Замаячили новые грани
Феликс никогда не любил ошибаться. Феликсу нравится вести исследования. Тогда, приняв во внимание множество переменных и рассмотрев статистику, вероятность ошибки приближается к желанному нулю. Феликсу не нравилась художественная литература. Феликс любил читать исследования так же, как и писать их самостоятельно. Планомерно следующие друг за другом факты вызывали у учёного некое эстетическое удовлетворение, откладываясь чем-то приятным на подкорке. Будто стекающий в общую массу сироп, концентрирующийся волнообразными окружностями, скапливаясь в месте соприкосновения потока с натянувшийся над размякшим массивом плотной плёнкой. Он буквально физически ощущал любые неуместные прорехи в логической цепочке и пытался при любом удобном случае их устранить, дабы точно знать: ошибочно выдвинутое суждение или нет. Не то, чтобы это стремление имело над ним особую власть, просто момент, когда оно вышло за границы лаборатории отследить не представляется возможным. Теперь доказывать влияние температуры на определённый вид бактерий было недостаточно. Рассуждения переместились и на, совсем не поддающуюся здравому смыслу, Шарлотту, и на любой другой субъект, находящийся под сводами дома. Как недавно рассудил сам Хонеккер: почти любой. Начиная с самого начала, стоит вспомнить, на чём строятся факты. Факты строятся на предложениях и утверждениях. Обратившись к последним можно заключить, истинен или ложен предложенный факт. Однако, в абсолютном большинстве случаев, связанных с конкретным лицом Феликса неуклонно тянуло в обратную сторону от этой его въевшийся под кожу привычки. Все доктрины феноменологии катились к чертям, а любые здравые рассуждения обрывались иррациональным "просто знаю". О "просто знаю" разбивалось всё, до чего рассуждения доводили самого учёного, всё, до чего доводил опыт остальных обитателей дома, всё, что положено самим домом. Трезвого Беннетта положено боятся. Не из-за каких-то личных предрассудков, не только из-за них, просто вполне логично испытывать страх в направлении раздражённого, агрессивно настроенного "человека", орудующего бензопилой. Да и бензопила в этом уравнении — не обязательный элемент. Если постараться, B-12 мог оторвать кому-нибудь ногу, руку, голову. Не оторвать, так сломать, вывернуть, нанесли любые другое тяжёлые увечья. Шея у Хониккера тонкая, свернуть её рука не дрогнет. Тут и неудачное приземление вниз со ступеньки справится, не говоря уже о целенаправленном действии. Страшно ли Феликсу? Честно, не страшно. Никогда не было страшно. Страшно, это когда по кабинету распространяется горьковатый запах и нужно срочно искать, откуда он идёт. Страшно не оправдать ожиданий. Страшно, когда не досчитался нескольких плотоядных объектов исследований, а они, между делом, оснащены железами с парализующим ядом. Беннетта не хотелось ни боятся ни избегать.
Беннетт не страшный. Да, он может сломать Хониккеру шею любым неосторожным движением, но не станет. Не то, чтобы это проверялось экспериментом или подкреплялось доказательствами. Некоторые вещи достаточно просто знать. Просто рядом с ним движения у рабочего теряли обычную резкость, становясь толи плавнее, толи скованнее. Временами Феликс приходил с выводу, что Беннетт, выбирая из обитателей дома, пугает его меньше всех. Хотя, казалось бы, нашёл кого выбрать: мылозависимый с птср. Флоренс, Шарлотта, кто угодно другой, казалось, намного больше подходит на эту роль, да вот только полностью расслабится в их присутствии не удавалось. Не настолько, чтобы, к примеру, уснуть. Феликс вообще мало спал, и не говоря уже о присутствии кого-то постороннего, участвующего в этом процессе. Начиная с того, что сон для слабаков, соответственно, сон — проявление слабости, а слабость в нём никто видеть не должен, заканчивая тем, что, потерявшее связь с реальностью, тело в разы проще умертвить. Не сказать, что Феликс не пытался найти этому объяснение.
Феликс строил предположения.
Феликс предполагал, что его ввела в заблуждение напускная легкомысленность и амплуа идиота, которую блондин поддерживал если не целенаправленно, то по привычке, но она была полностью аннулировала тем фактом, что от мысли: легкомысленный идиот — совсем не про Беннетта, ничего не менялось. Мало того, от этой мысли он становился ещё привлекательнее. Как личность, конечно. Существо. Субъект. Феликсу не хотелось думать, что он просто очередной потребитель, на которого оказали воздействие несокрушимой силой, хоть и изрядно потрепанного, но от этого не теряющего своей выправки рекламного лица. Феликсу дурно от возможности оказаться восприимчивым к всему тому, на что реагирует психика сверхлюлей. Тем не менее, когда этот занимательный феномен в очередной раз появляется на пороге лаборатории, начиная тираду о совсем новой, почти не идиотской, игре про "свиданки с существами Лавкрафта", он оторваться от отчёта, несмотря на то, что может разочаровать дядю, оторваться от эксперимента, несмотря на то, что химикаты останутся без присмотра, и оторвётся от наблюдения, несмотря на то, что что может позже наблюдаемые объекты на месте не обнаружить.
Не то чтобы он не задавался вопросом "какой во всём этом смысл?", просто ответ "никакой" устроил его с первого раза.
