Мятеж любви: Судьбы, переплетённые в океане

      Сильвер медленно сделал шаг вперёд, опираясь на клюку. Подошва высокого сапога шаркнула по дощатому полу. Он сгрёб замершего отца в объятия. Клюка звонко упала на пол, затем наступила полная тишина. Отец прижал сына к себе, положил голову на его плечо и прикрыл глаза. Его тихие ночные молитвы были услышаны, ведь сын вернулся. Он похлопал сына своей широкой ладонью. Сильвер отстранился и вытер глаза жёстким рукавом тёмно-синей рубашки, раздражая их. С детства мужчине твердили о том, что проявлять эмоции, а в особенности слёзы будь то от горя или радости, под строгим запретом. Этого он придерживался даже сейчас, сдержавшись от проявления этой искренней реакции. Он держался ради отца, превозмогая ком в горле.       — Я скучал по тебе.       Сильвер чувствовал это. Отец очень скучал. Он не видел этого, но на лице повзрослевшего сына одна за другой сменялись эмоции. Тем временем Тея незаметно ушла, стараясь не шуметь, чтобы не испортить значимость момента. Она понимала, что важно оставить Сильвера с родителями. Отец отстранился и стал смотреть тому в глаза настолько пристально, словно следил за тем, исчезнет он как мираж или нет. Но Сильвер не исчезал, стоял как каменное изваяние. Но только рука, держащая клюку, дрожала.       — Я не верю своим глазам… Это ведь и правда ты, — он искренне хохотнул и потрепал сына по голове словно тому было не больше тридцати, а пятнадцать.       Сильвер вдруг забеспокоился о том, что у него могли появиться седые волосы, но эта мысль утратила своё значение сразу же, ведь его интересовало другое.       — Где мама? — он спросил это шёпотом, заглядывая отцу за спину. Между напряжённых бровей залегла морщинка.       — Она спит. В последнее время её мучает бессонница…       — Бенджи! Где ты? Мне нужна твоя помощь! — раздался голос из спальни.       Сильвер вспомнил. Это мамин голос: высокий, меняющий свою окраску — ласковый, как солнечные лучи, скользящие по запястью, или резкий, словно удар хлыстом; тихий, словно колыбель, или громкий как ветер, свистящий в ушах. Его сердце застучало громче и будто кричало: «Быстрее! Быстрее!». Он сделал неловкий шаг вперёд и чуть не упал, но отец вовремя его подхватил и закряхтел:       — Тяжёлый ты… Вставай. Вот так…       — Папа, — Сильвер посмотрел на него таким взглядом, что в его груди что-то ёкнуло, — спасибо. Дальше я сам.       Он выпрямился и кашлянул. Мама это услышала и тут же напряглась, это было слышно по подозрению в голосе:       — Бенджи? У нас гости?       Сильвер пошёл вперёд, стуча клюкой по деревянному полу. Это звучало так, словно один удар — одна секунда. Две, три, четыре… И вот Сильвер встал рядом с приоткрытой дверью в комнату. Ему отчего-то стало страшно сделать следующий шаг: он боялся вновь увидеть то, что мама лежит в постели, такая беспомощная и отчаянная. Мамины страдания, увиденные им в подростковом возрасте, повлияли на формирование у него страха. Он очень хотел, чтобы мама поправилась, вновь встала на ноги и пошла отплясывать любимые движения и старался сделать то, что мог, но это не принесло результата. Поэтому он, перед тем, как покинуть родное гнездо, запомнил маму такой: бледная, похудевшая и с иссыхающими ногами. Но с живыми глазами, в которых теплится огонь. Огонь любви к родной крови, что не даёт ей угаснуть. Сильвер выдохнул, выталкивая из себя сомнения, и толкнул дверь.       — Ну наконец-то, я тебя заждалась…       Жанна повернула голову в сторону двери и её глаза округлились — то ли от шока, то ли от неверия в происходящее. Она не стала заканчивать мысль. Её пальцы сжимали тёмное одеяло настолько сильно, что костяшки побелели, а ноги…       Мама встала с кровати. Сильвер отшатнулся назад и чуть не упал, выронив клюку, но вовремя успел схватиться за дверь. Пару заноз оказались под кожей, но сейчас его это не беспокоило. Боль помогла ему не потерять связь с реальностью. Её босые ноги были слишком худыми по сравнению с верхней частью тела, но она стояла — нетвёрдо, пошатываясь, но стояла. И даже сделала в его сторону пару неловких шагов.       — Сыночек!       Это слово моментально оказалось стрелой в его сердце. В районе груди начало разливаться тепло, и это сломало его выдержку с треском, которая сохранялась при отце. Он ничего не ответил, словно не владел речью, и подошёл к маме, ловя её в объятия. Мама стала такой хрупкой. Она обняла его в ответ, чувствуя, что дрожит. Сильвер сгорбился и уткнулся подбородком ей в плечо, вдыхая родной запах — тот же терпкий, кисловатый и чуть сладковатый аромат гибискуса.       — Мама… — его губы сжались в тонкую полосу, а челюсть напряглась настолько сильно, что зубы заныли, — ты на ногах…       — Я должна была встать, — она шептала, и это звучало словно шуршание листвы под лёгкими ветра, — Я знала… знала, что ты вернёшься.       Сильвер прикрыл глаза. Из-под его светлых ресниц показались слёзы. Они стекали тонкой прозрачной струйкой по щекам и падали на мамино светло-зелёное платье, оставляя влажные следы. Свидетельство того, что он способен чувствовать. Что ему можно проявлять эмоции. Сильвер крепко прижимал маму к себе, цепляясь за неё, словно за якорь. Он забыл о тех годах, что они были в разлуке. Словно не было ничего: многолетних странствий, корабля, плена, насилия, волшебных тварей. Слёзы затекали ему в рот, солёный привкус на языке больше не был стыдным проявлением эмоций.       — Сыночек… — мама всхлипнула. Её тонкие плечи затряслись, как и голос, — Мы молились за тебя днями и ночами и так скучали… — она погладила его по щекам и поцеловала в лоб. Как в детстве.       За спиной у Сильвера прозвучал сдавленный вздох. Он обернулся и увидел отца, который стоял в дверях, опёршись о косяк, и беззвучно протирал тыльной стороной ладони лицо. В его глазах светилось столько боли, но в то же время облегчения и безграничной любви, что у Сильвера перехватило дыхание.       — Ну что вы стоите, как столбы? — отец старался сдерживаться, и слышалось, как он подавляет эмоции, но в интонация ярко проявлялась нежность, — Жанна, ну что тебе лекарь говорил? Правильно: соблюдать постельный режим! — он подошёл и отнял от Сильвера её и уложил в постель, не встретив сопротивления, — Сынок, садись, пожалуйста. Давайте… давайте просто посидим.       Сынок. Раньше отец так говорил крайне редко. Сильвер улыбнулся и вытер лицо. В его глазах сияло счастье. Вот и вся семья в сборе. Это так… прекрасно. Отец сел между сыном и женой и, насколько хватило размаха его рук, обнял обоих. Комната наполнилась долгожданной уютной тишиной. Сильвер почувствовал, как страх его отпустил. Наконец-то он был дома.       Тея встала за стеной дома, чтобы не мешать воссоединению отца и сына. Она слышала доносящиеся по ветру мужские голоса. Они были такими тихими и мягкими, что Тея сочла этот момент интимным и вмешиваться, даже ненарочно, будет невежливо, и решила на некоторое время упорхнуть, оставив Сильвера со своей семьёй. Неспешными шагами она направилась к своему дому. Высокая трава мягко оглаживала её икры, а приветливое солнце заставляло прищуриваться и ласково грело щёки.       Несмотря на окружающую обстановку, мысли были мрачными. Встречаться с отцом ей не хотелось, ведь он наверняка знает о её внезапном исчезновении и смерти Двэйна. Она нервно крутила кольцо, подаренное Сильвером, на пальце. Вдруг отец прогонит её, назовёт убийцей собственного мужа и сдаст стражникам закона? Ведь тогда её лишат свободы, а потом начнут выпытывать имя сообщника, а подставлять Эринн совсем не хотелось. У Теи было много переживаний. Настолько, что она даже не заметила, как добралась до дома. Место, где она выросла, выглядело заброшенным: обветшалый дом, плющ, покрывающий все с фундамента до крыши, засох и походил на испорченный гербарий, тротуарная плитка, которой было выстлано всё вокруг дома, была разбитой, а в некоторых местах её и вовсе не было. Тея сглотнула, увидев эту картину, и подумала, что, возможно, здесь уже не живут. Она подошла к двери и робко постучала, а затем прислонилась ухом. Ничего. Затем легонько толкнула дверь, и она легко отворилась. Изнутри вырвался запах старости и затхлости. Она прошла внутрь и оглянулась. Здесь всё было покрыто пылью и паутиной. В душу закралось неприятное чувство.       Тихие шаги отзывались протяжным скрипом дощатого пола. Тея протянула голову, боясь заглядывать в комнату отца, но…       — Отец? — позвала она, а затем громче, — Отец! Где ты? — она обернулась, и никого не увидела, хотя ей показалось, что чей-то взгляд только что щекотал ей между лопаток. Ладони резко вспотели.       Она прищурилась и, не поворачиваясь, прошла в комнату отца. После того, как её преследовали, её интуиция была обострена. В комнате всё было заброшено — заправленная кровать с пыльным одеялом, у которого вместо узора были заплатки, тонкие занавески, книжный шкаф, в котором, на удивление, не было ни одной книги, затёртая керосиновая лампа и дневник. Большой тёмно-коричневый дневник в кожаном переплёте. Тея видела его раньше, отец там что-то записывал время от времени, но никогда не давал Тее разрешение брать его в руки, но теперь… Раз здесь никого почему-то нет, то может стоит заглянуть? Она взяла его в руки, впервые в жизни ощутив, насколько тот гладкий и холодный. Сняв заклёпку, обрамлённую медью, она раскрыла его с первой страницы. Тея не заметила ничего любопытного, лишь записи о клиентах, всё-таки он был кузнец, ему нужно было много запоминать, кто и какой услуги хочет. Тревога в девушке трепыхалась, билась о рёбра изнутри и мешала сконцентрироваться на записях. Внезапно прозвучали чьи-то шаги. Кровь отлила от лица Теи, она замерла с блокнотом в руках. Её ноги словно вросли в землю, а по виску покатились бусины пота. Она даже не моргала. Звук шагов звучал в точности как удары её сердца — неровно и торопливо. Внезапно в проёме показалась женская грузная фигура с фартуком спереди. Румяная женщина подала голос:       — Кто вы? Что вы делаете в доме…       Тея обернулась. Она увидела перед собой тётушку Эстер. Глаза женщины округлились, она схватилась за дверной косяк и прошептала:       — Почившего господина Флориана…       Она прижала руку ко рту, её брови поползли вверх по морщинистому лицу, а взгляд забегал от лица Теи к полу и обратно. Она протянула руки к Тее и прошептала:       — Тея… Тебя не узнать. Ты беременна? — она неловко улыбнулась.       «Что вы делаете в доме почившего господина Флориана?» — набатом звучало в голове Теи. Голову пронзила резкая боль, она пошатнулась, трясущейся рукой хватаясь за угол стола. Пара заноз проникла под кожу пальцев, но она этого не чувствовала. В её голове звучало лишь одно: отца больше нет. Её папа умер. Последующие дни слились для Теи в плотный туман: попытки Сильвера поддерживать, болезненные ощущения в животе из-за испытанного стресса, разговор с тётушкой Эстер, которая взяла на себя ответственность организовать достойные похороны. Она подтвердила, что папа умер от болезни сердца неделю назад, не выдержав пропажу дочери, одиночества и кризиса кузнечного дела.       Я никогда не называла его папой. В нашей семье это было неприятно. Отец — так я выказывала ему уважение каждый день, выражала любовь в мелких жестах, приносила разрезанное и заботливо очищенное яблоко. Папа любил яблоки. Он очень много работал в кузнице, ковал оружие на заказ с утра до вечера, почти не уделяя мне внимания. Когда я заходила в кузницу, то видела его — красный, вспотевший, уставший до изнеможения, но эти яркие голубые глаза… Я знала, что он меня любит. По-особенному. Не целует в лоб, не обнимает, не гладит по макушке и не говорит, что я молодец, но любит. Наш стол всегда был полон еды. У меня всегда были самые красивые и модные платья. Он не позволял мальчишкам разбивать моё юное неокрепшее сердце своими пустыми обещаниями и прогулками по ночам. Он заботливо обрабатывал мои раны после того, как я разбивала колени о камни, заплетал мне косы по утрам. А ещё обучал письму и чтению. Даже когда я после десятой попытки не понимала, как написать букву, он терпеливо выводил со мной её, и мы писали буквосочетания по десять раз, чтобы до меня дошло, взгрызлось в сознание и стало навыком. А когда я неправильно читала слова, он, послушав меня, поправлял, и мы заполняли этот пробел. До семи лет отец рассказывал мне сказки, самые разные, и это осталось ярким отпечатком в моей памяти.       Иногда он и сам сочинял, но я не могла отличить его вымысел от настоящего произведения — маленькая я была очарована сюжетами и моё воображение уносило меня в далёкие страны, вечнозелёные долины, где обитают сказочные существа, непохожие на нас, людей. Наш век так короток. Несколько десятков лет, пять, а может, в лучшем случае, семь, и прожитая судьба, воспоминания, мечты, сожаления о несделанном оказываются становятся запертыми с остывшим телом в могильном камне. Я никогда раньше не сталкивалась со смертью близкого. И вот сейчас, стоя на похоронах папы, мои глаза высохли и покрылись красной пеленой от выплаканных слёз. Мои руки, облачённые в перчатки, мелко трясутся, оглаживая обжигающе холодный камень. Сейчас я поняла, что безумно жалею о том, что не обнимала его, даже если бы ему это не нравилось. Мне до боли в груди жаль, что я не услышала последний вздох и не коснулась его пока ещё тёплой руки.       — Папа, — я всхлипнула, опустившись на колени, прижимаясь к нему, — где бы ты сейчас ни был, знай, что я люблю тебя. Знай, что ты был прекрасным и заботливым отцом. Прости меня, что не была рядом в твои последние мгновения, — я глубоко вдохнула, прикрывая глаза, а затем насильно вернула себя в реальность, — А ещё ты скоро станешь дедушкой. Мы с Сильвером… Мы ещё не решили, как назовём её… Или его… Я надеюсь, что у нас будет девочка.       Сильвер в это время стоял позади Теи и, сжав челюсти, сдерживал слёзы. Он так и не смог научиться плакать. Вместо этого он тихо сел рядом с Теей и, нежно притянув её к себе, погладил живот, успокаивая возлюбленную. Не требовалось что-то говорить, чтобы ощутить исходящую от него поддержку. Он учился быть для Теи опорой и сейчас, когда она чувствовала себя разбитой, как брошенное с яростью на пол зеркало, и понемногу справлялся. Она положила свою холодную ладонь на его, прикрывая глаза, пока прохладный дождь моросил и тихо стучал по плечам.