, может быть, совсем не любила его… совсем не так, как я… Цинцю вздохнул. Теперь уже он чувствовал себя так, как, должно быть, чувствовала себя Сестрица пару шичэней назад. Дети, дети… глупые, юные и искренние. — Дева Шен не знает, долговечны ли эти чувства, — мягко сказал он ей. — Возможно, они скоро погаснут, как свеча на сквозняке. Юная любовь коротка… Чуньшен снова хмуро взглянула на него из-за рукава. — Разве можно за это поручиться? Должно быть, господин сам никогда не любил, раз он говорит такие вещи, — буркнула она невежливо, но искренне. Владыка вздрогнул. Он приоткрыл рот, но не нашел слов, чтобы возразить или согласиться. Сердце его уже было неспокойно, и притвориться отстраненным казалось почти немыслимо. Между ними повисло молчание: Цинцю искал слова, Чуньшен дулась и прикрывала лицо. Цинцю вдруг искренне и глубоко пожалел ее — совсем еще юную, наивную и полную надежд. Сам он никогда таким не был — у Шэнь Цзю никогда не было доброго и могущественного покровителя вроде Мадам Мэйинь, под чьим крылышком он мог бы отсидеться, и любую природную наивность из него выбили быстро и беспощадно. И любить, так, как любила Сестрица и Вэй Чуньшен, он не любил никогда. Верно, была Цю Хайтан, к которой он так отчаянно тянулся… были девушки из ивовых беседок. Но разве его хоть раз сжирал пожар, которым описывали любовь в книгах? Разве хоть раз его по-настоящему влекло к другому? Знал ли он вообще это чувство? Мог ли знать? И хотел ли? — Дева Шен… — позвал он ее. Чуньшен вдруг гневным жестом вырвала заколку возлюбленного из волос, сжала ее в кулаке. Лицо ее покраснело, глаза были злы. — И кто только придумал ее, такую любовь? — вырвалось у нее отчаянно и горько. — Зачем она нужна, если от нее нет ничего, кроме печали? Цинцю вновь прикусил язык. Где-то за несколько залов от них звучала музыка, негромкий смех. Женский голос читал стихи. В воздухе пахло пудрой и сухими цветами. Где-то среди комнат его Сестрица сидела у окна и смотрела на небо и пики Цанцюншань — а там, под самым небосводом, сидел Цингэ, имевший неосторожность влюбиться в самого неподходящего из всех владык. — Я не знаю, — сказал наконец Цинцю. Он посмотрел на молчащую Чуньшен, отвел глаза. — Не знаю. Девушка ничего не ответила. Цинцю постоял еще. Затем он тихо обогнул неподвижную Чуньшен, приподнял занавесь и молча, быстрыми шагами вышел из комнаты.