Демон с «Луи Виттон»

      Мама и её подруги, что собирались в гостиной шикарного лофта на пятой авеню, с видом прямо на центральный парк, всегда с восторгом охали на маленького Минхо, пока мама горделиво вздергивала подбородок. Минхо было пять, гувернантки одевали его в идеальные костюмы, укладывали волосы и без конца поправляли воротничок. Мальчик же со скучающим видом поглядывал в широкие окна, ловя взглядом детишек, играющих в парке, и от зависти хмурил бровки. Ли Минхо всегда знал, что он хорош собой. Принимал это как должное, в юности использовал в своих целях, а затем просто перестал обращать какое-либо внимание. Однако Минхо и подумать не мог, что он мог быть настолько хорош.       Ян Чонин был волшебником, не иначе.       — Ну, — он хлопает в ладоши, ловя в отражении зеркала взгляд Минхо. — как тебе?       — Я не знаю, что ты сделал с Ли Минхо, — во взгляде читается истинный шок. — и кто это.       — Всего-навсего навел немного лоску, — Чонин самодовольно сверкает своей идеальной улыбкой. — хотелось сделать это с первого дня, как увидел тебя, и, вот, — он оценивающе осматривает его снизу вверх. — ты выглядишь потрясающе.       «Потрясающе» даже и близко не описывало то, что Минхо видел перед собой в зеркале. Волосы уложены назад, на лице немного косметики, но совсем неброско, только чтобы на камере лучше смотрелось, а подобранный Чонином наряд сидит просто идеально. Минхо проходится пальцами по ткани цветной жилетки и с ужасом осознает, что чувствует себя довольно приятно. В этой модной одежде, весь такой идеальный и явно дорогой. Чанбин одобрительно кивает головой, указывает Минхо пальцем на локацию для съемки и ставит его в нужное положение, все ещё кивая иногда.       — Расслабься, — говорит он, прислоняя к себе фотоаппарат. — представь, что меня тут вообще нет, и просто немного подвигайся, хорошо? С ужасом приходит и второе открытие, в подобном образе, ему не только «приятно», но и, более того, даже комфортно. Движения свободные, Чанбин сосредоточено щелкает вспышкой, а Чонин позади него удивленно расширяет глаза, когда тот поворачивает к нему камеру, показывая пару снимков.       Мир Минхо летел к чертям. Вот и его приписали к индустрии, не спросив разрешения.       — Мне даже понравилось. — почти шепотом говорит Минхо, когда они выходят на улицу. Обеденный перерыв кончился примерно час назад, и это даже удивительно, что телефон Минхо все ещё молчит.       — Почему ты удивлен? — Чонин поправляет свой изумрудный пиджак.       — Ну, — Минхо мнется. — вся эта одежда, она… — он снова запинается.       — Она не выглядела как что-то, во что одеваюсь обычно я или кто-либо из редакции, да?       — Да.       — И тебе понравилось? — он кивает. — Ох, мой юный друг, — Чонин был, кстати, младше года на два. — стиль — это ведь не всегда что-то экстравагантное. Тебе было комфортно, потому что это был подходящий тебе образ, повседневный, неброский, но в то же время — стильный. — он хлопает Минхо по плечу.       И вот, наверное, именно этот момент можно считать ключевым в истории о том, как Минхо прогнулся под мир моды, но пока только метафорически.       В выходные Ян Чонин самоотверженно ведет Минхо на шоппинг, дает какие-то советы и постоянно болтает о том, что мир должен быть ему благодарен за то, как он сейчас «ограняет этот алмаз».       — Это что, — Сынмин, в понедельник, когда Минхо только заходит в помещение, чуть ли не роняет свой стакан кофе. — бомбер от «Prada»?       На Ким Сынмине, как и всегда, безукоризненный костюм, очередной шарфик Hermes торчит из переднего кармана пиджака, а глаза прикрыты очками в толстой оправе. Идеальный, точный, правильный. С Сынмином у них отношения хоть и были далеки от дружеских, с каждым днём становились шаг за шагом ближе к приятельским. Он подпускал к себе все теснее, начинал понимать, что именно из себя представляет Ли Минхо, и сейчас пребывал где-то на грани реальности, осматривая последнего с головы до ног.       Безвкусное вырвиглазное худи внезапно уступило место стильному бомберу, а на смену очередной паре обуви, которую можно было смело назвать «адом модельера», пришли грубые ботинки на толстой подошве. Минхо выглядел хорошо, выглядел стильно, но все ещё был собой, и это поражало.       — Ага, — он ставит на стол американо, — Чонин немного помог.       — Я всегда знал, что для него нет невозможного. — Сынмин прикладывает руку к груди. — Должен признаться, не верю, что сам это говорю, но ты, наконец, выглядишь, как человек, у которого в квартире есть зеркало.       Минхо на это только хихикает, хватает американо со стола, укладывает кекс на тарелку и всовывает на поднос мюслевый батончик бонусом.       — У Джисона гость. Ждёт его, — говорит ему Сынмин, когда тот касается стеклянной двери кабинета. — просто предупреждаю.       Кивок, открытая дверь и понимание того, почему Сынмин вообще предупреждал, становится очевидным, стоит только опустить взгляд на кожаный диванчик у стены. Ли Феликс собственной персоной лениво перелистывает какой-то журнал.       — Доброе утро, — бросает Минхо, ставя поднос на стол. Ли Феликс же отрывается от красочных страничек.       — Приветик, — подмигивает тот, и Минхо практически физически чувствует спиной, как чужой взгляд заинтересовано пробегается по нему. — наш гадкий утенок внезапно обратился лебедем, ха? — он хихикает. — Лебеди как раз в моем вкусе.       Про Ли Феликса в целом стоило знать три вещи, и этого было достаточно, чтобы сформировать весьма яркое и красноречивое мнение о нём. Во-первых, он был донельзя хорош собой и прекрасно об этом знал, раздавая улыбки направо и налево, оставляя сотни сердец разбитыми. Во-вторых, он был славным, по истине славным. Яркий, добрый, всегда поддержит разговор и обнимет в качестве поддержки. Для жесткого мира моды построить карьеру и не потерять нечто такое было настоящим феноменом. И в-третьих, Ли Феликс прослыл на устах публики, как самый настоящий флиртун. Ведь если ты попадал во вкусы модели и он действительно мимоходом положил на тебя глаз — пиши пропало. Ли Феликс будет продолжать столько, сколько потребуется, пока не доведет дело до кровати. Загадкой всего этого феномена оставалось то, как вообще кто-то вроде него может вести дружбу с Хан Джисоном. Хан Джисоном, что холоден и нелюдим. Хан Джисоном, на репутации которого не было ни одной освещенной прессой интрижки. И Хан Джисоном, что сейчас вошел в кабинет.       — Сон-и! — Смерч в лице Ли Феликса чуть ли не сбивает Минхо с ног. Тот вешается на Джисона, чмокая его в щеку. — Доброе утро!       Джисон улыбается в ответ, усаживается за стол и провожает Минхо взглядом до самой двери с нечитаемым выражением. Минхо это в своей голове воспринимает как комплимент и, к сожалению, не может увидеть, как редактор с улыбкой прячет мюслевый батончик в ящик стола под симфонию болтовни Феликса. И все-таки, как так вышло, что эти двое столь близки?       Сынмин в обеденный перерыв почти радостно рассказывает Минхо о планах на завтрашний выходной. Он наконец решил выбраться в Чикаго и распланировал все до мельчайших деталей. До точки, на которой они могут зваться «приятелями», становится рукой подать. После обеда же раздается звонок на телефон Сынмина. Минхо не знает, о чем они говорят, но Джисон смотрит на него сквозь стеклянные двери взглядом молящим и выжидающим. Сынмин продолжает говорить категоричное «нет» стальным голосом и взглядом указывает на Минхо. Разговор заканчивается спустя минуту, а ещё спустя две телефон, уже на столе Минхо, начинает звонить. Хан Джисон на проводе звучит несколько нервозно, просит подойти к нему и взглядом стреляет в сторону злого Сынмина.       — Минхо, — Джисон поправляет серебристые очки. — у Вас есть планы на вечер?       Феликс хихикает из угла комнаты.       — Не подумайте, — он качает головой. — мне просто необходимо…       — Нужно, чтоб ты побыл его «плюс один», — Перебивает Феликс. — на афтепати. Сегодня. В девять.       Главный редактор бросает на Феликса красноречивые взгляды формата «помолчи», Минхо продолжает мяться в дверях, а от взгляда Ли Феликса, который, кажется, решил прожечь в его заднице дыру, становится несколько неуютно. Из подобной ситуации хочется выбраться, да поскорее, поэтому ответ вылетает из рта быстрее, чем он успевает что-либо обдумать.       — Хорошо.       — Вы окажете мне очень большую услугу, спасибо. — оттаивает Джисон, покусывая губы.       Внезапно ледяной король кажется каким-то крошечным и беспокойным, Минхо данную реакцию как-либо объяснить не может, поэтому только лишь кивает и покидает кабинет под присвистывание Феликса. «Даже не думай, только не он» слышится отголоском из уст Джисона. Тон резкий и направлен отнюдь не на Минхо. Дверь захлопывается со стуком, а Сынмин одобрительно кивает на образ Минхо в очередной раз.       Дурдом.

***

      Около девяти к дому Минхо в самом забытом уголке Бруклина подъезжает черное ауди с тонированными окнами. Среди газетных киосков, переполненных мусорок и поросших мхом кирпичных зданий такая машина выглядит, как диковинная зверушка. Минхо слегка морщится, опуская на неё взгляд сквозь окно. Отчасти он и сам не знал, зачем забрался в самые дебри, когда съехал.       Променять верхний Ист-Сайд на захудалый Бруклин — кардинальный поворот событий, контраст просто неописуемый. Квартирка Минхо в верхнем Манхэттене, которую ему подарил отец на совершеннолетие, все ещё пустует, а Минхо ютится в студии с отпадающей известкой, приговаривая, что это своего рода романтика. Вообще, он знал, что это достаточно глупо — так категорично отмахиваться от родительских подарков и пресловутой роскоши, в которой те жили, но юношеский максимализм брал своё, желание самостоятельно руководить жизнью махало ручкой, а работа в глянце, подсунутая мамой, насмехалась над ним из-за угла.       В голове Минхо бежала вечная строка с одним только словом «вырвись» до пятнадцати лет. А когда Минхо стукнуло шестнадцать, то он, словно сраная канарейка, выпорхнул из золотой клетки, стоило дверке немного приоткрыться. И вот, спустя череду ссор с родителями, грандиозное примирение и залечивание детских травм, вытекающих из отсутствия какого-либо внимания со стороны — Минхо был здесь. В роскошном наряде из жакета «Alexander McQueen», кожаных штанов и сапог на шнуровке им подстать. Чонин постарался на славу, бегая по отделу красоты, подбирая ему наряд на скорую руку и сетуя на то, что «о таких серьёзных вещах стоит предупреждать заранее».       Минхо поправляет волосы, залезая в машину, и взгляд, которым Хан Джисон одаряет его, говорит сам за себя. Кожаная ткань плотно облегает бёдра, и редактор сглатывает, глазами прослеживая движения чужих ног.       — Выглядите, — Джисон стягивает очки, убирая их в массивный чехол. — хорошо.       Минхо знает, что выглядит даже лучше, чем просто «хорошо», он выглядит дорого, выглядит так, что взгляд притягивает, словно магнитом. Но слышать простое «хорошо» от кого-то вроде Хан Джисона ощущается как получить признание от всего мира моды разом. Сам он выглядит так, словно только что сошел с обложки своего собственного «Allure». Красная блузка из шелка и черное пальто поверх неё. Красота Джисона поистине демоническая. И Минхо отрывает взгляд с трудом.       — Спасибо, — кивает Минхо, пристегивая ремень безопасности. — то же могу сказать и о Вас.       — Как и всегда, — хмыкает Джисон. Улыбка прорезается на долю секунды, словно юркая змейка. — спасибо, что согласились. Мне действительно было бы проблемно, — он сжимает губы, вся бравада слетает. — ну, знаете, одному.       — Боялись прослыть одиночкой? — Минхо ухмыляется.       — Боялся толпы, если честно, — признается он. — я не очень хорошо переношу большие скопления людей.       Внезапная честность импонирует. Джисон не отворачивает голову от окна, но Минхо даже со спины чувствует чужую нервозность от признания.       — Тогда хорошо, что я с Вами.       И улыбка, что Хан Джисон дарит ему после этих слов, кажется, слишком подходит его лицу.       Машина тормозит у одного из небоскребов. Около входа вереница черных дорогих авто, а у дверей стоит охрана. Минхо отстегивается, вылезает из машины быстрее, чем водитель успевает открыть свою дверь. Он огибает машину и открывает дверь для Джисона. Не потому что надо, а потому что хочется.       — Улыбайтесь чаще, — говорит он тихо. — Вам очень идет улыбка.       Кончики ушей Джисона предательски краснеют, а Минхо так доволен этой реакцией, что не может перестать улыбаться. Кто бы мог подумать, что холодную неприступность смутит подобное.       Яркий свет бьет по глазам, когда они поднимаются на верхний этаж здания. Девушки в блестящих платьях сияют ярче бриллиантов, а снующие туда-сюда официанты с подносами, на которых ютятся бокалы с шампанским, заставляют глаза болеть. Джисон хватает бокал с ближайшего из них, пьет залпом и оглядывается по сторонам, Минхо берет его под локоть и шепчет простое «не паникуйте».       — Джисон! — Чанбин появляется откуда-то слева. — Ты все-таки пришел! — он ярко улыбается, хлопая его по плечу.       Со Чанбин одет в рубашку с леопардовым принтом, и это несколько контрастирует с его спутником, который облачен во все черное. Хван Хенджин. Минхо знаком с этим лицом не напрямую, но уже успел насмотреться на него со страниц журналов и рекламных постеров за несколько месяцев работы. Хван был востребован, по ощущениям, примерно настолько сильно, насколько вообще может быть востребована модель. По популярности он, пожалуй, мог посоревноваться только с Ли Феликсом, а его лицо украшало Таймс-Сквер как минимум раз в полгода. Хенджин улыбается приветливо, переплетая параллельно пальцы с Чанбином.       — Да, — Джисон кивает Хенджину в знак приветствия. — Минхо согласился составить мне компанию.       Взгляд Хенджина теряет всю теплоту и одаряет Минхо взглядом до того острым, что можно порезаться. Со Чанбин одобрительно кивает на его наряд. Что стоило знать о Хенджине, так это то, что Хван получил признание по причине дуальности образа. В один момент он выглядел, как самое нежное существо на планете, а в другой миг становился таким опасным, словно был острием ножа.       — Минхо? — интересуется Хенджин.       — Мой новый ассистент, — Джисон указывает на него. — Ли Минхо.       — А ты похорошел, — Чанбин обвивает талию Хенджина рукой, пока изучающе смотрит на Минхо. Хан Джисон по какой-то причине зеркалит это движение, кладя руку на чужой бок. — вижу почерк Ян Чонина, и должен отдать должное — он волшебник. — Чужой взгляд цепляется за бёдра Минхо, а Хенджин шепчет что-то ему на ухо.       — Приятного вечера, Джисон, — говорит Хенджин, притягивая Чанбина к себе и чуть ли не упираясь в его щеку губами. — Минхо, приятно познакомиться. — говорит вроде лестно, а глазами стреляет хищно.       — Они вместе? — спрашивает Минхо, когда пара отходит. — Ну, я имею ввиду…       — Да, встречаются, — Джисон убирает руку с чужой талии и хватает два бокала с подноса. — Хенджин его главная муза и он довольно, как бы это сказать…       — Собственник. — заканчивает за него Минхо, когда Джисон протягивает один из бокалов ему.       — Так заметно? — под алкоголем и общей расслабленной атмосферой блеска и ярких огней Джисон становится мягче.       — Он взглядом убил меня трижды.       — О, — Джисон улыбается уголком рта. — это он умеет.       На третьем бокале шампанского Минхо четко осознает, что Хан Джисон совершенно не умеет пить. Он начинает болтать в десять раз больше обычного, с некоторыми гостями опускает формальности и нервничает все меньше. На пятом бокале Минхо теряет его из виду и скитается по залу в одиночестве.       — Скучаешь?       Голос раздается позади, Минхо оборачивается на звук, отрываясь от изучения толпы взглядом. Этот вечер так сильно напоминает ту жизнь, от которой Минхо так старательно бежал, что он и не знает что чувствовать.       — Нет, — Минхо обращает внимание на внезапного собеседника. — мне очень весело. — говорит он с каменным лицом.       — Вижу тебя впервые.       Справедливости ради, Минхо юношу видит, также, в первый раз. На нём чёрный костюм, и вообще все черное, если быть честным. Минхо может поклясться, что под одеждой у этого парня черное нижнее белье. Он красив, статен, а от улыбки у него на щеках появляются ямочки.       — Ли Минхо, — он протягивает ему руку.       — Бан Чан, — ответное представление и руки, соединенные в жесте приветствия. Однако спустя мгновение этот самый Чан не отпускает руку Минхо, а оборачивает тыльной стороной и притягивает к губам, оставляя на ней быстрое касание. — очень приятно познакомиться.       Обескураженность моментом спадает, когда до сознания Минхо доходит имя. Имя, что он непременно слышал до этого.       — Бан Чан, который пишет для «NewYorker»?       — О, так ты меня знаешь?       — Боже, да, — Минхо оживленно кивает. Все смущение от жеста нового знакомого улетучивается. — я обожаю Ваши статьи.       — Не льсти мне.       — Нет, я пошел изучать журналистику из-за этого!       — Действительно? — удивляется Чан. — Тогда спасибо. И чем ты занимаешься сейчас? У меня есть связи в некоторых редакциях, если тебя интересует…       — Нет-нет, я работаю в «Allure». — Бан Чан на это кривит губы.       — Новый бедняжка, работающий на Хан Джисона? — он будто выплевывает чужое имя. — Тогда соболезную и надеюсь, что ты скоро сбежишь. Если что, вот моя визитка.       Минхо на чужие слова несколько хмурится и недоумевает, а когда ему находится, что ответить, Бан Чан уже растворяется темным облаком в толпе. Слова Чана почему-то злят. То презрение, с которым он произнес имя Джисона и как изменилось его лицо в этот момент не предвещало ничего хорошего. И Минхо мог его понять. Если бы кто-то среагировал так хотя бы месяц назад, то Минхо бы с ним очень даже согласился, покивал и даже нашел бы, что добавить в костер. Однако сейчас в голове Минхо при мысли о Хан Джисоне возникал только интерес, но никак не отвращение. Понимание того, что происходит какой-то процесс, имеющий необратимые последствия для сердца Минхо, было четкое. Понимания того, почему это происходит, не было никакого.       Спустя какое-то время Минхо заканчивает пересчет золотых люстр в зале, шампанское уже не лезет, а вся эта атмосфера начинает давить детскими неприятными воспоминаниями. Минхо помнит, как родители закатили подобное мероприятие на его десятилетие. Куча светской элиты, шампанское, огромный торт, золотое конфетти и грустный мальчик за одним из столов, окруженный горой подарков, но не одаренный вниманием.       — Вы знаете, где здесь балкон?       Хан Джисон находится на момент десятого бокала, и это, видимо, финальная точка в алкогольном турне ранее упомянутого, потому что он цепляется за руку Минхо, глаза бегают по помещению в беспокойстве и, кажется, ему очень нужно на воздух. А Минхо, к счастью, уже знает, как туда попасть.       — И как Вам? — спрашивает Джисон уже на балконе, он стоит, смотря куда-то вдаль.       — Напоминает детство, — пожимает плечами Минхо. — это забавно, что я снова оказался, ну, в этом мире. — голос пропитан печалью.       — Вам грустно? — он поправляет пиджак, все ещё рассматривая, кажется, одно из зданий неподалеку.       — Немного, — честно говорит Минхо. — вся эта роскошь слегка выматывает. Особенно если ты окружен ей с детства. Наверное, поэтому мне не понять прелести моды сполна, — он сжимает губами одну сигарету и протягивает вторую Джисону. — я всем этим перенасытился и устал.       — Знаете, — Джисон опирается на карниз балкона. — я вырос в маленьком провинциальном городке, недалеко от Детройта. — его пальцы, увешанные кольцами, прикуривают тонкую сигарету. — Знаете, что происходит в таких местах с мальчиками, которые шьют по выходным, а после школы наряжают с девочками кукол вместо лазанья по деревьям? — он выдыхает дым на прохладный воздух. — Ничего хорошего.       Огни ночного Нью-Йорка бликуют на лице Джисона. В моменте он не кажется ни грозным, ни ледяным, ни даже тем, кого обычно стараются лишний раз не ослушаться. Сейчас он совершенно другой. Открытый, слегка напуганный страхами прошлого и блистательный в своей меланхоличности. Минхо борется с желанием прикоснуться к нему в жесте поддержки, но так боится нарушить какую-то тонкую грань дозволенного, что мнет пальцы в нерешительности.       Разница между ними вдруг чувствуется предельно ясно. Минхо, чтобы оказаться здесь, было достаточно родиться. Джисону же пришлось прогрызать себе путь наверх зубами. Вся его ледяная наружность вдруг ощущается напускной. Минхо отчетливо осознает, что это не более, чем защита. Хан Джисону пришлось обрасти ледяными шипами, чтоб никто не посмел столкнуть его с пьедестала. Внутри же он так и остался тем мальчишкой из пригорода Детройта, ранимым, маленьким и таким одиноким, что сердце сжимается.       — А сейчас как? — вдруг спрашивает Минхо.       — Ничего хорошего, но в блестящей этикетке, — Джисон поворачивается к нему, в глубине его взгляда плещется что-то почти неуловимое. — и теперь, кажется, ещё более одиноко.       — Но ведь вокруг столько людей?       — Минхо, Вам ли не знать, что такое чувствовать себя совсем одним среди толпы.       Хан Джисон покидает балкон спустя мгновение, оставляя недокуренную сигарету на мусорке около входа. Ли Минхо теперь чувствует это одиночество так явственно, что, кажется, может прикоснуться к нему.       Они покидают вечеринку около часа. Ветер из открытого окна пассажирского сидения играется с волосами Джисона, разбрасывая их по лицу, а огни проезжающих машин так же играючи переливаются на чужих щеках. Минхо сидит рядом, совершенно не обращая внимания на пейзаж, взгляд прикован к лицу, а желание коснуться вдруг обжигает пальцы. И когда Хан Джисон сквозь сон опускает голову на плечо Минхо — сердце начинает отчетливо бить тревогу.       Кажется, в мире Хан Джисона глобальное потепление, а Ли Минхо готов обжечься.