Incarnato

      Уильям проснулся рано, на часах ещё не было восьми. Поворочавшись немного, принял душ, совершил все уходовые процедуры и, открыв окно и дверь на веранду, расположился на кухне, на восхитительно прохладном сквозняке, с чашкой холодного фруктового чая и Диккенсом, лёгкий слог и утончённый юмор которого располагал как раз к такому уединенному сибаритству летним утром. Пронзительный гудок автомобиля разбил вдребезги минуту умиротворяющей тишины. Увидев прямо под окном, выходившим на задний двор, чей-то зелёный Mini Cooper, Уильям забеспокоился, но вскоре услышал знакомый голос. — Как дела, Уилл? Готов к искрометному путешествию? Он вышел через веранду. — Господи, Рональд, откуда у тебя эта машина? — Да это я взял покататься, — ответил тот, не услышав в вопросе ничего серьёзного. И с той же беззаботностью, продолжив жевать надкусанный сэндвич, велел Уильяму собираться. — Бери своё, как ты его называешь, «воплощенное совершенство» и погнали скорее. Я захватил тебе фруктов. Под «воплощенным совершенством» он подразумевал портрет Грелля, который успел оценить буквально в тот день, когда Уильям его закончил. — Куда ты собрался ехать в такую рань? — недоумевал художник. Загадочно-восторженное лицо Рона уже начинало его смущать. — Секрет… У меня для тебя сюрприз. Ну Уилл! Ты что, собрался сегодня опять дома торчать? Поехали, мозги хоть проветришь! Ох уж эти его сюрпризы! Уильям привык, что некоторые из них потом выходили ему боком. Но он был в слишком хорошем расположении духа, чтобы начинать пререкаться с Роном. — Мне надо собраться… — нехотя вымолвил он, оглядывая свой летний клетчатый костюм, который в последнее время служил ему домашней одеждой. — Да что ты сейчас будешь три часа собираться? Иди так, нормально выглядишь! Давай быстрее, мы опоздаем! — торопил Рон, и его прямо потряхивало от воодушевления. Новенький автомобиль был довольно сильно облеплен свежей грязью загородной дороги, и Уильям с нехорошим подозрением не единожды уточнил у Рона, не взял ли часом он его без спроса. На что тот клялся и божился, что всё в порядке. — Далеко нам ехать? — спросил Уильям, уверенный: большее зло, которое взбредёт в голову Рону, — вывести его на слёт художников, что часто бывал на Хаттон-Гарден и на Оксфорд-стрит, в крайнем случае — познакомить снова с каким-нибудь «талантливым и тактичным» критиком. — В Ман-ман-манчесте-е-ер! — торжественно пропел Рон на манер футбольных болельщиков. Сердце Уильяма упало, и он осознал, что этот шальной чудак скорее всего говорит правду и без всяких переносных значений. — Ты сдурел? Какой к чёрту Манчестер? — Уильям с трудом перекрикивал шум ветра из раскрытых окон. — Если не будем останавливаться, домчим за три часа! Не умея толком ездить, Рон мчал, как сумасшедший, по автомагистрали, резко поворачивал, выражая испуг громкими нечленораздельными выкриками, а потом смеялся над собой. Стрелка на спидометре бешено скакала, стремясь дотянуться до последнего деления. Уильям пробовал заснуть, но, чувствуя подступающую тошноту от укачивания, стоило только опустить глаза, просил остановиться хоть на минуту. Деревья и столбы за окном мелькали так быстро, что их нельзя было даже разглядеть. — Потерпи ещё чуть-чуть! Уилли, пожалуйста! Мы уже почти приехали, почти приехали!.. — детски умоляющим голосом подбадривал Рон. О том, что доехали, Уильям догадался по его счастливому возгласу. Выскочив из машины, неумело и нелепо припаркованной в ряду элитных автомобилей, Рон буквально выволок его за руку. — Портрет! Портрет! Возьми портрет! Идём, скорее, скорее! Уильям замер, подняв глаза на трехэтажное каменное палаццо. Разве мог он не узнать это здание?.. Сердце дрогнуло, пробуждённое каким-то сильным, но не совсем понятным чувством. Рон торопил, не давая осмотреться. Поднявшись по лестнице к главному входу художественной галереи, украшенному ионическими колоннами, Уильям обратил внимание на вывеску, первые буквы которой окончательно рассеяли его сомнения, и в груди с каждой секундой холодело. Не сон ли это?.. — Вы пришли по приглашению? — осведомился охранник у двери. — Само собой, — с неприкрытым раздражением уверил его Рон, — Вы что, не ознакомились вчера вечером с письмом мистера Ларкинса? Мужчина замялся, усиленно вспоминая свой вчерашний вечер. Воспользовавшись его замешательством, Рон дёрнул Уильяма за локоть. — Господа, постойте. Господа! Крепко сжимая ремень перекинутого через плечо этюдника (не покидал навязчивый страх, что масло высохло не до конца) и опасаясь потерять Рона из виду, Уильям поневоле догонял его. Осталось загадкой, кто был этот пресловутый мистер Ларкинс и что содержало его вчерашнее письмо. Куда, чёрт возьми, бежит этот сумасброд и что он задумал? Мысли путались. Смех Рона звучал в пустоте огромного, будто вымершего, атриума со стеклянной сводчатой крышей. Уильям задыхался от быстрой ходьбы, и на лестницах приходилось останавливаться. — Да подожди ты, подожди… Стой! У тебя с головой всё в порядке? Туда нельзя! — бессмысленно попытался удержать Рона, видя, с каким неуёмным энтузиазмом тот несётся в сторону лекционного зала. — Тебе нельзя, а мне можно! Рон сорвал с его плеча этюдник, распахнул дверь, оставив за ней Уильяма в состоянии растерянности и бессильного негодования. — Господа, всех приветствую. Прошу прощения за опоздание, — громким, важным голосом объявил. И, расстёгивая на ходу этюдник, уверенным, деловым шагом направился через весь зал к столу жюри. — Очень жаль, что мистер Роша покинул нас и мне пришлось, так сказать, в срочном порядке занять его место… Давайте почтим его память, — высокопарные соболезнования застыли на губах пожилого судьи, который, конечно, пока не заметил странного мальчика. По огромному помещению, наполненному надушенными, отглаженными костюмами, прокатился ропот всеобщего замешательства. — Я ещё раз великодушно прошу прощения, но вы обязательно должны взглянуть на работу одного замечательного художника! Он очень старался, но не успел дописать картину вовремя. Пожалуйста, вы только взгляните! — Молодой человек, срок принятия заявок на конкурс уже закончен. Сегодня объявляют победителей, — сохраняя хладнокровие английской прислуги, сказал кто-то из административного персонала. Некоторые смущённо хихикали, на лицах других образовался испуг, в нескольких руках застыли стаканы с водой, не донесённые до рта, две пожилые дамы брезгливо косились на вошедшего, украдкой бросая слова: «дурачок», «пьяный», «ненормальный». «Куда охрана смотрит? Кто его сюда пустил?» — возмутился высокий женский голос. Но всех их, каждую живую душу, против воли проникло то лучезарное счастье, которым сияли глаза белокурого юноши. Мужчины, сидящие за полукруглым столом жюри, сдержанно переглянулись, и в их суровых лицах укрепилось молчаливое непонимание, что хочет он, бессовестно ворвавшись в их празднично украшенный вертеп. Но вот взгляд одного из троих опустился на картину, положенную на стол. Губы другого разомкнулись в немой оторопи. — Матерь Божья… кто это написал? — робея перед явленным чудом, прошептал третий. — Молодой человек, вы скажите, кто… кто художник этой работы? — Это Уильям Т. Спирс. Это его, его работа! Уильям Т. Спирс! — с безрассудной гордостью повторял юноша, хлопая ресницами, помокревшими от солнечного света, что пробился в окно и ударил прямо в глаза всех собравшихся в зале. — А кто это на картине?.. Кто был его натурщиком, вы не знаете? Да это же… О Бог мой! Это… Гости подходили к столу в тревожном любопытстве увидеть своими глазами то, что так заняло членов жюри, которые уже позабыли избранного победителя — будущего лауреата премии Джона Рёскина. И узрев волшебно прекрасный лик на картине художника, более не могли отринуть его от своего сердца. — Это Мессия! Бог вновь ниспослал своего сына — нашего Спасителя, и он явился во плоти! — вырвалось у одного старика, что до сего момента, витая в своих мыслях, невозмутимо перебирал чётки в руках. Он одним из последних взглянул на портрет. За восемнадцать лет до настоящих событий. — Бен Брейден, сорок восемь лет. Диагностировано шизоаффективное расстройство, религиозно-архаический бред. Бредовое поведение в активной форме проявляется социально неприемлемыми поступками, в основе которых лежат механизмы бредовой защиты, так называемой «высшей миссии» и искупления мнимой вины. Совершенное мужчиной массовое убийство с особой жестокостью можно характеризовать как гомицидное поведение, что часто встречается у больных с религиозно-архаическим бредом. Сидящий за столом мужчина, давно не бритый, со свисающими на лицо сальными волосами, взглянул на свет прожектора и зажмурил сильно отёчные от недосыпания глаза. — Бен, как вы себя чувствуете? — спросил лицемерно ласковый голос. Оскалив гнилые, желтые зубы, мужчина вымучил издевательскую улыбку. — Замечательно, доктор Кёрнер. Вас устроит такой ответ? — В качестве лечения больному назначен торазин в дозировке пятьсот миллиграмм два раза в день, из-за чего могут наблюдаться незначительные провалы в памяти. Бен, вы знаете, где сейчас находитесь? — Оставьте эти глупые вопросы, доктор, экономьте плёнку. Хотите вы того или нет, я всё прекрасно помню. Для этого я веду дневник, который вы пока не забрали. Вы ведь спрашивали, почему он мне так дорог, да? — усталым голосом просипел Бен, пряча глаза от света. — Я нахожусь в Бредмурской больнице для особо опасных преступников, сегодня седьмое июля, и в ночь на тринадцатое июня я ворвался в чужой дом и убил четверых человек: мужчину, его жену, пожилую мать и младенца. О да… не пощадил даже младенца. Ужас. — Неделю назад вы не признавали свою вину, Бен. — Вы ведь не полицейский, верно? Моя вина лишь в отсутствии глубокой веры в Господа и преданного послушания ему. И ваша тоже, доктор. Ваша вина тоже в этом, и всех людей. С каждым словом в его голосе крепло спокойствие сильно измученного и абсолютно равнодушного к своей судьбе человека. — В своём дневнике вы называете дьяволом своего пятилетнего сына. И уверяете, что он заставил вас убить всех этих людей, за что вы просите прощение у Бога. Мужчина болезненно поморщился и попробовал поудобнее сесть на стуле: наручники, которыми ему сцепили руки за спиной, мешали. — Что именно вас удивляет? Моё бездумное потакание капризам сына? Или безграничные возможности противника Господнего? Вы сами сделали его таким. Вы планомерно подпитывали его своим вопиющим безбожием. И теперь он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы явиться во плоти, и, готовый сравниться могуществом с Господом, он войдёт в храм Иерусалимский. Но вы любопытный, упрямый скептик, как и все доктора, вы же, конечно, попробуете войти с ним в контакт, может, даже приручить его. Ха, приручить… — Бен, в своём дневнике вы писали, что ваш сын, являющийся воплощением дьявола, не до конца реализовал план своего преступления. Ему не удалось убить мальчика, который также был в доме, — Уильяма. — Не перевирайте мои слова, доктор… — заметил преступник. — Мальчика он намеренно оставил в живых, он не собирался его убивать, ведь ему нужен новый создатель. Стареющие, больные, неплатежеспособные родители порой, знаете ли, надоедают детям… Они высасывают из нас все соки, а мы любим их и прощаем им всё. У вас нет детей, доктор? Вот и хорошо. Никому не пожелаю испытать эту боль разочарования. Он печально усмехнулся. — Однако вы неоднократно утверждали, что Уильяму было бы лучше умереть и вы сами, будь вы на месте его отца или матери, убили бы этого мальчика? — снова процитировал доктор строчки из дневника. — Если он умрёт, то не сможет воплотить злого духа и не позволит ему установить на земле своё царство, — помолчав, хладнокровно-резким тоном произнес мужчина. — Разве у вас не сходится причина и следствие, доктор? — Выходит, если мать убьёт своего ребёнка, мир будет спасён? Я правильно понимаю вас, Бен? — «Убьёт своего ребёнка»… Просто кошмарно звучит, не правда ли? Авраам готов был пожертвовать собственным сыном, Исааком, в доказательство веры к Богу. А что вы можете? И вы, доктор, и я, и все мы до смешного беспомощны и никчёмны. Мы несовершенные существа. Мы любим своих детей, своё творение, сильнее Господа. Это чистой воды эгоизм, доктор. Потому Господь потерял к нам интерес. Ха… Спасать этот мир у него уже нет никакого желания. Это как, знаете, художник, долго работающий над одной картиной, вдруг разочаровывается в её ценности для мира искусств. И так и эдак подправляет её, но… — мужчина прищёлкнул языком. — Всё не то. И думает: «Да пошло бы оно всё к черту. Жаль, конечно, потраченных сил и стараний, но… увы. Надо отдохнуть и придумать что-то другое». — Бен, позвольте ещё один вопрос. Если противник Господа уже появился на свет, зачем ему нужен, как вы выразились, новый создатель? Боюсь, не совсем понимаю вас. Мужчина вяло покачал головой, словно этот вопрос ничем не удивил его. — Вы не понимаете… Да-да, вот оно, именно так. Вы ничего не понимаете и не видите. Ваше смертное, человеческое сердце и разум к этому неспособны. Новый создатель — тот, кто откроет вам глаза.