Тигры и лотосы

Берега тонкой речушки поросли высокой острой осокой, которая плавно переходила в густой зеленый лес, густо пахнущий зеленью, прением и цветами. Лэй плыл на узком бамбуковом плоту, отталкиваясь от рыхлого глинистого дна длинным шестом. Голубой шелковый халат на нем был распахнут, теплый влажный ветер трепал широкие рукава. Не переставая трещали цикады; стрекот насекомых, плеск коричневой воды под плотом и духота погружали в зыбкое состояние полуденной дремы. Корзина, полная различных трав, ягод и диких фруктов стояла на носу плота. Подле нее лежали охапкой лотосы, покрытые искрящимися на солнце брызгами. Лэй знал, что лотосы не живут долго без воды: но его корзина еще не была полна, а деревню снова подкосила хворь, некстати, посреди летнего сезона. Он должен был позаботиться о том, чтобы бабушке и дедушке было из чего готовить лекарства нуждающимся. Лэй направил плот к берегу, заприметив тонкое деревце, густо усыпанное плодами унаби. И как ему хватило света вырасти среди раскидистой зелени? Мягко плеснула вода о глинистый берег, зашелестела осока, расступаясь перед изогнутым носом плота. Но шорох травы не стих с тем, как Лэй уперся шестом в дно речушки, останавливая плот. Он продолжился, будто нехитрое бамбуковое суденышко вздумало выплыть прямо на берег. Шелест коснулся слуха, пронесся тревожной дрожью от кончиков пальцев до желудка, заставив внутренности скрутиться от страха. Лэй опустил взгляд. Осока расступилась, являя усатую тигриную морду со злыми бусинками янтарных глаз. Гладкая шерсть лоснилась на солнце, вился змеей длинный хвост, большие когтистые лапы ступали бесшумно. Кажется, стихла даже надоедливая трель цикад — лес замер, почувствовав хищника, и даже облака на ярко-голубом небе застыли густыми белыми шапками хлопка. Прежде, чем хищник успел бы атаковать, Лэй выдернул шест из густой глины и со всей силы ударил тигра по морде. Плот дернулся под ногами, по воде рассыпались розово-белые лепестки лотоса, но Лэй бил и бил, пока тигр не опомнился, не раззявил клыкастую пасть в яростном рыке и не отскочил. Взметнулся черно-оранжевый хвост, блеснули снежно-белым острые клыки, и осока вновь сомкнулась, с тихим шелестом унося тигра обратно в лес. Потеряв равновесие, испуганный, Лэй взмахнул руками и навзничь упал с плота в густую темную воду.

…

Лэй проснулся резко, на вдохе. Абсолютно дезориентированный, в ужасе огляделся вокруг. Разжал ладони, поняв, что стиснул рукоять кисти слишком сильно, утер испарину со лба. За окном их с бабушкой и дедушкой маленького домика давно была зима, под руками на столе осталась алая россыпь лент, исписанных черными иероглифами — он так и не закончил последнюю, а уснул, и теперь чернила размазались по пальцам. Впервые он встретил тигра, когда ему было двенадцать. Сколько он себя помнил, бабушка и дедушка всегда изготавливали отвары, настойки и мази, чтобы лечить, а его посылали в лес за травами, грибами, кореньями и ягодами. Лэй вырос в горах и чувствовал себя в лесах на склоне как дома; часто он спускался в долину и, выпросив у лодочника бамбуковый плот, скользил по мутной глади тонкой речушки, вившейся в зарослях, чтобы не блуждать пешком среди бамбука и деревьев. Там он и столкнулся с хищником: прежде ему попадались лишь длиннорукие рыжие обезьяны, кабаны, иногда — высокие статные журавли с красными пятнышками на головах. Многое стерлось из памяти. Кое-что дорисовала фантазия, что-то привиделось в снах — Лэй не помнил, на самом ли деле бил тигра шестом. Может быть, он и вовсе сразу свалился в воду от испуга. Тем не менее, тигр продолжил являться во снах, и каждый раз он подкрадывался, и каждый раз Лэй оказывался в мутных водах вместе с перевернутой корзиной и рассыпавшимися лотосами. — Бабушка! Я пойду прогуляюсь, — крикнул он, поднимаясь со скрипучего табурета. — Далеко не уходи! Стемнеет скоро! — отозвалась бабушка Чао из соседней комнаты. В доме, сплошь увешанном сушеными пучками трав, заставленном сотнями баночек и скляночек, кувшинов, мисок, чанов, густо пахло горелым маслом, мясом, шалфеем и острым перцем. Лэй стряхнул с брюк обрезки красной бумаги — он делал фонарики и ленты к празднованию нового года — запахнул небесно-голубой халат и накинул сверху кафтан, подбитый изнутри овчиной и расшитый плывущими по синей парче красноголовыми журавлями. Затем выскользнул на веранду. Звякнули колокольчики на двери, в лицо ударило холодной сырой свежестью. Зима давно украсила горные пики густыми снежными шапками, но в их деревне снег лишь слегка припорошил жухлую траву и изогнутые крыши. В тусклых вечерних сумерках тепло светились окна соседних домов. Оранжевые отблески терялись в ветвях деревьев и кустов, густо посаженных в их маленьком саду. Ветер трепал красные фонарики, которые Лэй уже успел развесить. Вымощенная камнем улица покрылась коркой льда, и Лэй взмахнул руками, едва не поскользнувшись. Соседские мальчишки, одетые в меховые шапки, прекратили драку бамбуковыми палками и уставились на него с почтением и любопытством. Прежде Лэя расстраивали эти взгляды, и бабушка долго вытирала ему слезы, объясняя, что он ничем не хуже прочих деревенских мальчишек, несмотря на более светлые волосы, иной разрез глаз и серые глаза. Потом привык. Он был сыном Цяньлиньских гор и вместе с тем чужаком. Говорили, что его мать тоже была чужой, но Лэй все равно не помнил ее, как не помнил отца. Все это казалось неважным, когда у него были бабушка Чао и дедушка Ган, которые с детства заботились о нем. Теперь, в восемнадцать лет, он не придавал значения чужим взглядам. Все в этой деревне знали его как внука Чао и Гана, и приходили к их семье за помощью или за советом, когда кто-то заболевал. К удивлению прибавилось уважение. Тетушки не рассматривали его глаза и русые, слишком светлые для Цяньлинького мальчика волосы, когда только он знал, как смешать такой отвар, чтобы малыш перестал плакать или чтобы унялся сухой кашель. Деревня жалась к крутому горному склону, пронизываемая лесенками, мостиками и переходами. Некоторые дома будто парили над пропастью, а там, внизу, к вечеру загорались огнями и кутались в дым печей большие города Империи Сиань. До трактира тетушки Дандан было рукой подать, но Лэй издалека заслышал топот сапог и свернул с намеченного пути. Войдя в высокую резную арку сыхэюаня, присел, притаившись за высокой бочкой с водой. Лучшие Сианьские воины маршировали по небольшому утоптанному двору. Все на подбор крепкие, плечистые, облаченные в тяжелую черную броню, по команде они рассредоточились и вскинули мечи, холодно блестевшие в вечерних сумерках. Шелест схлестнувшейся стали пронесся над изогнутыми крышами. Лэй замер, с жадностью всматриваясь в темные силуэты, кружившиеся в смертоносном танце. Говорили, что горный воздух способствует тренировкам; еще говорили, что лучший отряд Императора — вовсе не люди, а звери, духи горных склонов, принявшие облик людей, чтобы служить великому Цзяо. Лэй верил в духов Цяньлиня, но сомневался, что их так легко обуздать. Впрочем, что бы не говорили люди, эти двадцать воинов действительно были великолепны, и их то ли прятали здесь, в горах, изредка вызывая на помощь к границе или к Императору, или специально держали тут на случай вторжения соседей с юга. Юноша дождался, пока импровизированная битва стихнет, и наконец рассмотрел его. Лэй всегда легко находил его взглядом, потому что тот тоже был чужаком — смуглое лицо и большие темные глаза с таким же непохожим разрезом резко выделяли в нем уроженца южных земель. Лэю нравилось думать, что этот воин — южанин, а он сам — с севера, но когда он однажды сказал бабушке об этом, бабушка Чао жутко разозлилась и запретила ему ходить туда, где тренировались солдаты Императора. — Шуо, — тихо окликнул Лэй, когда воины наконец начали расходиться. Шуо замер, чуть повернул голову и скосил взгляд. Кто-то из его товарищей хлопнул его по плечу, и Лэй аж задержал дыхание, боясь, что будет обнаружен между бочкой и ящиками. Но опасность миновала. Пропустив еще несколько товарищей вперед, Шуо сделал ему знак рукой и одними губами проговорил: — Подожди меня. Лэй кивнул и притаился в своем нехитром укрытии, с восторгом рассматривая лица воинов. Все они, кроме Шуо, были чистыми сианьцами, черноглазыми, коротко стриженными, чтобы волосы не мешали в битве, с плоскими круглыми лицами и сурово поджатыми губами. Как и всякий простой деревенский житель, Лэй в благоговении замирал, увидев их, и широко распахнутыми глазами глядел на резные рукояти мечей и скованные тяжелой броней тела. Что могло грозить империи Сиань, когда на ее страже были такие солдаты? Шуо вскоре появился из-за угла и поманил его рукой. Он уже переоделся, сменив часть брони на тяжелую черную накидку с капюшоном. На его поясе висел, почти доставая до земли, меч в ножнах. — Я видел тебя. Ты плохо прячешься, — бросил он вполголоса, держась от Лэя на расстоянии. — Лучше честно признайся, что высматривал меня, — обиженно буркнул тот в ответ. Лэй помнил правила игры. Никто не должен знать об их общении, начавшимся несколько лет назад, никто не должен видеть их вместе и слышать их разговоров. Он выскользнул из-за бочки и медленно вышел в резную арку, будто был здесь один. — Нельзя, чтобы тебя видели здесь, — тихо бросил в спину Шуо. Тогда, два года назад, Лэй тоже с восторгом разглядывал воинов, спрятавшись за бочкой, и не мог оторвать взгляда от ровесника-чужака, такого же, как и он сам, а после первым подошел к нему. Но Шуо промолчал и ушел. Ушел он и на следующий день, и еще через один — Лэй потратил полгода, пытаясь вытянуть из него хоть слово, и в ответ получил лишь нравоучение о том, что воину Императора нельзя дружить с деревенским мальчишкой. Лэй не сдался, влекомый тайной, окружавшей воина, и красотой смертельного танца с мечами. Но все, что получил вместо ответов, это прогулки на расстоянии двух метров и редкие фразы. Лэй вышел на улицу и ускорил шаг, обиженно скрестив руки на груди. Он не понимал, что мешало их общению, ведь остальные воины Императора неплохо проводили время в трактире тетушки Дандан с деревенскими девушками, и только Шуо дичился его, как если бы он был не лекарем, а прокаженным. — Дракон, — вдруг сказал Шуо, нагоняя его. — Что? — Лэй повернулся, обнаружив того на другой стороне улицы. Будто они случайно встретились, спускаясь к трактиру. — Дракон, — повторил он и улыбнулся, коснувшись своей щеки. Лэй опомнился, дотронулся до своего лица и обнаружил на пальцах чернила. Конечно, он заснул прямо на лентах с новогодними поздравлениями, и иероглиф «дракон» отпечатался на коже. Смущенный, он плюнул на пальцы и потер щеку. — Следующий год — дракона, — пояснил Лэй, отводя взгляд. Теперь он чувствовал себя глупо, зная, что разгуливал по улицам с иероглифом на щеке. — Ты останешься в деревне на новый год? Я угощу тебя бабушкиными цзяоцзы и вяленой хурмой с грецким орехом… — Нет, — холодно отозвался тот. Лэй понуро склонил голову. Каждый праздник воинов неизбежно забирали в столицу. Однако он продолжал надеяться, что однажды Шуо останется здесь, а он наберет полную корзину яств с новогоднего стола и они спрячутся где-нибудь в лесу, чтобы провести этот праздник вместе. Однако ничего не менялось, и Шуо оставался недосягаем — всегда на расстоянии вытянутой руки. — Погоди здесь, — Шуо остановил его жестом. Лэй замер, пряча руки в рукавах кафтана. К вечеру начинало подмораживать. Из трактира тетушки Дандан слышались смех и музыка, вкусно пахло жареным мясом, редькой, специями и свежей выпечкой. Шуо откинул капюшон и, пригнув голову, вошел в низкую дверь трактира. Лэй проводил его взглядом и отступил в тень из-под ярких оранжевых фонарей — он выучил правила, но ненавидел эту игру в прятки. Вскоре Шуо вновь появился в дверях со свертком в руках и, оглядевшись, нырнул в тень к Лэю. Отблески фонарей на миг осветили его лицо, и в полумраке темные глаза под густыми ресницами показались черными, как ночь, а кожа особенно смуглой. Лэй любил рассматривать его силуэт и всегда восхищался ловкостью и плавностью его движений: пусть они и были ровесниками, он все еще оставался неловким парнишкой, а Шуо был прирожденным воином. Шуо протянул ему рисовую булочку бао, щедро начиненную уткой со специями. Чуть липкое белое рисовое тесто обожгло кожу, по пальцам потек соус — Лэй слизнул его со своей руки и поднял голову: — Спасибо. Пройдемся? Воин посмотрел на него тяжелым нечитаемым взглядом и кивнул. Они свернули за трактир, медленно покидая деревню и углубляясь в подернутый густыми сумерками лес. Горные пики уже укутали белесые облака, над долиной всходила луна, круглая, с уродливыми серыми кратерами на насыщенно-желтых боках. Было что-то мистическое в том чтобы идти рядом, слушать хруст ветвей у него под ногами, есть бао с уткой, облизывать маслянистый соус с пальцев и вдыхать свежий горный воздух. В такие моменты Лэй всегда становился особенно разговорчивым, делился всем на свете, включая то, как в подробностях прошел его день. Он не был уверен, что Шуо слушал его: возможно, тот наслаждался музыкой леса, шелестом ветра, хрустом скованной изморозью травы и редкими вскриками птиц. Он двигался почти бесшумно и, казалось, сливался с горным склоном — иногда Лэй думал, что если отвернется и повернется вновь, увидит в сгущающейся тьме вместо силуэта воина лишь черный курумник или иссохший скрученный ствол старого дерева. Доев булочку, Лэй продолжил эмоциональный рассказ о том, как заснул прямо на ленточках и фонариках, убаюканный бурлением наваристого супа на кухне и теплом печи. И о тигре, который снова явился к нему во сне с четким намерением утащить его в лес. — Тигр? — переспросил Шуо. Он на миг обернулся, и Лэй просиял от того, что наконец привлек внимание воина. — Тигр! Вот така-а-я морда, — он развел руками, показывая размер хищника. — Таки-и-е усища! А лапы! — Что же он делал? — Эй, я ведь рассказывал тебе эту историю миллион раз, — Лэй поджал губы, но его обида не была долгой. — Хотел меня съесть, конечно! — Если тигр во сне пытается тебя укусить, приручи его. — Ты умеешь толковать сны? — Нет. Лэй, до этого разинувший рот от удивления, мгновенно опечалился и догнал Шуо, который не сбавлял шаг. — Бабушка говорит, это духи гор насылают сновидения. — Так и есть. — Если бы я был духом, я бы превратился в кабана. Нет, в журавля! И летал бы над долиной, — Лэй расправил руки, представляя, что скользит по небу. — А ты бы в кого превратился? — Не знаю. — Скучно! — отмахнулся Лэй. — О, смотри! Впереди, будто из ниоткуда возникло коренастое дерево хурмы, густо увешанное оранжевыми плодами. Сухую, но не опавшую оливково-зеленую листву припорошило снегом, и сами плоды тронул морозный белесый налет. Лэй кинулся к нему, сорвал один плод, осыпая себя искрящейся снежной крошкой, веточками и жухлыми листьями. Но самая красивая хурма была наверху. — Эй, подсади меня! — он обернулся к Шуо. Но тот не шевельнулся. Дурацкое правило дистанции, как будто вся деревня наблюдала за ними вечером в лесу на неприступных склонах Цяньлиньских гор, а не одна лишь луна. Недолго думая, Лэй ухватился за ветку, сам подтянулся и ловко уселся на изгиб ствола, мигом оказываясь под густой шапкой ветвей, унизанной яркой хурмой, будто праздничными фонариками. Шуо замер под деревом, вскинув голову и следя за его движениями. Если бы не облачка пара из его губ, Лэй бы принял его за статую воина, высеченную из камня. Вскоре подол его халата был полон хурмы. Лэй свесил ноги, но понял, что если спрыгнет, рассыплет все на землю. — Помоги мне. — М-м? — Шуо отступил на шаг, а потом протянул руку. — Я подержу фрукты. — Нет, сними меня. — Я не могу. Лэй закатил глаза. Небо затянуло густыми облаками, медленно закружились в крупные редкие хлопья снега. Лес погрузился в абсолютную тишину, и от этого казалось, что они очень глубоко в горах, далеко от деревни и от всего живого. — Ну же! Ведь нас никто не видит. Даже великий мастер Донг не разглядел бы нас, ведь у него завязаны глаза! Когда я в последний раз был в храме, он сидел там, на своем золотом пьедестале, в бамбуковой шляпе и с белой лентой на глазах, не желая созерцать этот глупый мир! — Не говори так о великом мастере, — возразил Шуо. — Разве он твой бог? Разве ты не чужак? — Он и твой бог тоже. Мастер Донг покровитель этих гор. Шуо вздохнул и наконец протянул к нему руки. Крепко схватив за бока, осторожно снял Лэя с ветки и поставил на землю. Воин отпустил не сразу, придержал, будто Лэй мог вдруг потерять равновесие; потом вытянул из длинных волос юноши запутавшуюся там веточку. Помрачнев, отпрянул. Холодно бросил: — Пойдем. — Мастер Донг не запрещает дружить. Но тот уже быстро шел по направлению к деревне. Обернулся на ходу: — Не отставай. Лэй отломил сучок, оставшийся над одном из плодов хурмы, и запустил Шуо в спину. Он не мог избавиться от мысли, что его обманывают, недоговаривают нечто важное. Однако он никак не мог сообразить, что именно. Шуо довел его до первого фонаря, теплившегося на старом доме дядюшки Бо. Внуки старика уже украсили дом к празднику, и теперь он переливался огнями, а ветер трепал цветные ленты и бумажных драконов. — Иди домой. Я еще пройдусь. — Один в лесу? — Лэй бросил на него удивленный взгляд. Кажется, Шуо не понравился их разговор — может быть, ему не стоило быть таким эмоциональным… — Совсем стемнело. — Я не далеко, — Шуо невесомо тронул пальцами его рукав, подбадривая. — Иди. Твои старики тебя уже потеряли. Он был прав. Лэй глянул туда, где на месте луны за набежавшими облаками было размытое желтое пятно, окруженное густыми хлопьями снега. Крупные снежинки причудливым кружевом ложились на плечи Шуо, таинственно поблескивая в неярком свете фонаря. Хотелось тронуть одну, рассмотреть поближе, но его руки были заняты подолом, полным хурмы. — Мы еще встретимся, — серьезно предупредил Лэй. — Конечно, — кивнул тот. Удовлетворенный, Лэй вышел на припорошенную снегом улицу и зашагал вверх, к дому.