Королевна и Шут

А ведь я добрый, я хороший, Но как не можешь ты понять? Когда вода чиста, когда растут цветы, И жизнь тогда прекрасна и проста, Но рвёшь цветы и воду мутишь ты! КняZz – Я добрый!

О, с живописцами (Машка руками прибавляла вокруг этого крепкого слова кавычки, ибо куда тем до настоящих-то…) они повздорили знатно. Хотелось бы даже сказать, что тот бой был легендарным, только вот как бы не так! Потому что по итогу боя никакого, как такового не состоялось. Правда, масляную краску уборщицы Эрмитажа вытирали, ползая на карачках не одну неделю. Горшенёва к вибрациям Вселенной становилась восприимчивой только, когда та звала пить пиво; потому дуновений от посылаемых проклятий не ощущала, а вот Андрей ходил несколько пришибленный. А что поделать?! Тяжела и неказиста жизнь… Ну, недалеко от правды, что нынче бездомного артиста. Точнее артистов. Хотя не Князю жаловаться: его любят и в целом не наседают. Даже за вылет из художки несильно журили. Ну просрал человек свою вроде как мечту, ну что с того?! Попробует поработает, глядишь, свой пуд соли сожрёт да и перепоступит в другое место, где будет тише-воды ниже травы. А нет — так ладно… Труд облагораживает человека. Там и армия не далеко, всего-то два годка осталось, а там уж точно не забалует. И совсем другая ситуация наблюдалась дома у Машки, которую… Ну что ж, обо всём по порядку.

***

С тем, что они теперь вместе (воспринимайте как хотите, а Машка будет называть это так, как чувствует!) Князь с… Горшком определились легко и безболезненно. Всё шло своим чередом: никто не пытался специально форсировать события, никто не подгонял, не кроил и не пытался подделать это бытие под себя, просто однажды на практике… Слово за слово, где вначале прозвучал один колкий комментарий про Машкин навык писать картины, а вспыхнул отчего-то Андрюха. И вот, полюбуйтесь, господа хорошие! Вернувшийся в залу препод, ту не узнал. Ибо она являла собой произведение обдолбанного в одуванчик абстракциониста, но то мы забегаем немного вперед. В начале была пара неловких движений, затем кучка слов от остряка, решившего высказаться, и вот чужой холст украшает жирных размеров волосатый член, расположившийся прям поперёк фарфоровой красавицы… Да таким образом, да такой чёткий, что х*й ты с ним чё сделаешь, ха! Машка, ошалело пронаблюдавшая за тем, как Князь опрокидывает палитру и кидается в поединок на кисточках, и сама на месте не осталась. Была в этой группе парочка гоблинов, которые своим поведением давненько напрашивались отколоть что-нибудь подобное. А то и баще, да! Поэтому она, вскочив с места и щедро обмакнув кисть в тёмный цвет, тряхнула ею, словно веером… и вот на напудренном лбу одной из особенно доставучих прошмандовок теперь красовалось шмякнувшееся коровьей лепехой маслянистое пятно, как у далматина. Конечно, подобное безобразие не могло остаться без ответа. И началась подлинная вакханалия: поднялся ор, крик и гам, смешалось всё — люди, кони (нарисованные) и залпы десятков кистей… Стоит отметить, что те, кто не хотел во всём этом сюре участвовать, скорее расползся по углам, как на амбразуру, бросившись грудью на свои полотна; чтобы защитить их от озверевших однокурсников, с которых слетел налёт цивилизации в мгновение ока. Машка же попросту покатывалась, попутно поскальзываясь на краске. Всё это напомнило фестиваль Холи в Индии, но там краской обкидывались в честь наступления весны, и та была сухой и совсем не масляной… Ну никак Горшенёва не могла перестать ржать: так неестественно и так одновременно верно смотрелся ловко нарисованный Князем хер, восставший поперёк неплохой, в общем-то, картины… Короче, равнодушной это оставить совершенно не могло, по крайней мере её — натуру впечатлительную! Ага, ещё скажи нежную! И Груня только сильнее покатилась. И пока она сгибалась от хохота, попутно расстреливая из своей палитры неугодных; Князь с левого фронта вёл беспринципный бой, выставив перед собой щит из своего планшета (совершенно не жалея срисованную чужую картинку, которую он, пусть и изобразил с лёгкостью и сносной техничностью, но никакой художественной ценности она для него лично точно уж не несла). Ей думалось, что гораздо больший трепет он бы испытал, будь на месте этой срисованной Дамы в Голубом тот же шут; который Махе, нет, ну точно примерещился, не иначе!.. Иначе отчего же… Не о том сейчас! Сомненья прочь и на абордаж, снять паруса, ублюдки! Они же… Нет, специально они к такому не готовились. Их громкий уход должен был завершиться куда как изящнее, а именно появлением среди длинных залов нового портрета их распрекрасного наставника в образе Наполеона на коне и с кучкой говна вместо шляпы, но и так неплохо выходило! — Всё ваше исх*йство — полная лажа! — звонко, пожалуй, даже слишком для парня, крикнула Горшенёва и с готовностью зарядила ногой по рядку доминошно выставленных мольбертов. Секунда затишья перед бурей, и вот мольберты сложились друг за дружкой со страшным деревянным грохотом, который пару бесконечно долгих мгновений оглушал просторный зал, и внушал трепет и ужас посетителям соседних выставок. Кажется, после такого в этой жизни их в Эрмитаж уже не пустят. Придется реинкарнировать, чтоб хоть так приобщиться к прекрасному, ха-ха! Может быть, такой отчаянной в какой-то степени глупости делать и не стоило, потому что это она уже дебоширит. По полной разошлась панковская душонка, че тут скажешь. Но вот беда, того восторга, что сверкнул в светлых глазах Андрея, хватило с лихвой, чтобы Машка распрощалась с крохами здравого смысла… Да и решила, что ей панк, она пох*й, и может творить вообще всё, что ей заблагорассудится. Поэтому Горшенёва продолжила укрощать строптивых ненавистных однокашников и, щедро зачерпнув в горсть разлившейся краски, оставила чёткий след пятипалой ладони на чужом наброске… А потом, не глядя, припомнив, видимо, церемониальные раскраски краснокожих, пальцами провела по собственным щекам и лбу. И уже издавая утробно боевой клич индейцев, почти готова была броситься творить всякое; как в зал летящей походкой возвратился препод, чей дергающийся ус и грозный вид выражал желание, подобно викингу, испить кровь из их черепов. Не успела она всё осознать, как на её липкой от краски руке сомкнулась ладонь Андрея, и тот, быстро оказавшись рядом, шепнул ей в шею (куда уж дотянулся, хы!): — Бежим! И они побежали прочь из зала, в котором устроили не ледовое, но всё ж побоище. Машка с Андреем, всё также не расцепляясь, улепётывали под крики догоняющих, что было мочи… они неслись галопом по золоченным полам, мимо величественных колон и толп страждущих приобщиться к прекрасному по бесконечным залам, прочь из этого мира… Они бежали, забыв обо всем и обо вся — так, что на краткие мгновения их сердца зазвучали в унисон. И это было прекрасно. Горшенёвой не хотелось думать ни о чём, кроме того, что она слышит в ушах не охрипшего от возмущения препода, а неистовый стук их сердец, что сейчас казались одним большим, способным вобрать в себя… Их разделённое мгновение на двоих. И всё же… всё проходит. Не только печаль, но и радость. А они всё так же бежали, петляли, словно зайцы по лесу, оставляя далёко позади: однокурсников, которые с этого момента им стали бывшими, а чужими были на протяжении всего обучения; закостенелых в своих замшелых методичках преподов и стены Эрмитажа, который принял их дружелюбно и так же легко и без боли отпустил. Что там краска на паркете? Она вымывается, пусть и не без крепкого словца, а вот разочарование системой, увы, въедливое и не выводимое, как пятно машинного масла на ткани. Наконец, казавшийся бесконечным, лабиринт окончился, и Машка с Андреем выбежали на улицу, чуть ли не паря по воздуху. Их ноги едва касались земли, и они, не снимая на ходу фартуков изгвазданных в краске, срывая дыхание, чуть живые добежали до каких-то гаражей. Где и огляделись. От свежего, не провонявшего краской и уайт-спиритом воздуха кружилась голова, а может это от ощущения свободы, что пьянило лучше водки. Вроде, за ними больше никто и не бежал (запыхались, задохлики!), никакого преследования не было; а что-то всё равно гнало их вперёд, не давало остановиться, пока они не вскарабкались на крышу одного из гаражей в кооперативе. Маша с размаху грохнулась на поросший мхом рубероид и попыталась отдышаться. Князь же, впавший в припадок от хохота, сначала пытался устоять на ногах, но потом проиграл сам себе и свалился, как подкошенный рядом, стукнув пару раз кулаком по крыше. Та гулко молвила в ответ. Никто не ожидал такой красочной (во всех смыслах) бойни, но они друг друга почувствовали и без слов, сработав синхронно и зрелищно. Вот уж точно! Такое «побоище» не скоро забудут в училище! Может, они вообще станут местной легендой, которой будут стращать первокурсников. Да им «спасибо» должны сказать за предоставленные в избытке яркие впечатления! Потому что где ещё столько адреналина возьмут все эти скучные паиньки-студентики и нудный препод?! И, что вероятнее, тем подобных эмоций вообще больше никогда не обломится, так-то! — Вот это ты дал жару, Миха, — в перерывах между заполошными вдохами-выдохами сказал Андрей, скромник хренов. А кто первым этот самый хер намалевал, из которого ноги и растут?! — Ну, а чё они? — взвилась Горшенёва, которую всё ещё лихорадило, отчасти от того, что тот за её честь вцепился, во дела! — Тоже мне, нашлись короли! — правильно, ей нужно было перейти на безопасную тему! — Кто им ещё правду скажет, если они не понимают очевидных вещей, как и ты, Андрей а?! — Машка чувствовала своё сердце в глотке — оно пульсировало горячей кровью. Рядом ходило ходуном плечо Князя, и от этого по коже расползлись мурашки — так близко им ещё не доводилось лежать. Против её воли в голову лезло всякое, но отодвинуться мысли не возникло. Наоборот, хотелось подольше чувствовать и слушать чужое дыхание, невольно подстраиваясь, чтобы выходило в унисон. — Шут, — сглатывая густую слюну, обронил Андрей. — Кто? — Машка подумала, что ослышалась и переспросила, повернув голову к Князю. — Ну, шуты правду говорили, — в ответ повернулся он, заглядывая в тёмные Машкины глаза. «Ну и глазища!» — про себя поразился Князь, даже не обратив внимания, что краска из-за пота на лице Михи потекла ручьями. — Точно! — мысли Машки сейчас были в далеке от шутов и королей, которым те сообщали правду, когда другие боялись. Она больше пялилась на друга, что лежал перед ней. Такого близкого и одновременно далекого, потому что она боялась, в отличие от шута, вывалить на него свою правду-матку. Впрочем, и король с Князя — никакущий. Вон он какой красный, точно рак варённый… Ещё и жаром от него так и пышет всё одно, что от печки. Какой уж там король, ха! Это она б сошла за придворную уродину… Тогда над такими специально потешались. — Он как бы и шутит и правду наравне с тем говорит, — привстал Андрей на локте, не ведая, какие мысли одолевают её буйную голову. И тем не менее, Князев смотрел так, словно был полностью серьёзен. И для него этот разговор был очень важен и Маша решила, что оставаться в стороне нельзя. — Как Осип Гвоздь, ё-моё! — наконец, усмехнулась Машка, мимоходом замечая, что у Князя вся ладонь в той же краске, что и у неё самой. — Метким словом в нужный момент утихомирить буйных придворных, то-то же! Таков проказник-скоморох! Не мудрено: Андрей её ладонь не сразу отпустил, сначала пёр вперёд, как ледокол, протаскивая на буксире, потом и Машка очнулась, переняв инициативу. Вот и остались следы в напоминание о длительном касании. Была б воля Горшенёвой она б эту руку долго не мыла… Но подумает же Князь чего не того… Да и сама она понимала, что странное это желание, но поделать со своими разошедшимися мыслеобразами ничего не могла. Как же их утихомирить, когда они такие доставучие? — Вельмож, к несчастью, честных нет, — приподняв бровь, заметил Андрей, вставать окончательно, впрочем, не собираясь; только к Машке полностью обернулся, устроившись на боку и рассматривая её. Его. — Нас отчислят, — затем констатировал очевидное он. Горшенёва кивнула, соглашаясь с этой прописной истиной, в этом и сомневаться не приходилось. При мысли, что это значит, что сразу по достижению совершеннолетия Андрея заберут в армию (как раз в весенний призыв попадает!); которая посетила её голову сразу же после того, как Князь это сказал; моментально сделалось тоскливо и как-то не по себе. Да, про это думать было рано… За два года черте что может произойти… Они и знакомы-то меньший срок, (а казалось, что всю жизнь!) но… Она за это время так привыкла к тому, что Андрей вечно находится где-то недалеко, (относительно всё же, но в тех пределах, где до него хотя бы можно дотянуться, чёрт возьми!) что с ним можно потрындеть, сходить в клоповник, в котором пока обреталась никому неизвестная «Контора», а ведь в армии ему будет даже не позвонить свободно. А письма… редкие птицы. И не выйдет вот совсем пойти вместе с ним сдаваться в военкомат. Горшенёва бы рванула с Князем за компанию хоть в огонь, хоть в воду, хоть по медным трубам, но там её настоящий пол узнают на раз-два. Там её не ждут, увы. Под одеждой она всё равно девушка, пусть и не ладная по фигуре, но всё же девушка. От этого весь дерзкий и озорной настрой куда-то сдулся, и Машка погрустнела. — Мишка, Мишка, где твоя улыбка? — фыркнул Князь, который явно сейчас не заморачивался такими вещами. — Ты не рад? — Рад, Андрюха, ещё как, ё-моё! — натянуто оскалилась Маха. Подмены эмоции Князь, вроде, не приметил. Мог он всё-таки быть непробиваемо-непрозорливым. Горшенёва даже не знала, чего больше хотела: чтобы тот всё сам понял и принял или чтобы это как-то иначе раскрылось, без её непосредственного участия. Но больше она склонялась к тому, чтоб Андрей никогда-никогда не узнавал постыдную правду… А если и стала та ему известной, то, чтоб ей уже на это всё равно было. Короче, вот помрет она, и пусть вскрываются карты на здоровье. Ну, а так как Горшенёва пока совершать прыжок в гроб не планировала, то радость от отчисления померкла очень быстро. Ибо на неё взяло и обвалилось осознание того, что может последовать дальше. Ведь группу без своего всё равно художника и поэта Машка больше не представляла. Княже привнёс такой колорит в их слаженный коллектив, что отрицать это было бы просто смешно! Да, Балу писал интересные и местами замечательные текста, но у Андрея то был настоящий талант, какое-то почти безусловное умение… Зовите, как хотите, от перемены мест слагаемых сумма в итоге не меняется, но, тем не менее, у Князя это было вживлено на подкорку. Но вы не подумайте… Да пусть Машка с места в геену огненную провалится, ад замёрзнет, а земля разверзнется, если она думает об Андрее только, как о том, кто будет ей по пачке готовых работ приносить! И оттого-то Горшенёва в ад не упала сию минуту, что она собиралась вытащить это чудо-юдо лопоухое на сцену и поставить его рядом с собой. Про эти свои планы она пока ему не говорила, но для себя всё давно решила — это тоже вопрос времени, но самого скорого. Маша попросту не любила откладывать на потом и дожидаться подходящего момента, ведь его так может и не подвернуться. Нужно действовать здесь и сейчас, чтобы… — Вот месяцок перебьёмся в малярах, а там… Слушай, Мих, а ты как относишься к природе? — вдруг сменил тему Андрей, выдернув Машку из череды сладостных мыслеобразов того, как они вдвоём выступают на сцене, а залы клубов битком забиты. Рядом Шурик, а сзади Пор, настукивает своими палочками ритм… Да и Лёху хотелось в индустрию затянуть, если честно. Вместе веселее! — Напрямую, Андрюх, — усмехнулась она, не вполне понимая, к чему тот клонит. — А что такое? Хочешь карьеру лесника? — Горшенёва загоготала. Вот бедовый Чебурашка… Она тут придумывает, как его в люди вывести, а он ишь чего! В тайгу сбежать удумал?! Однако так сходу промывать ему мозги она не стала, чтоб не спугнуть раньше времени, лишь криво улыбнулась и спросила: — Свежий воздух, медведи улыбаются, белки орехами делятся? — Ну не, Мих, — сделал страшные глаза Князь. — Медведей я боюсь, а орехом можно в жбан получить, если не на ту сосну помочиться, с таким аккуратнее надо, — в тон отозвался он. И тут она внезапно, словно ей этой самой шишкой фигуральной по башке прилетело осознание, что… Андрей, стало быть, обладает удивительным даром — разгонять тревогу своей болтовней. Люди бы за бред сочли, а Машка вон, расслабилась, обмякла вся на мху. Полно, его ведь не прямо сейчас забирают, че вот она распереживалась тогда, когда Княже еще не дорос даже для службы. Сейчас же надо было постараться и провести время так, чтобы Князю было что вспомнить. Хорошо бы эти воспоминания стали такими же яркими, как и его картинки; на которых Андрей никогда не жалел цвета и не боялся его. Так зачем же страшиться Маше, если всё то неслучившееся счастье или грусть ещё в её ладонях, верно? Имя твоё — птица в руке, и она своё пока не отпустила, и даже не поймала, если так вдуматься. А ближе к сроку, того и глядишь, чего сообразят. Руку там, Андрюхе сломают, в ухо чихнут… Но это так! Образно. Калечить своего Купчинского поэта Машка не собиралась серьёзно, но ради благой-то цели, а! Куда ж они теперь без него?.. — Я же рассказывал тебе про Голубково? — должно быть именно таким тоном всякие свидетели Иеговы и задавали вопросы неосторожно открывшим им двери гражданам. — Место силы твоё? — одними губами улыбнулась Горшенева, сложив руки на животе в замок. В ответ Андрей с энтузиазмом кивнул. — Я вот тебя позвать с собой хотел, — немного быстрее, чем обычно, выпалил он. А Маша поразилась, даже не сразу находясь с ответом. И в позе они ещё такой сейчас были, что ведь и не уйти от ответа! Она могла бы попытаться сбежать, но что-то ей подсказывало, что при малейшем движении, Князь тут же среагирует и сцапает её в тиски… А это не есть желательно! Ведь он там чего лишнего может ущупать на груди-то! Выбрал же момент, паразит! — А… — только и открыла Горшенёва рот, чтоб спросить: хорошенько ли тот подумал, не будет ли против бабушка и вообще… Это самое последнее слово растворилось в волне её жгучего желания, как можно больше времени, проводить с ним. Только… Не спалится ли она там, на природе?! Воздуху свежего надышится и будет обтекать, а не то, ещё хуже, как мартовская кошка любви запросит. Ужас какой, какие же непотребства после ингаляции краской в мысли лезут. — Если ты хочешь, конечно же, Мих! Ты не подумай, я не заставляю, — неверно истолковал её реакцию Князь, пока Машка судорожно пыталась понять, почему у неё вдруг вспотели ладони, а живот свело. Месячные ведь ещё нескоро! Что с ней творится?! И как ей бороться… — А давай, — вякнула Машка, прежде чем подумала. Она и сама удивилась себе, мысленно кляня на чем свет стоит. «Язык мой — враг мой, дура, что ты бормочешь, одумайся, ё-моё! Как ты там собралась вместе с ним в одном доме жить?! А вода? О воде ты подумала?!.. Он же тебя в речку в жару скинет и будет прав, тогда-то вся правда и всплывёт!» — вопил почти истерично внутренний голос, но рот делал другое… И Горшенева была буквально в шаге от того, чтобы заткнуть это, по сути, бесполезное отверстие на лице, отодрав от крыши шмоток мха, лишь бы не нести эту чушь. Только вот Княже такого бы не понял, решил бы: «Во сумасшедший, как проголодался»! Чего доброго ещё б домой к себе повёл кормить… Щедрый такой. Вот куда она собралась?! Насколько, в какие дни месяца… Зачем оно ей вообще сдалось? Сиди, Грунь, на жопе ровно и не рыпайся, а не то наделаешь глупостей, о которых будешь потом горько жалеть, и кому от этого станет лучше? Никому! Правильно. Вы не подумайте… Она не конченная дура, не блаженная… Ну, наверное! Машка хорошо понимала, что нельзя следовать сиюминутным порывам и внезапным желаниям, но ничего не смогла с собой поделать. Её в эти минуты обуревала дикая, доселе неизведанная, не оставляющая разуму шансов страсть… Страсть, как хотелось поехать с ним! Эй, вы не подумайте лишнего! Горшеневой попросту невообразимо сильно хотелось поехать с Андреем. Не на край света (хотя она и на это была согласна, наверное), а посмотреть на те места, в которых он столь долго (и до сих пор, в принципе) черпает вдохновение для своих удивительных рассказов, стихотворений и рисунков. Может, Голубково — это портал в другое измерение, а?! Но даже, если отбросить сверхъестественное, в которое та не верила, то… Всё-таки раз эта деревенька для него имеет сакральное значение, значит и Машке следует… Мда! Приплыли! Стоит себе уже признаться в том, что Горшенева действительно хочет, как можно больше знать о том, что дорого Андрею Князеву. Расписаться уже хоть самой себе в том, что да: её интересует, как минимум, всё, что с ним связано и чем тот дышит. Этот кадр лопоухоуникальный целиком и полностью о-очень интересовал, так-то! Эти мысли Машку не на шутку перепугали. Это чего ж получается… Свобода, которую она только-только смогла поймать за хвост, вовсю ускользает от неё сквозь пальцы! Потому что то, видите ли, вот же ж напасть какая… То, что Горшенёва чувствовала по отношению к Андрею, резко разнилось с тем, что она испытывала к своим другим друганам… Ну там к Балу или Поручику! С Князем она и дышала-то как-то иначе… неровно, с*ка! Неужели Шурик был пр… Бл*дь! — Миш? Всё нормально? — с легким волнением в голосе поинтересовался объект её треволнений. Ох, знал бы он, что сейчас творилось в её дурной башке… Бежал бы уже, перекрестившись разок, или нет?! Нет — отставить такие мысли к чёртовой матери! Ни к чему они ей… И так погано, что её так угораздило врубиться в этого товарища. Наверное, видок у оглушенной эхом собственных терзаний Машки был что надо; раз уж Андрей даже решил поинтересоваться: всё ли у неё хорошо. А было ли у неё всё хорошо? Сейчас, когда она, кажется, принимала одно из самых безрассудных решений… В жизни? Да, пожалуй, что так. Разумеется, после принятия решения про то, что она ни одной живой душе отныне и впредь не скажет, что она не Мишка на самом деле. Ну кроме врачей, ха! Но у тех этика и неразглашение данных пациентов… По отчаянности эти решения стоят примерно на одном уровне друг с другом, а вот по своей конечной цели конкурируют. Диалектика, мать его за ногу их препода по философии! Единство и борьба противоположностей… Прям как они с Андреем. И для этого ты, Маша, приложила столько усилий и нервов? Столько стараний, чтобы никто не прознал твой самый главный секрет? Чтобы променять всё это на… Пускай на Князя? Горшенёва с ужасом представляла, чем это может закончиться — Андрей её просто вышвырнет из своей жизни, если узнает. А будет ли в таком случае прав? Или сочтёт ошибкой и предложит пойти дальше?.. И всё-таки отказаться она уже не могла физически. Шальная мысль, что они будут рядом, пусть и недолго, вдали от этого злого и полного непонимания мира, теплом разливалась по телу. — Да, всё хорошо, Андрюх, — солгала Маша, чтобы поймать короткую улыбку в ответ и почувствовать, как в груди глухо расходится не то отчаяние, не то горечь. А ещё проклевывается робкая надежда на счастье, о котором она и думать-то себе запретила, но надежда — вещь такая. Её тяжело истребить.

***

Малярная жизнь и деятельность оказались занятием интересным. Позвали их сначала на «объект», как принято говорить у серьезных взрослых людей; где и показали, рассказали про объём работы, сроки и оплату, а затем там и оставили, наказав работать хорошо, чтобы сдать «объект» к оговоренному времени. Отдельно предупредили о пьянках-гулянках, что, мол-де, в соседках бдительная баба Глаша на страже порядка, а если и надо — правосудия, та их мигом и сдаст. Собстно всё. Вроде никаких сложностей, но фронт побелки-покраски им очертили весьма широкий, а задач нарезали тоже дохера и больше: типа не капнуть вон на ту выступающую хреновину, а вот ту добротно промазать в три слоя, чтоб не потрескалась. Более того на работе приходилось, о, ужас, действительно работать, а не бить баклуши. Впрочем, Машка не жаловалась. В такой-то компании грех роптать на судьбу (как мы уже выяснили, да) и быть недовольной. Тем более, что бонусом ей перепадала просто шикарная возможность оставаться ночевать в этой самой квартире, которая принадлежала кому-то из знакомых знакомых Князевой семьи. У себя-то дома ей, увы, становилось некомфортно. Жаль, конечно, но что оставалось делать, верно? А тут и Князь, и занятие, которое прибыль приносит. Небольшую — это да, но ей много и не надо, потому что принципы у неё на пару с Андреем по поводу денег несколько иные, чем у других. Всё, что зарабатывается, всё тратится на проставление друзьям-товарищам и курить себе да что-то по мелочевке. Вот так и повелось, что как у Махи не спроси, а денег у неё никогда нет. Хотя вот у Князева бывало водились… Но тот, как она из дома с треском не выпинывался. Может, подкидывала мать иногда чего-то. Или откладывать умел, но от неё это как-то ускользало. У Горшенёвой деньги были всё равно, что вода… Пришли — ушли. Не задерживаясь надолго. Хорошо, если приятные воспоминания, а не одна раскалывающаяся на части башка оставались… На опохмел ей Андрей бывало, что и как-то доставал; а случалось, что приходилось страдать лёжа пластом, глядя в потолок, и гадая по штукатурке, прознало ли бабкино КГБ о их гулянке или же обошлось и им даже заплатят?! Это у Шурика занять можно иногда, когда совсем караул, но до него ещё доползти надо было! У Балу, конечно, тоже не имелось денег в избытке (откуда бы, правда?), но он всё делал, если у него просили. Или очень старался. Доброй души человек — вот ей, Машке, говорит, что она наивная, а сам же временами ну ничуть не лучше, а где-то даже хуже. В том смысле, что сам порой без последних штанов оставался. Кстати, а вот Князь в этом «объекте» в виде большущей кошерной квартиры ночевал редко (но метко). Ну, а что ему тут мёдом что ли намазано, человеку с нормальными отношениями с родителями?! Он и сам говорил не раз, что у него имеется собственная комната, (да и Машка видела оную) в которой Андрей спокойно занимается тем, что пишет стихотворения и рисунки свои рисует… И никто ему не мешает, куском хлеба и кровом не попрекает, плакатики не срывает со стен чуть ли не с обоями, чтобы искоренить эту «мерзость» супостатскую. И чего ему жаловаться и зачем сбегать от этого, правильно? Это было бы, как минимум, нерационально, а, как максимум, глупо до безобразия. Но всё-таки было пару раз такое, что он всё же оставался… и Машка их запомнила отчего-то очень ярко. Тут сразу стоит обмолвиться, что квартира пребывала в состоянии тотального ремонта и вообще — нестояния. Это вам не просто косметическая побелочка — это грязь, обваливающаяся штукатурка и голые провода… В избытке! Строительный мусор забивался в нос, затрудняя дыхание, но Машка привыкла. Зато, когда выходила на свежий воздух, то чихала, не переставая. То была сталинка с высоченными потолками, лепниной и остальными приблудами. В этом доме даже парадная выглядела так, что бездомные, прежде чем войти, обувь о коврик вытирали, чтобы не наследить; потому что статуи с колонн смотреть будут неодобрительно, а то и вовсе, обвалятся в знак возмездия на бедолагу да так, что потом хер опознаешь. Так что никакой мебели тут не наблюдалось. Вывезли хозяева всё, что могли, утрамбовать в гараж да по друзьям-родственникам распихать. Ибо накрывай, не накрывай, а всё равно работнички либо заляпают, либо жопами своими отсидят. Аль че похуже на кровати утворят… Да и им же проще. Передвигать эти громады — спину сорвать на раз-два. Осталось всего пара тумб каких-то да и те вдоль и поперек запакованы в плотную пленку, что даже их цвет с трудом угадывался, а вот кроватей-диванов никаких не было. Если бы работали они весной, когда уже отключили отопление, но за окном теплее не стало, то тогда да. Это б приносило некоторые неудобства в виде постоянного простывания и застуживания себе каких-нибудь стратегически важных органов (Машке себе как-то почти застудила, тогда-то и поняла, что бывают случаи, когда без «позорных» колготок не обойтись). Но сейчас-то было лето в самом разгаре, оттого и было почти в самый раз спать на паре пледов, стащенных из кладовок и антресолей; что были несколько изъедены молью и оттого позабыты хозяевами. Правда, стало куда комфортнее, когда тех прибавилось… Значительно так, и выделился один самый приличный, не отдающий плесенью и сыростью, чтоб укрываться. Половину из всего этого получившегося гнезда принес Балу, когда узнал, что Машка собирается ночевать, устроившись прямо на голом полу, самаритянин, етить его за ногу! Ну вот, а к чему это она… Ах да, когда Князь оставался, то, естественно, спал он… С Машей. В смысле, что рядом. Совсем рядом. — Мих, валетом ляжем, нормально всё, — со знанием дела уверял Князь, укладываясь и гнездясь после того, как они заработались до темноты. Тогда-то сосиска Купчинская решила, что метро уже закрыто, а пешком сил нет идти… А Горшенёва в первый раз знатно перетрухнула. Хоть и ничего такого, чего она там в мыслях своих напридумывала да накрутила, не случилось. А случилось это так. Уже наступил поздний-поздний вечер, а они всё корячились в расплату за недавнюю гулянку, а также за то, что любили два-дебила подурачиться, гоняясь друг за другом с вымоченной кистью. А теперь вот приходилось наверстывать сроки. Так незаметно на улице стемнело, и, видимо, уходить тому было решительно лень… Да и вообще в такое время суток по его райончику лучше не загуливаться. Пусть Машке и было боязно спалиться, но она сама предложила Князю перекантоваться тут, рядышком с ней. Поэтому Андрей с важным видом и широкой усталой улыбкой оповестил Горшенёву, что сегодня действительно останется с ней. Машка противиться не стала, приняла свою участь с достоинством, хотя испытала львиную долю волнения, когда начала прокручивать в мыслях это, потому что сразу смекнула, что им двоим предстоит. Настроение тогда у неё было прескверное, самой тоже домой не хотелось страшно. И не оттого, что с ног валилась от усталости, хотя, конечно, упахались они сегодня знатно. А потому, что после отчисления и скандала, неминуемо за этим последовавшего, Маша старалась отцу на глаза вообще не попадаться, потому что… Да потому что, ё-моё! Знамо почему, ведь каждый раз ей принимались лечить мозги, вот Маша, погляди на других девочек, умницы, красавицы… Не то, что ты со своей гитарой носишься, лучше бы делами полезными занялась, а не вот это всё. Ещё и пилили, что такой «хороший шанс профукала», два года потеряла, и вообще… Мы думали, что ты… Тут недоговаривалось, что почти нормальной стала, но оно в воздухе повисало вполне осязаемо. К тому же, стоило ей поставить ногу за порог, отчего дома начиналось: перетрясались варианты других училищ, на неё саму оказывалось не самое приятное давление, что, если она не прислушается, то помрёт бомжихой на улице… Ну либо станет необразованной маляршей, у которой к сорока от тяжелого труда опухнут ноги, руки и начнёт отваливаться хвост… Скажите, а причём тут хвост? Так всё при том, что Машка сама его себе выдумала, не далеко, впрочем, от воя домашних уйдя. А ей тошно было, потому что сколько уже можно?! Вот на эту тему они с Андреем и разговорились по душам. Подтащили свою лежанку поближе к стене, оперлись на нее, точнее как… Они ж валетом устроились, потому и оперлась на стенку только Машка, а Княже на неё, чем едва не вызвал приступ паники. Однако она виду не подала, только пальцы на ногах поджимала от волнения, ковыряла заусенцы и чувствовала Андреево тепло, к которому хотелось льнуть из-за природной мерзлявости. Они укрылись и повели разговор в час затишься. Вообще довольно весело жизнь в ремонтируемой хате протекала. Порой к ней заглядывал Поручик и Шурик, приносили чего съестного, чтоб Машка с голоду тут не опухла, иногда приволакивали пива и водки, тогда становилось ещё веселее. Но так как они тоже подрабатывали в каникулы (школота, ха!), а Князь убегал домой; то Машка обычно коротала свои ночи на топливе из своих идей, мелодий, и того какую музыку можно выдумать и написать на стихотворения Князева, чтобы удивить его. И поразить. Возможно, в самое сердце… Но так далеко у неё мысли простирались лишь в самые-самые бесстрашные ночи. — Я их не понимаю, — жестикулировала Маша и негодовала. Ей такое тяжело было понять, а уж тем более принять, потому что она ничего страшного не видела. Ну ушла, да. Точнее сделала так, чтоб их выпнули. «И товарища вместе с собой на дно потянула!» — вспомнила Горшенёва рёв отца и тут же сощурилась. Не пропадут. По рассказам Андрея она поняла, что его родители отнеслись проще. Хотя по голове тоже не погладили. Но это закономерно, потому что у Князя и ситуация несколько иная и послужной список из двенадцати двоек и реставрационки за плечами. Этот точно не пропадет, какие-никакие, но навыки профессиональные есть, да и мужик он… Тем проще. Хошь разнорабочим на стройку, хошь грузчиком, хошь кочегаром, хошь на завод неквалифицированным работником, а можно вообще на водилу курсы окончить… И вовсе жизнь удалась! Им-то родители не ноют, что нельзя тяжелым физическим трудом заниматься… А то ж ей че выдали-то крайний раз! Куда ты банки с красками тягать, тебе ж рожать ещё! Просто занавес. Машка уползла, прикрыв уши. Эх… И вот выходит чего?! Что это, вон, Машка ничерта не умеет. Считай что, только брынькать на гитаре красиво и в мыслях своих витать — это мастерски у неё выходит, да, но будто это её прокормить сможет. Ну ещё историю она любит и знает. Но любить и знать — мало, надо эти знания практически применять, чтобы с них копеечка была, а не сто рублей убытку. — А че не сможет-то, ё-маё? В переходе петь буду, с голодухи не помру, верно ведь, Княже? — толкнула она Андрея плечом. — Петь в переходе, Мих? А ты буквы случаем не перепутал, «е» на «и», не? — отвечая, весь улыбался тот. — Да иди ты! — смеялась Машка, ощущая, как ей становится легче. С Князем всегда так. С друзьями переживать трудности легче. Только вот не ощущался он, как остальные друганы. Вот ни капельки. — Если серьёзно, Миш, то ты тоже постарайся понять их. Родителей не выбирают, и они вот такие, какие есть, других не будет, — как-то чересчур серьёзно закончил мысль Андрей, а Машка только и смогла, что закатить глаза и цокнуть. — Умеешь бунтарский дух ты поднять, ё-моё, молодца. Всё от твоих разглагольствований о высоком упало, — вздохнула Горшенева, которой действительно от этого легче не стало вот ни насколько. Примирещилась ей эта мелькнувшая лёгкость. А падать, бл*, нечему было… Хотя и спала она в своих брюках с нашитой обманкой. Философ долбанный. — Я вот, между прочим, тоже така…ой, как есть, и другого не будет, но меня-то принимать не хотят, почему я первый должен на уступки идти, пока они будут считать, что правы, если первым я прогнусь? — пытливо спросила Маша, едва не оговорившись; будто Андрей ей правда мог дать на это однозначный ответ в то время, как универсального пока ещё не придумали. — Мих, ты на меня-то не злись, я же просто озвучиваю факты. Давай без обид, ладно? — тяжко вздохнул Князь, по счастью оговорку по Фрейду не заметив. И правильно, нечего всякими дедушками Зигмундами себе голову забивать. — Ладно. А так, прав ты… В чем-то, — уступила Горшенёва, вновь откинувшись на стену и гипнотизируя взглядом пространство перед собой. — Просто *бёт меня это, сильно, понимаешь, да? Я говорю, что хочу музыкой заниматься на самом деле, по-серьёзному у меня всё с ней, с музыкой, понимаешь? А он отвечает, что не будет меня слушать никто, что я посредственность… и вообще, какая музыка без специально образования, что хорошего из гаража и подворотни родиться может? В такие моменты и слушать батю не хочется, хоть уши затыкай. Хороша мотивация, правда? — с кривой улыбкой Машка обернулась к нему, наблюдая профиль Андрея. Вытесанный из голубоватого свечения, скульптором тенью. — С такой поддержкой и врагов не нужно, — помрачнел Князь. — Я же… Хочу чтобы они мной гордились, а получается, что только разочаровываю, ё-моё, — хорошо, что в темноте не видно, как лихорадочно блеснули глаза, и как она сжала руки в кулаки, чтобы придти в себя. Ненадолго повисла тишина, нарушаемая лишь тиком часов. А потом Андрей вдруг повернулся и уверенно сказал: — Нас услышат, Миш. Мы для этого всё сделаем, веришь? — Верю, — прошептала Машка, опасаясь, что голос её подведет. Вот только расхныкаться сейчас, как девчонке ей и не хватало. И так раскаленная, а если Князь ещё бабьи нотки раскусит… Всё, почитай, пропало. Кончено. — Тогда твой отец поймёт, какой у него сын на самом деле вырос, — между тем вдохновенно продолжал вещать Андрей. Маша же до боли закусила губы, это «сын» впилось в её череп длиннющим шурупом, вызвав приступ тупой головной боли, и уже поворачиваясь на бок, она тихонько, ломко проговорила: — Давай спать, Андрюх. За*бался я сегодня. И они улеглись в голодной тишине. Горшенева всё ворочалась и шуршала тканью, никак не давало ей покоя его тепло и близость рядом; пока Князь не вздохнул тяжко и не забросил крепкую руку, словно лассо ей на ноги, не пригвоздил к месту собой. — Прекрати, Миш. Не буянь, а то ты пяткой мне в глаз зарядишь. И Маша испуганно замерла, пытаясь бороться с этим странным чувством, что её обволакивало изнутри, когда чужая рука обнимала ноги и не давала двинуться. Вскоре Князь уснул, словно по щелчку выключился. Оно и понятно, уработались они сегодня до состояния — засыпания путем касания головы импровизированной подушки… Но вот Машка так не могла, осталась лежать, погруженная в свои мысли, в которых фигурировал Князь-Князь-Князь обнимающий её за ноги, согревающий, как батарея. А потом вдруг поняла, что этот дамский угодник, в силу отсутствия подходящей подушки, сполз чуть ниже… Ниже, ниже, ещё и!.. Устроился у неё, гад, прямо на ляжке, не испытывая никаких угрызений совести по этому поводу. Машка же боялась двинуться и спугнуть момент (один на мильон всё-таки!), даже почти не ругая мысленно прохвоста.

***

В это же время Князь, прежде чем окончательно погрузиться в сладкий тягучий сон, отстраненно подумал о том, что у Михи ляха какая-то шибко мягкая, податливая… И как только наел, а? С виду скелет такой. Но он не в претензию. Щекой к ней притереться оказалось очень кстати.