Тигры и лотосы

Нет более глубокого одиночества, чем одиночество самурая, разве что, может быть, одиночество тигра в джунглях.

Лэй не знал, что потянуло его на следующий день в храм мастера Донга. Незамеченный бабушкой, он вышел во двор, оставив после себя лишь вереницу следов по пушистому свежему снегу, который не прекращался до самого утра. На ногах у него были черные ханьфу с вышитыми серебряной нитью драконами — бабушка говорила, что куда бы он ни пошел в этих сапогах, за ним будет следовать удача. Храм мастера Донга был чуть ниже по склону, в небольшом гроте. Дядюшка Бо рассказывал, что сам мастер Донг во времена великих и древних прорубил этот грот в скале ребром своей ладони, когда тренировал одну из двадцати пяти своих техник рукопашного боя. Лэю хотелось думать, что все это правда, и в древности склоны Цяньлиньских гор действительно населяли непобедимые многорукие даосы, ставшие потом божествами. Над входом в грот тонко струился дымок, густо пахло благовониями и ладаном. С трудом удержав равновесие на покрытом льдом курумнике, Лэй шагнул в узкий затянутый дымом проход в скале, оказываясь в высоком просторном гроте. Мастер Донг сидел там, на своем золотом пьедестале, высеченный из светлого камня, недвижимый, навеки застывший. Вокруг танцевали языки пламени сотен свечей. Над ними покачивались ленты, фонарики и гирлянды из бумажных цветов. Непобедимый мастер сидел в позе лотоса, сложив первую пару рук на коленях, а вторую угрожающе подняв над головой. Ладони и глаза его были забинтованы: мастер Донг славился тем, что мог сражаться без оружия и вслепую. — Ян Лэй. Лэй вздрогнул и опустил взгляд, услышав свое имя. Из-за каменного изваяния божества показался маленький монах в оранжевой робе, на морщинистом лице которого будто присохла улыбка. — Здравствуйте, учитель. — Как дела у твоих бабушки и дедушки? Они давно не заходили. — Они уже не так ловки, чтобы добраться сюда зимой. — Ты помогаешь им? — Да, — Лэй кивнул. — Я многому научился… Позавчера я навещал дядюшку Бо и лечил его внука. Он захворал от того, что провалился в ледяной ручей. — Уже нашел себе невесту? — Учитель! — Лэй отпрянул и насупился. — Вы решили устроить мне допрос? Старик-монах никак не изменился в лице. Его глаза, окруженные морщинами, и тонкие губы еще улыбались. Налетевший порыв ветра всколыхнул пламя свечей, и терпкий аромат благовоний стал слаще. — Кажется, тебя ждут, — произнес монах прежде, чем вновь скрыться за изваянием многорукого божества. Лэй резко обернулся и выдохнул. У входа в грот стоял Шуо, почти загораживая проход. Рассеянный свет зимнего дня освещал его со спины, не давая в полной мере разглядеть лицо. — Ты тоже пришел посмотреть на мастера Донга? — обрадованный этой внезапной встречей, Лэй подскочил к нему и весело взмахнул руками. Журавли на широких рукавах взметнулись вверх, к испещренным острыми камнями сводам пещеры, а в лицо с улицы ударило морозной свежестью. Шуо улыбнулся уголками губ. — Вчера ты не считал его своим божеством. — Я не это имел в виду! Пойдем на улицу, мне неловко перед мастером Донгом. — У него же завязаны глаза, — Шуо откровенно издевался. Лэй пихнул его в бок и вытолкал из пещеры, наплевав на все дурацкие правила. Прищурился, на миг ослепленный светом и белизной раскинувшегося внизу простора, потом наклонился, набрал полную ладонь снега, сжал и швырнул ком в Шуо. — Эй! Лэй рассмеялся, глядя, как белый шлепок снега расползся на черном плаще воина. Бросил еще. Тот наконец-то среагировал и тоже швырнул в него снегом. Лэй восторженно завизжал, закрывая лицо руками от снежной крошки, и снова бросился в атаку. Когда драка стихла, Шуо выглядел так, будто его хорошо поваляли в снегу. Довольный тем, что натворил, Лэй отряхнулся. Спросил: — Как ты нашел меня? — Я видел, как ты один спускался по склону, — ответил воин, запахивая плащ. Шуо даже не пытался стряхнуть с себя снег, и Лэй потянулся к нему, чтобы помочь. Но тот отпрянул и отошел, снова сохраняя дистанцию. — При монахе ты меня не стеснялся, — обиженно фыркнул Лэй, пряча замерзшие пальцы в рукавах. — Это не стеснение. — Что тогда? Лэй задержал взгляд на его спокойном смуглом лице и, не дождавшись ответа, зашагал по направлению к деревне. Не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что Шуо бесшумно идет по снегу позади него след в след — это была не первая зима, в которую Лэй цеплялся за эту странную дружбу. — Ши Шуо, расскажи мне, — он обернулся. Лэю нравилось слушать тишину укрытых снегом склонов, но еще больше ему нравилось слушать голос Шуо. — Что рассказать? — О твоих богах. О тех местах, откуда ты пришел. — Клан Фан всегда жил в долине по ту сторону, рядом с водопадом. Мой отец был подданным старейшины, — Шуо качнул головой по направлению к горным пикам, которые теперь тонули в облаках. — Там стоит храм богини Ксиаоли. Говорят, когда-то ее семью вырезали, и она ушла в горы и плакала так горько, что на месте ее слез возник водопад. — Утренний жасмин, — задумчиво протянул Лэй, раздумывая над значением имени богини. — Какое красивое имя. Он уже слышал про клан Фан и знал, о каких землях говорил Шуо. По эту сторону Цяньлиньских гор, в долине, царствовал Император Цзяо со своей многотысячной армией. По ту сторону, в южных долинах, жили свободные кланы. Армия Сианя иногда совершала походы в те земли, разоряя поселения и забирая скот, ценности и воинов, чтобы утверждать свое величие, но не могла пока подчинить те земли полностью. Лэй догадывался, что Шуо оказался в армии Императора не по своей воле, но не хотел спрашивать об этом. — А что значит твое имя? — Гром, — коротко ответил Лэй и пожал плечами. — Мне совсем не идет, правда? Наверное, матушка думала, что я вырасту великим воином меча. Он рассмеялся. Шуо ничего не ответил, даже не улыбнулся. Лэй снова обернулся к нему: — А твое? — Полет. — Хм, — он нахмурился и прижал палец к губам, раздумывая. В тишине под подошвами ханьфу скрипел снег. — Точно полет, а не восхождение? — Может, и восхождение. Мне некого об этом спросить. Лэй догадался, что тема стала слишком скользкой. Заозирался вокруг, надеясь, что новая тема, повеселее, сама выпрыгнет из-под изогнутых мысов ханьфу, но вместо этого вдруг увидел слева, на западе от долины, дым. — Что там? — испуганный, он затормозил и резко обернулся. Шуо замер в шаге от него. Он весь был осыпан снегом, словно пеплом, в черном плаще, с темными глазами и загорелой кожей, словно высеченный из черного нефрита. — Войска под предводительством трех старейшин надвигаются на Сиань. Хотят пошатнуть величие Императора Цзяо. — Пошатнуть величие?.. — Идем в деревню, — холодно бросил Шуо. Лэй помрачнел. Это не укладывалось в голове — даже он, хоть и считал себя чужаком, никогда не ставил под сомнение величие Императора Цзяо. Он вообще не задумывался о таких вещах, а кто-то, выходит, задумывался, и собирался покуситься на эти плодородные земли и крутые горные склоны, как сама империя Сиань покушалась на территории свободных кланов. — Но ведь им не добраться досюда? — он снова глянул на Шуо. Конечно, никакие три старейшины не могли бы нарушить покой Цяньлиньских гор, пока были такие воины, как Шуо и его братья по мечу. Лэй почувствовал себя защищенным рядом с ним, и от этого приятного чувства затрепетало все внутри. Юноша замедлил шаг, чтобы идти ближе к неотступно следовавшему за ним Шуо. Чего можно бояться, когда рядом есть он? — Не знаю, — наконец ответил воин. — Я лишь следую приказам Императора. Лэй промолчал. Отчего-то ему показалось, что его друг — или тот, кого он хотел называть другом — сегодня впервые был с ним неискренен.

…

На следующий день он даже не успел попрощаться с Шуо. Лэй бросил котел с отваром на огне, заслышав тяжелый бой гонга, топот и шум, и выскочил из дома под окрик деда. Тяжело пахло мокрой шерстью и скотом, навьюченный осел жевал новогодний бумажный фонарик, который Лэй повесил на калитке. Ниже по улице толпились зеваки, разглядывая облаченных в полное обмундирование воинов и гонцов из столицы на тонконогих молодых жеребцах. На ледяном северном ветру реяло знамя Императора с остроконечным знаком солнца, вышитым золотой нитью на голубом. Лэй протолкнулся между нескольких толстых тетушек, едва не споткнулся о мальчишку, путавшегося под ногами, потом врезался в спину дядюшки Бо, так и не добравшись до воинов. Даже если бы добрался — туда ему было нельзя. — Дядюшка Бо! Что происходит? — Войско трех старейшин движется к столице, — пояснил старик, не глядя на Лэя. Рукава его кафтана все были в саже, а ткань пропиталась ароматом свежего хлеба. Но Лэя не могли радовать эти маленькие, простые и повседневные мелочи, когда над всей Империей нависла такая угроза, а он все никак не мог найти своего Шуо взглядом. — Их забирают в столицу? Всех? Лэй вцепился в рукав дядюшки Бо и приподнялся на носочках, вглядываясь в лица закованных в латы воинов. Позади надрывно и хрипло закричал осел. — Нет, — дядюшка Бо указал на одного из воинов. Тот стоял поодаль от товарищей, сложив руки за спиной. Лэй так часто наблюдал за тренировками, что узнал его. Это был рослый молодой человек, с бледным и круглым, словно блюдце из тонкого фарфора, лицом. Но какой смысл, если это был не его Ши Шуо? — Ши Шуо! — наконец громко прошептал он и тут же зажал рот ладонью, испугавшись своей несдержанности. Тот стоял в центре, окруженный своими братьями по мечу. Лэй перехватил его взгляд и едва заметно кивнул, приветствуя. Тот никак не изменился в лице, но это уже не было не важно — главное, Шуо заметил его. — Ян Лэй! Братец Ян Лэй! — звонко воскликнул кто-то сзади. Лэй не обернулся. Он не мог оторвать взгляда от Шуо. Внутри неприятным комом шевелилось дурное предчувствие, и оттого казалось особенно важным насмотреться на него вдоволь и запомнить каждую черту. — Братец Ян Лэй! Беда! — цепкие мальчишеские пальцы вцепились в расшитый журавлями кафтан. — Младший братец Цу Чжань подавился рыбьей костью! Лэй все еще смотрел на Шуо, но не смел оттолкнуть мальчишку, трепавшего его за одежду. В нем боролось эгоистичное, в чем-то неправильное желание плюнуть и остаться здесь, а может даже, побежать в след за уходящими воинами, крича его имя, и понимание того, что он обязан помочь. Эти люди, забравшиеся так высоко и проживавшие свои наполненные тяжелым трудом жизни на крутых склонах Цяньлиньских гор, верили ему. И он не мог обмануть их доверие. Он сжал губы, задержал на Шуо последний взгляд и повернулся к мальчишке. Тот тер свободной рукой зареванное лицо, а другой тянул его за полу кафтана. — Что такое, братец Цу Шень? Веди меня скорее. Обернувшись на бегу, он уже не увидел лиц воинов, лишь их укутанные в черные плащи силуэты. После того, как рыбная кость была удалена, а малыш Цу Чжань пил успокаивающий отвар, сидя на коленях у брата, Лэй наконец дал волю смятению. Было естественно слушать об успешных походах Императора Цзяо, но дико знать, что какая-то сокрушительная армия уже находится на подступах к столице. Разве такое могло быть? — Останьтесь с нами, Ян Лэй, я пожарила ребрышки в меду, — окликнула его тетушка Цу Сяо, когда он уже собирался уходить. — Я не достаточно отблагодарила вас за спасение моего мальчика… Лэй обернулся, сжав в ладони монеты. Он даже не задумался о вознаграждении, машинально взял, сколько дали — мыслями он был далеко-далеко. А чаще всего он помогал односельчанам просто так, ведь он только учился. — Тетушка, — вдруг задумчиво протянул он. — Что будет, если армия трех старейшин доберется досюда? Тетушка держала в руках тарелку с ребрышками, пахнущими медом, горчицей и Сычуаньским перцем. От нее шел пар, но аппетит у Лэя как отбило. — Как же они доберутся? В наши горы-то? Да и зачем? — она удивленно вкинула брови. — Не тревожься, Ян Лэй, Император Цзяо не допустит этого. «Затем, что здесь за перевалом граница с землями свободных кланов, которые тоже ненавидят Сиань и Императора Цзяо.» Лэй мотнул головой, отгоняя тревожные мысли. — Спасибо, тетушка. Я не голоден. — Постой, сынок, дай я хотя бы заверну ребрышек для твоих бабушки и дедушки, — спохватилась она. На улице было пусто и тихо, когда Лэй вышел в морозную свежесть с ароматно пахнущим свертком в рукаве. Столбом стоял дым печей, не лаяли собаки, даже ветер стих, уступая место звенящей и тревожной тишине, которой не должно было быть посреди дня в горной деревеньке. Он настороженно огляделся, но не заметил ничего подозрительного, кроме оборвавшейся нити с яркими флажками, упавшей с чьей-то крыши, да далекого силуэта одинокого воина в черном. — Эй, ты! — гаркнул воин, увидев его. — Куда собрался? Вот это вопросы! С чего бы? Лэй фыркнул. Он был у себя дома, в деревне, в которой родился и вырос. С чего бы ему отчитываться перед каким-то здоровяком в латах? — Тебе-то что? — звонко крикнул он в ответ. И, бойко подпрыгивая, помчался к своему дому под недовольные окрики. Дыма над долиной становилась все больше. Багровели походные костры, горели деревни и города, и дым смешивался с облаками и застилал пространство, отрезая жителей горных склонов от большого мира. Иногда Лэй выходил на край деревни, к одному из обрывов, подолгу смотрел на серое марево внизу и думал. Но куда больше он понимал в травах и настойках, чем в политике, а все мысли в итоге сводились к Шуо. Пусть они немного общались, все же, Лэй незаметно для себя привязался к нему, и теперь, в этой деревне, среди стариков и детей, чувствовал себя одиноко. Вестей не было. Он часто заходил в трактир тетушки Дандан, брал кувшин рисового вина и медленно тянул его, слушая разговоры старших. Но старшие по большей части перетирали слухи, дошедшие до сюда еще до того, как лучшие воины Императора спустились в долину, чтобы встать на защиту столицы. Лишь раз на огонек забрел охотник с подножия Цяньлиньских гор. Бедняга едва не отморозил руки и, трясясь и глотая вино, рассказывал то о великих даосах-заклинателях, то об оборотнях, то о злых проказливых духах, которые водили его по лесу кругами. И ничего о том, что происходило в столице. В последнее Лэй верил. Шуо говорил ему, как мелкие злые духи играют с людьми и даже показывал их знаки — то выложенные из палочек узоры, то светящиеся фонарики на ветвях деревьев, которые исчезали, едва подойдешь ближе. Ночью по склонам блуждали огоньки: Лэй не видел их, но слышал много рассказов от деревенских. И даже помышлял однажды ночью выбраться из дома и прогуляться в одиночку, но в последний момент вспоминал наказы бабушки и дедушки и останавливал себя. — Дядюшка Бо, кто такие даосы-заклинатели? — шепотом спросил он, придвинувшись по скамейке к пожилому мужчине. Рядом все еще расспрашивали охотника. Тот отогрелся, но продолжал вопить про злых духов и проклятые склоны. Захмелевший от крепкого рисового вина дядюшка Бо перевел мутный взгляд с охотника на Лэя и поднял палец вверх, будто собирался сказать какую-то мудрость. — Тот, кто идет по пути самосовершенствования и развивает свои ментальные силы, приближается к великим древним. Не всякий даос сможет стать заклинателем, и даже не всякий дух или оборотень может, но заклинатель, сумевший познать суть вещей, станет и духом, и оборотнем… — Цу Бо, у тебя по усам течет вино, посмотри на себя! — прервал его другой старик. — Не равняй великих мастеров и злобных духов! — Но на вооружении у Императора Цзяо есть духи! И оборотни! — подключился третий. — Не может быть ракшасов на службе у великого Императора! — Не неси чепуху! Лэй отодвинулся и осушил свой кувшин. Кажется, он нечаянно подкинул дядюшкам тему для споров на весь оставшийся вечер. Стоило спросить обо всем Шуо — если он увидит его еще раз. И откуда Шуо так хорошо разбирался во всем этом? Неужели их учили специально? Или ему рассказал монах в храме мастера Донга? Пока дядюшки были увлечены бессмысленной, но жаркой дискуссией, Лэй выскользнул из трактира и сразу свернул в лес. Смеркалось. Все затянуло туманом так, что он не видел не то что долину, а даже мысов своих ханьфу. Но Лэй слишком хорошо знал лес и ориентировался даже по смутным очертаниям деревьев, а потому без страха двинулся вперед. Туман, кажется, был настолько вездесущим, что заполнял даже грот, в котором сидел высеченный из камня мастер Донг. А может быть, это был плотный дым от курившихся благовоний. Лэй кашлянул, шагнув в теплое дымное марево, и взял из кувшина незажженные красные палочки. Посмотрел на многорукого даоса, который, по легендам, прославился на всю поднебесную и вознесся к небесам. Он решительно не понимал, почему Шуо нравился именно этот святой. Ши Шуо был талантливым фехтовальщиком, а мастер Донг при жизни никогда не брал в руки меча… Лэй зажег благовония от пламени свечи и поставил в песок. Кто-то сделал мастеру подношение в виде плодов хурмы, и теперь они, разогретые теплом храма и размякшие, источали сладковатый гнилостный аромат. — Учитель, — Лэй окликнул монаха. Силуэт в оранжевом одеянии вырисовывался за изваянием многорукого божества. — А вы заклинатель? — С чего ты взял это, дитя? Лэй молчал. Собственный вопрос неожиданно показался ему глупым и неловким. Если бы у мастера Донга не были завязаны глаза, он наверняка бы посмотрел на него с укоризной и погрозил каменным пальцем. — Ян Лэй, — голос монаха был мягок. — Я отрекся от мирского и встал на путь совершенствования духовных сил не для того, чтобы изучать разрушительные техники. — То есть, быть заклинателем — плохо? — Вовсе нет… Это выбор человека. Кто-то вкладывает свои духовные силы в меч, кто-то обличает их в слова, а я направлю их к небесам, прося великих мастеров защитить склоны этих гор. У каждого свой путь, дитя. Но нет нужды искать свою тропу, она сама возникнет под подошвами твоих ханьфу, когда ты сделаешь шаг. — Ваша мудрость высока, как вершина Цзюнпень, учитель, — удивленно выдохнул Лэй. Ему казалось, он понял все, и вместе с тем не понял ничего — но слова монаха от чего-то звучали успокаивающе. — Учитель, — Лэй снова встрепенулся, опомнившись. — А духи… Нет, оборотни… Могут ли заклинатели… — К чему ты клонишь, дитя? — Если бы я стал заклинателем, смог бы я превратиться в журавля? — выпалил он наконец. Монах тихо рассмеялся, и Лэй смутился еще больше. С чего он вообще это взял? Почему так уцепился за болтовню охотника в таверне и глупый спор стариков? — Я не знал ни одного человека-заклинателя, который мог бы обращаться. Звериные начала подвластны лишь якшам, — объяснил он. — Ты торопишься, Ян Лэй. Ты думаешь о журавлях, когда не сделал и шага. Лэй откинул все сомнения и наконец позволил разуму освободиться. Впрочем, сейчас ему стоило заботиться не о духах и оборотнях, а о бабушке, дедушке и себе. Он не знал, что происходило у подножия гор, но они должны были быть готовы принять раненых или отразить нападение, если дело станет совсем худо. — Я прикурю еще благовоний, учитель? — Конечно, дитя, — кивнул монах. Лэй зажег три палочки и поставил в центральную чашу с песком. Он никогда не культивировал свои духовные силы, но надеялся, что мастер Донг примет его маленькое подношение и поможет Шуо, в какой бы битве тот сейчас не сражался.