Властитель судеб

Лиззи Толмен долго разглядывала лист А4 с мелко напечатанными на нем результатами анализов. Буквы сливались в одно целое, образуя непонятливую мешанину, и только одна цифра, выведенная жирным шрифтом, по-особенному врезалась в мозг, точно колющий прут бурава. «76.16%» — оставил свое заключение, по справедливости больше походящее на приговор, работник лаборатории, ни разу в жизни не видевший ни ее, ни Марка. 76,16% — такова вероятность, что у них родится малыш с аномалией. Будто из густого тумана до слуха Лиззи доносились слова низкорослой пухленькой женщины — врача-репродуктолога: «Генетическое исследование показало, что у вас обоих имеются мутировавшие половинчатые гены, которые при объединении дают потомство с серьезной патологией. При этом каждый из вас может иметь здоровых детей от других партнеров с неповрежденным ДНК. К счастью, наша медицина…» Но Лиззи не стала дальше слушать доктора, пытающуюся изобразить сочувствие на своем водянистом лице. Она пренебрежительно отбросила на стол хрустящий в воздухе листок и без единого слова выбежала из кабинета. Марк кричал ей что-то вслед с просьбой вернуться, но она не собиралась возвращаться. Она не была готова взять на себя ношу проблемного материнства, которое сыплющая приторными обещаниями репродуктолог вряд ли могла предотвратить. Будь она способна снизить риск до 50%, ее жизнь — жизнь Лиззи — все еще была под большой угрозой. Девушка не хотела провести весь остаток отведенного ей времени, ухаживая за ребенком-инвалидом. Не так она представляла себе свой путь. У фонтана, где под неусыпным присмотром взрослых плескались дети, Марк догнал ее и попытался взять за руку. Лиззи увернулась, подходя все ближе к умытой ярким полуденным солнцем машине. Ключи были у ее мужа. Девушка сокрушенно вздохнула, почувствовав себя окончательно загнанной в угол, и развернулась, с деланным любопытством рассматривая скучный белый фасад больницы. — Эй, да что с тобой, Лиззи? Если хочешь, сдадим анализы в другой лаборатории и обратимся к другому врачу. Узнаем, что можно сделать, чтобы снизить риск… — Марк энергично жестикулировал, стремясь подчеркнуть существование множества выходов из сложившейся ситуации. — Я не хочу этим заниматься, — натянутым, точно струна, голосом отрезала Лиззи, все еще избегая прямого зрительного контакта. — Дети всегда ложатся на плечи женщин. Если что-то пойдет не так, за ребенком буду присматривать я, а ты продолжишь мотаться по штатам, как раньше. Марк опешил от услышанного. Он сделал один шаг навстречу жене, вновь потянулся к ней рукой, но, заметив ее отрешенность, тут же ее опустил. — Если ты не хочешь детей, так и скажи. Да и с чего бы я перебросил всю ответственность за общее решение на тебя? Разве я когда-нибудь так делал? Лиззи продолжала изо всех сил имитировать повышенный интерес к обыкновенному четырехэтажному зданию, перед которым сновали серые, однообразные люди, в то время как в горле у нее ужасно саднило. Она беззащитно ухватилась рукой за грудную клетку, и тут из ее глаз хлынули безудержные слезы. В ее памяти все еще была свежа сцена того дня: Марк сорвался с места незамедлительно, чтобы сделать несколько снимков с ней в домашней обстановке, а она неуклюже усадила его на нечищенный диван, положила отобранный фотоаппарат на кофейный столик и сходу выпалила: Побудь моим парнем полгода. Его брови приподнялись, а через мгновение он и вовсе посмотрел на нее как на умалишенную, когда она пояснила: Мне нужен нормальный мужчина. Там, на свадьбе Розмари Нилсон, ты источал благородство и такт, которые я не сумела оценить по достоинству. Теперь я поняла свою ошибку. Пожалуйста, не уходи, помоги мне, покажи, каким должен быть нормальный мужчина… Трудно вообразить себе более неловкую встречу и диалог, который бы сильнее вгонял обе стороны в краску и вызывал непреодолимое желание провалиться сквозь землю. Лиззи с малых лет была чрезмерно зависима от окружающих, стремилась прибиться к сильной фигуре, которая могла бы опекать ее, но до той самой поры успешно боролась с этими инфантильными мечтами. Но в тот момент, после недавно треснувших по шву нездоровых отношений, ее самоконтроль был чрезвычайно ослаблен, и девушка попросту не находила в себе сил идти против своих остро стоящих потребностей. Она как никогда прежде нуждалась в заботе, поддержке и понимании. Столь откровенный и бесстыдный призыв в лучшем случае не нашел бы отклика в обманутом фотографе, а в худшем — вызвал бы у него беспощадную насмешку, но мужчина, к глубокому изумлению Лиззи, немного походил взад-вперед по комнате, массируя виски, а затем вернулся на диван и приступил к расспросам: Что у тебя стряслось? Она поведала ему обо всем, чем только можно было, включая истинную причину ее расстройства после танца. Он слушал ее молча, замерев, лишь изредка моргая, а затем в качестве моральной компенсации она предложила ему остатки недоеденной пиццы и крепко заваренный черный чай. Она сказала, что ей страшно спать одной, и без стеснения попросила его остаться у нее с ночевкой. По истечении времени Лиззи не раз задавала Марку вопрос, что побудило его терпеть ее детский лепет, позабыв о возможности запросто встать и уйти. А он неизменно твердил: Ты была слишком прямолинейна и настойчива, а потому очаровательна. Кроме того, в твоих словах было зерно истины. Я думал — ну что, мне так сложно ей помочь? Очень скоро эта помощь, поначалу напоминающая покровительство старшего брата, перетекла в роман. Заумных бесед о мироустройстве, фотографии и дизайне стало мучительно мало: они пристрастились к практикованию все тех же медленных танцев вслепую. И тут-то трубу прорвало: Марк завел ее в спальню, она подхватила ритм, и вскоре они разменяли вертикальное положение на горизонтальное. А через месяц он сделал ей предложение. Теперь это все казалось Лиззи сном, обоюдным помутнением рассудка. Как она могла так открыто пользоваться Марком, человеком, в общем-то, принципиальным и усердным в отстаивании своих прав? Как он мог вестись на ее смехотворные мольбы и удовлетворять ее незрелые нужды? — Рано или поздно ты заведешь любовницу, а потом оставишь меня насовсем, когда она скажет: милый, у нас будет ребенок… Нам лучше расстаться сейчас, я знаю, ты меня бросишь… Какой-то мальчуган со скейтом в руке остановился возле них, неприкрыто пялясь на эту странную сцену. Он даже позабыл о своем мороженом: оно стекало по рожку, тая под палящим солнцем, прямо на каменную плитку. — Забирайся в машину, — сказал Лиззи Марк, открывая переднюю дверцу Хендая. Девушка, продолжая заливаться слезами, выполнила наставление мужа. Тот сел на водительское место и серьезно посмотрел на нее. — Сколько раз я тебе говорил, что любовь — это выбор. Я свой выбор сделал. — Но сейчас я тоже делаю выбор. Я отказываюсь от идеи материнства. Что, если ты не откажешься от идеи отцовства? — Дай-ка подумаю… — он в задумчивости опустил брови. — Очевидно, любимый человек дороже нерожденного ребенка. Лиззи Толмен сильнее впилась ногтями в сиденье Хендая и прикусила губу, зажмурив глаза. Когда-то она, будучи поставленной перед идентичной дилеммой, вынесла решение не в пользу Генри Рэйнскрофта. И она совсем не была уверена в том, что поступила бы иначе с Марком.