Incarnato

      Все дни, что был дома, старался не прикасаться к другим картинам и все силы сосредоточить на портрете Грелля. Воскресным утром он выбрался в город, зашёл в гости к матери, подвёз Рона, который вздумал попытать счастье устроиться кассиром на автозаправку. Потом ненадолго заглянул в «Фойлз», решил немного погулять в Гайд-парке. Устроился в тени на скамейке, и под шелест листьев и щебетание крапивников сонливое умиротворение потихоньку начало овладевать им. Дыхание ветра перелистывало страницы Флобера, лежащего на коленях. На периферии зрения возникла фигура мужчины, и он, похоже, наблюдал за Уильямом. Парень пока старался его не замечать, но сонное состояние как рукой сняло. — Уилье́м… — с мягким итальянским акцентом окликнул он тихо. Уильям поднял солнцезащитные очки на лоб и обернулся в его сторону. Высокий, красиво сложенный мужчина — когда он подошёл ближе, стало понятно, что он далеко не молод — одетый в льняной светлый костюм дорогого и качественного покроя, что гармонично оттенял средиземноморскую смуглость его кожи. Чёрные волосы с заметным проблеском седины, гладко зачёсанные назад, не прикрывали впалых, точёных висков. Он слегка улыбнулся, и эта благосклонная, таинственная улыбка показалась невероятно знакомой. Ошеломлённый, парень встал со скамейки и едва не уронил книгу. — Бог мой… — сорвалось с языка. — Падре Себастиано..? Но как вы..? — Как я вас узнал? Или как я здесь столь внезапно оказался? Надо иметь совсем слепое сердце, чтобы не узнать прекрасного молодого художника Уилье́ма Т. Спирса, не правда ли? И кстати, пару ваших картин я купил, успел в самый последний день выставки, представляете? А если насчёт второго — в Лондоне я проездом. Не по своему желанию и даже не по Божьему изъявлению, а по казённой надобности, — он рассмеялся естественным, приглушённым, бархатным смехом, таким же приятным, как его улыбка и голос, в этом смехе не чувствовалось ни презрительной иронии, ни чопорности, к которым в Лондоне приноровился слух. И Уильям даже сам захотел улыбнуться в ответ ему. — Вы здесь проездом?.. — растерянно выхватил парень его слова. — Откуда вы? Где остановились? Подумать только, сколько прошло лет!.. Случайность и странность этой встречи просто не укладывалась в голове Уильяма и сразу приобретала в его возбужденном воображении значение чего-то рокового. — Из Туниса. Остановился здесь в «Метрополе». — Из Туниса? Ездили отдыхать? — Где там!.. — с беззлобным сожалением вздохнул мужчина. — Ездил миссионером, если вам это о чём-то говорит. Лет сто назад этой каторжной работой — облагораживать души дикарей — занимались англичане. А теперь англичане сами взялись облагораживать свои души, барствовать и писать картины маслом. — Перестав улыбаться, он добавил: — Это я не в обиду, не подумайте. Напротив, я считаю, именно так оно и должно быть… Расчувствовавшись от встречи с этим удивительным человеком и боясь его упустить так же быстро и внезапно, как в первый раз, Уильям сразу предложил: — Вы обедали? Как насчёт где-нибудь посидеть, может, выпить чаю? — Почему нет? С удовольствием. Я и сам об этом только что подумал, — обрадованно согласился падре. — Но только если вы уступите мне право выбрать ресторан. Уильяму бросилось в глаза, что хромота его, спустя годы, никуда не исчезла и он до сих пор слегка припадал на левую ногу. Наверное, какой-то врождённый дефект. На всякий случай парень спросил, не тяжело ли ему идти. Мужчина не обиделся — наверно, привык, что на его особенности всю жизнь акцентируют внимание. — Если вы о моей ноге, то будьте спокойны: и в ходьбе, и в беге я ещё вас оставлю позади. Но разве что с чисто эстетической точки зрения уже вряд ли стану источником вдохновения для современного творческого человека. Хотя как знать, как знать… — он глянул на Уильяма, хитровато прищурив красивые тёмные глаза. Художнику больше не хотелось возвращаться к этой теме. Падре Себастиано как искушённый знаток кулинарии повёл его в ресторан «Osteria», что в полумиле от парка. Он заказал салат с лососем и — на двоих с Уильямом — бутылку красного Пино Нуар. Положив в рот маленький кусочек пропитанного соусом лосося, смакуя вкус, прикрыл глаза и с критическим выражением лица поджал губы. — Неплохо. Не скажу, что идеально, однако неплохо. Проскользнувшее в его речи слово «идеально» сразу заняло художника. — Мне как-то довелось слышать, что стремление к идеальному — прямой путь к саморазрушению, — вспомнил он мнение Роши. — Как, по-вашему? — Ну… Я думаю, зависит от того, из чего сделан ваш фундамент. Мм? Так из чего же? Видя, что Уильям не сразу понимает его, падре заулыбался. В очаровании неторопливого, лёгкого разговора он не без гордости рассказал, что год назад получил от Папы сан кардинала-епископа и стал сановником Священной коллегии кардиналов. — Подумать только… Я очень рад за вас и уверен, вы заслужили этот сан, Ваше Высокопреосвященство, — промолвил Уильям с деликатным почтением. — Не нужно формальностей, Уилье́м. Я ведь сейчас не в красной сутане одет, да и вы пришли ко мне, надеюсь, не с апелляционным постановлением, — шутливо поправил его Себастиано. — Мне вполне хватит, если будете звать меня по имени. В голове прояснело неприятное воспоминание детства, развивать тему, с этим связанную, поначалу не хотелось, но художник всё-таки решил спросить: — А тот мужчина… Армандо, если вы помните. Я о нём ничего не слышал после того дня. Как он, не знаете? — Армандо… — вполголоса повторил Себастиано, подозрительно примолк и проговорил резким голосом: — Армандо умер. Десять лет назад. — Правда?.. Что с ним произошло? — Это тот самый случай, когда фундамент был из непрочного материала. Уильям с холодком в груди предположил, что он говорит о самоубийстве. — У него была какая-то болезнь? — тонко спросил он и тронул пальцами висок. — Да, у него ведь это с детства, он долго лечился… — осторожно, почти шёпотом ответил мужчина, но посмотрел на Уильяма так, будто бы удивился, что парень до сих пор не знал об этом. — Так что вы уж простите, если он тогда напугал вас и вашу матушку. — Мне жаль, Себастиано, — Уильям сказал это исключительно для поддержки, он не чувствовал жалости к Армандо. — Вы были близки? Мужчина верно прочитал деликатный вопрос в его взгляде и как-то неуверенно кивнул. — Для меня Армандо был совсем ещё мальчиком. Слабым, доверчивым мальчиком, который слепо боготворил меня. Он говорил, что начал чувствовать себя совершенно здоровым, когда со мной познакомился. Не в праве его осуждать, но, как по мне, он пришёл к Богу не за исцелением, а за чувствами, которых жаждала его душа. Я любил его, но не могу дать большего тому, кого мне мало. Во всех смыслах мало... В этом признании прозвучало что-то трепетно-интимное, и Уильям сразу подумал о Роне. — Я тоже чувствовал что-то похожее. Себастиано посмотрел на него без осуждения и понимающе покачал головой. — Главное — не лгите. А вы, кстати, потом всё же приняли крещение? — Нет. Как-то не получилось. Не знаю, Себастиано, может, я к этому ещё не готов. Священник не стал укорять его. — Ну что ж… Надеюсь, однажды вы к этому придёте. Уильям долго, с неспокойным сердцем шёл к этому разговору, но, захмелев от вина и проникшись безотчётным доверием к мужчине, всё-таки решил поделиться с ним тем, что так долго его терзало. — Себастиано, не знаю, подумаете ли и вы, что я сумасшедший, но, пожалуйста, выслушайте. Мне кажется, что мною ещё в раннем детстве завладело что-то… что-то очень опасное и сильное, а я помог ему выйти в мир людей. Вы понимаете? Я говорю о нём… о дьяволе. И я не могу знать всего масштаба последствий, но я чувствую, что, хоть и косвенно, но ответственен за них. И он рассказал, как мог, подробно о детстве, о картинах, о снах и о Грелле. Священник молчаливо и вдумчиво слушал его, а потом, к великому удивлению Уильяма, рассмеялся. — Себастиано?.. Вы смеётесь? — почувствовав себя глубоко уязвлённым, вопросил парень. Неужели он смеётся над ним? — Уилье́м, я не считаю вас сумасшедшим, поверьте. Но поймите главную истину: дьявол не может завладеть человеком, если на то нет воли Божьей, у него нет такой власти. Однако может одурманить разум и очернить сердце человека со слабой верой, заставить его собственными руками открыть врата защиты Господней и впустить дьявола в своё сердце, заставить своими руками уничтожить свою душу. Молодой художник испытал после этих слов не облегчение, не упавший с души камень, как ему хотелось, а крайнюю, опустошающую растерянность. И уже корил себя за вопрос, ответ на который вмиг сбросил его с немыслимой высоты, куда он взбирался целую жизнь. — Вы хотите сказать, что моя муза — это вымысел и ничего больше? — с раздирающим негодованием вперил он глаза в лицо священника. У того на губах всё плавала улыбка, которую Уильям на миг возненавидел. — Уилье́м… — Мужчина поднял палец, призывая успокоиться и послушать. — Вы так и не поняли? Как вы не слышите меня, так и не видите того, кто спас вас от зла той ночью в доме отца, кто берёг вас на всех путях, во всех деяниях и был с вами рядом. Читали псалом царя Давида? «Сердце моё говорит от Тебя: «ищите лица Моего»; и я буду искать лица Твоего, Господи». Попробуйте разглядеть добро, а не зло в том существе, которое вас спасло и которое, по вашему выражению, вы сами создали и выпустили. Я понимаю… Ваше сердце сильно очернено и вы не хотите признавать Бога своим спасителем. Но попробуйте, Уилье́м. Нелегко разглядеть Божий свет привыкшими к темноте глазами, нелегко принять в себе боль, которая лишь подспорье для ненависти. Мужчина приблизил к нему лицо, заглядывая в душу чувствительными к чужой боли глазами, какие — Уильям был уверен — бывают только у истинных, избранных Богом священников. Он слегка задел пальцами правую руку парня, и Уильям, опомнившись, вздрогнул и машинально спрятал её под стол. Но увидел под приподнявшимся рукавом на смуглом предплечье Себастиано невообразимо знакомые шелушащиеся рубцы. «Отступить в двух шагах от разгадки…» — озарили воспалённое сознание слова Грелля с их последней встречи. Ну конечно. Нечего и сомневаться. О боги, вот она, разгадка! В плену победной эйфории Уильям готов был безгранично благодарить священника, подтолкнувшего его сейчас к такому поразительному, невероятному ответу, около которого он ходил, как слепой, всю свою жизнь! О да, теперь, когда узнал об этом, истина казалось такой простой и близкой… Когда Уильям провожал Себастиано до отеля, священник вложил в его руку маленький пузырёк из тёмного стекла. — Это тоже вроде транквилизаторов, очень хорошие и мягкие, по сравнению-то с тем, что вы пьёте. Но в Англии, увы, таких не продают. Сам раньше пил постоянно. А теперь — только когда сажусь в самолёт, — усмехнулся мужчина. Он знал о его многолетней, выматывающей борьбе с психиатрией. Уильям, конечно, не мог не приоткрыть ему душу на этот счёт.

***

      Уильям не умел красиво дарить подарки. И зайдя к Греллю, просто положил на его маленький складной обеденный столик фирменную коробку. — Это тебе. Парень, молча бросая на художника вопросительные взгляды, недоверчиво приподнял одним пальцем крышку коробки, будто рассчитывал, что оттуда сейчас выскочит мышь. — Что там? — прошептал он. — Туфли от Gucci. Ты же хотел… Примерь. Я не ошибся с размером? Грелль, всё ещё пребывая в счастливом неверии, робко взял в руки красные кожаные туфли на мощной, рельефной платформе, с золотой авторской пряжкой. Они пришлись ему идеально по ноге и очень удачно, не сводя к пошлости, усиливали его самобытную, звериную грацию. Художник знал, что не ошибётся. Грелль кинулся на него и чмокнул прямо в губы. — Уилли, как они мне нравятся! Я же хотел именно такие! Как ты догадался? — не в силах сдерживаться, он дал абсолютную свободу женской чувственности, что дремала в сложных структурах его природы. — Я рад, что тебе понравилось. Итак, продолжим? Портрет почти готов. Думаю, в остаток сегодняшнего дня я уложусь. Розы, которые Грелль, слегка подшучивая над художником, церемонно называл «реквизитом», начинали вянуть, но это даже хорошо: подчеркивало динамику портрета. Уильям споро и легко водил кистью по холсту; ему, к странному удивлению, больше не приходилось напрягать зрение, пытаясь безошибочно разглядеть и прочувствовать естество натурщика. Однако глазам непостижимым образом открывалось доселе невиданное содержание души Грелля. Как будто солнце проникало прямо в сердце дивным, неземным светом, увидеть который до этого дня Уильяму никогда не мечталось. Он даже забыл, что утром принял таблетку из пузырька, который дал ему священник, и не боялся, не думал, как новое лекарство может на него подействовать. Страх отступил, схлынул неторопливой волной, оставив одну оголённую душу, готовую увидеть, принять самолично созданный идеал. Проникнутый божественным сиянием не дьявол — ангел, представший в своей истинной ипостаси. И красный цвет, в бесчисленных оттенках разбрызганный повсюду, больше не нагнетал привычной паники, не порождал никаких чувств, кроме беззаветной, самоотверженной любви к нему. «Я твой. Твоя кровь, твоя жизнь, твоё сердце. Возьми меня. Возьми моё тело и душу!» — молитвенно обращался Уильям без слов, которые, впрочем-то, более не были нужны. — Помоги мне, Грелль… — слетели последние слова с немеющих губ. Теряя мышечную силу, Уильям смиренно обмяк в руках, что подхватили и уложили на кровать. Зажимая нож зубами, Грелль скоро избавил иссохшее, но ещё живое тело своего творца от одежды. И вот он уже сидел у него на груди, стиснув юношески сильными, крепкими мышцами бёдер, и гладил по лицу, ласково перебирая обтянутые кожей кости. Точно как во сне. О! Сколько раз он являлся во сне, как долго мучил, как не давал прикоснуться к себе, лелея и подкармливая страх… — Ты боишься меня, Уилли? — в этом голосе больше не звучало ни угрозы, ни крикливой издёвки психопата. Только нежное сострадание с отсветом вины, только прощение и любовь. — «Не боюсь», — дал Уильям прочесть в своих глазах. — «Я больше не боюсь тебя. Больше не боюсь. Не боюсь…» Ни грязи, ни крови, ни греха, ни смерти больше не боялся. Упираясь руками ему в грудь, Грелль приподнял себя, прогнул спину, ярче обозначив каждый выступ тугих мускулов, и с тяжким выдохом нетерпения и боли опустился на то место, которым Уильям сильнее всего жаждал его. Кровь ударила в единственно живую и подвижную часть тела, в непоправимо хрупкий сосуд, в пучок оголённых нервов. Уильям не мог закричать от сладостной боли, опоясавшей его, и только из глаз потекли слёзы. Первые слёзы в его жизни, будто растопленный солнцем вековой лёд, они текли и текли по лицу, размывали точёный контур фигуры, как вода размывает акварель. Первое создание, которым он смог физически овладеть. Первое, единственное, идеальное, принадлежащее ему одному. Это самое прекрасное, что ему когда-то было дано. Это его magnum opus. Изогнувшись, точно в конвульсии, Грелль запрокинул голову, и рот его, облепленный прядями волос, раскрылся в хриплом протяжном стоне удовольствия или, может быть, чужого страдания, которое он без остатка принял в себя. На этот раз он не хотел останавливаться. Срываясь на плач, на визг, на полузвериное рычание — на все, восхитительные своей первобытной естественностью звуки, он сжимался единым комком спазмированных мышц, будто в агонии. Вся плоть его — одно пульсирующее раскалённое сердце. Уильям никак не мог контролировать своё тело. Всё, что он мог и хотел сейчас, — покорно довериться. Отдать последние силы. И достигнув пика, — полететь камнем вниз в преддверии желанного освобождения, чтобы чувство стремительного полёта выбило из души остатки пережитых мук. ...Уильям долго ворочался на маленькой скрипучей кровати, от скуки поглядывал на стенные часы и считал минуты до рассвета. Четверть третьего ночи. Шестнадцать минут, семнадцать, восемнадцать… Он встал, стараясь не скрипнуть этой проклятой кроватью: бабушка проснётся и снова начнёт вздыхать у себя в комнате. На цыпочках вышел за дверь и отправился на кухню за стаканом воды. Кроме воды, здесь не найдёшь ничего вкусного. Ненавидел этот дом! Даже несчастные два дня здесь казались унылой вечностью. Поскорей бы вернуться к маме. — Уилли… — окликнул чей-то тихий встревоженный шёпот. Кто здесь? Мальчик с худым и удивительно бледным, почти сияющим в темноте лицом и ярко-рыжими длинными волосами смотрел на него огромными, какими-то невероятно взрослыми глазами. Он прижал палец к губам, видя, что Уильям хочет что-то ответить. Потом взял его за руку и потянул в сторону кухонного шкафа. — Надо спрятаться. — Зачем? Что ты делаешь? Отпусти меня. Кто ты такой? — в недоумении, которое превращалось в испуг, упирался Уильям. Мальчишка тихо открыл дверцу под раковиной и буквально втолкнул его туда. Заслышав где-то в глубине дома тяжкий топот ног, тревожно поднял глаза. — Он в доме. Не бойся: здесь он нас не найдёт. — Кто в доме?! Кто не найдёт?! — в панике теряя терпение, закричал на него Уильям. Но истошный крик отца, шум беспорядочных выстрелов, уподобленный плачу звон разбитых стёкол и какой-то нечеловеческий рёв — звуки, слишком страшные и непонятные для маленького мальчика, оглушили, заставили замолчать и в страстном, слепом желании остаться в эту ночь живым прижаться к маленькому тёплому тельцу того, кто пообещал спасти… Тяжесть обморока, подобная глубокому опьянению, спадала, возвращая телу душу. Уильям приподнялся на постели, держа в памяти бесценную деталь прошлого, которой ему так не доставало. «Паззл сложен! О, это стоит, несомненно стоит любых страданий!» — кричало в нём каждое звено, составляющее его душу. Грелль сидел на сквозняке и курил. Солнце блестело на коже, в каплях пота и подсохшего семени, напоминающего морскую соль. Уильям подошёл к холсту. Дрожащая рука не мешала ему, не останавливала в страхе всё испортить, вообще никак не занимала мысли. Взяв ею кисть, стал наносить последние мазки, выплёскивая из себя, как семя, последние капли чувств, которыми создавал этот портрет. Идеальный портрет. Чтобы не оставить ничего себе. Всё для него. Всё только для него…       Уильям не умел флиртовать и делать осторожные, изысканные комплименты. И даже теперь, сблизившись, казалось бы, теснее некуда с этим юношей, он воспринял слишком буквально его шаловливо оброненный намёк: — Обращайтесь, господин художник, если вдруг захотите опять нарисовать что-то такое эдакое… — Конечно, если ты не устал. Я сегодня немного отдохну и продумаю для тебя новую композицию, — без раздумий ответил Уильям, чувствуя новый прилив воодушевления. Грелль с ласковым сочувствием вздохнул и погладил его по лицу. — Я думаю, ты мог бы попробовать нарисовать меня где-нибудь… в парке, например. И если ты вдруг забудешь свой этюдник, я не сильно расстроюсь… — замысловато протянул он, пряча взгляд. — Да как я могу его забыть? — удивился Уильям. — Не волнуйся, не забуду, исключено. — Жаль… Я хотел сказать: «Вот и отлично».