Выпуск четвертый.
23 июля 2023 г., 23:41
В жизни кое-что изменилось.
Сынмин сетовал на коридор затмений, Чонин говорил, что всё дело в переменчивости погоды, а Минхо, оставаясь единственным столпом здравого смысла, убеждал их в том, что это просто совпадение. Дело было в том, что уже неделю Хан Джисон ел на завтрак гранолу или мюслевый батончик, запивая это американо и отодвигая шоколадный кекс подальше. И если это изменение совершенно никак не влияло на рабочую атмосферу, кроме того факта, что Сынмин был потрясен настолько, что впадал в ступор на стандартные пятнадцать минут, то тот факт, что в сердце Минхо творилось круглосуточное четырнадцатое февраля — общей продуктивности не слишком способствовало.
Первые пару дней он честно старался отрицать очевидное. Списывал все на то, что Джисон «внешне очень привлекателен», да и только. Потом понял, что краснеет кончиками ушей каждый раз, когда редактор вызывает его к себе в кабинет, ну а потом вишенкой на торте стал Чонин за обедом во вторник.
— Ты на него типа запал? — он собирает салат айсберг на вилку. — Нет, я как бы не против, ничего не подумай, не имею ничего против твоего краша, но вкус у тебя пипец специфичный.
Их обеденный перерыв длится уже на двадцать минут больше положенного, но Джисон уехал по семейным делам на пару дней, Чонина назначили за главного, а Сынмин, кажется, воспринял это как оплачиваемые выходные и заходил в офис исключительно в обеденное время.
— Подожди, — Сынмин кладет приборы на стол с серьезным видом. — ты не признаешь, что Джисон привлекателен? — он щурится на Чонина.
— Чисто эстетически, — Чонин прихватывает зубами кончик вилки. Минхо краснеет скоропостижно. — чисто эстетически, да, он хорош.
— Вот именно, — кивает он. — я за свое время работы с ним видел столько разбитых сердец, что вам и не снилось.
— Он ведь ледышка? — глазами Чонин стреляет в Минхо. — Как ты в это вляпался?
— Не понимаю о чем вы, — Минхо не отрывает взгляд от своего пудинга. — нет у меня никакого «краша». — красноречивые взгляды коллег четко дают понять, что их это не убедило. — Ну, даже если и есть…
— Я знал! — Чонин хлопает в ладоши. — Ты на прошлой планерке пялился на него сорок минут и тридцать две секунды!
— Ты считал? — хмурится Сынмин.
— Мой дорогой друг, — он снисходительно опускает на него взгляд. — я всё знаю и всё вижу.
— Псих.
— Просто наблюдательный, — отмахивается Ян. — так вернёмся к вопросу, — он поворачивается к Минхо. — чем тебя так заманило ледяное царство?
— И вовсе он не ледяной, — Минхо бубнит себе под нос. Щеки предательски алеют, да уж, обсуждать подобное за обедом он точно не планировал. — очень даже теплый.
— Приплыли. — изрекает Сынмин с выпученными глазами.
И правда, приплыли.
— Ничего такого, — отмахивается Минхо. — у него явно и без того есть поклонники.
— У него не было никого после Феликса, — Сынмин отпивает кофе. — ну, насколько я знаю.
— Феликса? — Чонин ахает. — Ты имеешь ввиду Ли Феликса, который, ну, этот Феликс? — он указывает пальцем на постер с одной из обложек прошлых годов, где собственной персоной сияет Ли Феликс, обвешанный «Dior».
— Ага, — Сынмин выглядит непринужденно. — это было ещё когда Джисон только начинал тут осваиваться, тот период был насыщенным, а они друзья детства и всякое такое.
— И со всеми ли друзьями детства ты спишь?
— Возможно, с парочкой было. — Сынмин пожимает плечами, Чонин в шоке, а Минхо хочет быть где угодно, кроме как здесь.
— Отвратительно, — морщится фешн редактор. — ну, что ж, донжуа́н, получается, все в твоих руках, — Чонин как-то загадочно улыбается Минхо. — я думаю, у тебя все шансы.
— Давайте сменим тему, — Минхо падает лицом на стол. — умоляю.
— Ладно, — смеется Сынмин. — что насчет Парижа?
— А что с Парижем? — Минхо приподнимает голову.
— Неделя моды в Париже, Минхо, — Чонин закатывает глаза. — кутюр, все дела, помнишь, где мы работаем?
— Уже через месяц, да? — Сынмин зевает. — В этом году ты в роли ассистента Джисона, Минхо, я еду в статусе самостоятельной единицы.
— И я, — кивает Чонин. — так что только ты, Хан Джисон и город любви, смекаешь?
— Ненавижу тебя, — говорит Минхо беззлобно. Чонин в ответ шлет воздушный поцелуй, прежде чем уйти.
В романтических делах Ли Минхо категорически не везло, надо признать. Нет, дело даже было не в кризисе ориентации, в этом он как раз-таки был уверен. И даже не в недостатке внимания со стороны, с этим тоже проблем не было. Просто Минхо хотелось, ну, как в кино. Чтоб по-настоящему, буря чувств, любовь на долгое «навсегда». В жизни же Нью-Йоркской элиты «как в кино» не бывало, только если как в сериале «Сплетница» и подвязанное бантиком сверху. Весь опыт Минхо строился на предательствах, изменах и недостатке чувств со стороны партнера. Он сначала расстраивался, а потом его захлестнула университетская кутерьма, самостоятельная жизнь и стальная фиксация на своей цели «стать журналистом». На романтику времени попросту не хватало и это, наверное, и было основной причиной, почему эта небольшая симпатия к Хан Джисону медленно, но верно перерастала в масштаб катастрофической. Ли Минхо просто хотелось любви. Чтоб он отдавал, а ему в ответ давали не меньше, и в Джисоне он сквозь всю эту ледяную корку вдруг высмотрел что-то, что схватило его прямо за сердце, но пугало до чертиков. Поэтому Минхо выстроил баррикаду, абстрагировался и старался не смотреть на главного редактора больше, чем обычно предполагает этикет. План был таков.
И план шел крахом, мягко говоря.
***
Закрытый показ модной коллекции одного из независимых дизайнеров Нью-Йорка сплошь кишит сливками общества. А те, кто не успел на сам показ, обязательно подтянутся к афтепати. Чонин в деталях рассказал о том, что происходит на таких мероприятиях, предупредил о том, что Джисона на афтепати облепят репортеры, чтобы узнать его мнение о коллекции и урвать яркий заголовок формата «король дал добро». Правил было немного: во-первых, если Джисон прикусывает щеки изнутри, то это явный знак того, что коллекция провалилась, он недоволен и нужно торопиться с уходом. Во-вторых, от Джисона не отходить ни на шаг, он не любит скопления людей и имеет плохую память на лица. Третье правило Минхо добавил от себя и искрометно в нём же сам и провалился — не дать своему глупому сердцу упасть ещё ближе к ногам Хан Джисона. Джисон в своем костюме от «Prada» и с очередной сумочкой «Louis Vuitton» стоит, оперевшись на уже знакомую улицам Бруклина черную Ауди. В руках тлеет тонкая сигарета, на лице виднеются огромные солнцезащитные очки. Минхо неосознанно сравнивает его с главной героиней «Завтрак у Тиффани», потому что в образе кроется столько элегантности и изящества, что сама Одри Хепберн позавидовала бы. Джисон тушит сигарету, когда Минхо, наконец, подходит ближе. И Минхо приходится практически заставить себя оторвать взгляд от него. Третье правило было провалено, просто фундаментально провалено, потому что Хан Джисон бросает ему краткую улыбку и кивок, прежде чем произнести: — Мне больше всего в Вас нравится то, Минхо, что Вы, кажется, и сами не осознаете, — он проходится взглядом по цветастой шелковой рубашке Минхо, едва прикрывающей спину. — насколько хорошо выглядите. И сердце Ли Минхо падает куда-то к ногам Хан Джисона, вместе с чувством собственного достоинства, потому что так глупо и беспросветно очароваться собственным начальством — это абсолютная катастрофа. Минхо краснеет, сам того не осознавая, и смотрит на Джисона круглыми глазами. Да, план, кажется, идет крахом. А вот предпоказ идет замечательно до одного рокового момента примерно на третьем наряде. Играет расслабленная музыка, лестница освещена теплым приглушенным светом, и Минхо в моде, возможно, и не особо что-то понимает, но красоту нарядов не признать не может. На девушке лёгкое платье в пудровых тонах, оно развевается, играючи плавает в воздухе в районе шлейфа и до того эфемерно, что превращает модель в некое подобие нимфы из сказочных мифов. Вот только десятки камер последних айфонов направлены не на неё, они пристально следят за лицом того самого человека в комнате. И этот человек прикусывает щеки изнутри, немного хмуря брови. Коллекция провалилась.***
Буквально потерянная пара минут, Минхо замешкался, не успел вывести Джисона за пределы зала. А ведь Чонин предупреждал, специально подчеркивал важность и со всей серьезностью объяснял необходимость. Джисона облепляют журналисты ровно в момент, когда дизайнер уходит за кулисы после финального поклона. Они слепят глаза вспышками, пихают камеры прямо под нос и не замолкают ни на секунду. Минхо искренне думал, что уже уловил, то как работает суровость мира моды и то насколько ценным игроком на этой арене из лощеных фигур является Хан Джисон. Однако, смотря на то, как тот потерянно бегает глазами по помещению и сжимает тонкими пальцами ручку сумки — осознание бьет его по голове, словно чугунной кувалдой. Толпа относит его на расстояние вытянутой руки и Джисон теряет его из виду. Ледяной купол, которым тот окружил себя, рушится совсем незаметно. Хан Джисон кивает журналистам, говорит что «никаких комментариев» и лицом не выдает ни капли взволнованности моментом. Пальцы же предательски дрожат. Он то и дело пробегается по лицам вокруг взглядом, и, когда, наконец, высматривает Минхо, в его глазах читается страх. Толпа вдруг не имеет никакого значения, любезность отходит на второй план, и, когда Минхо, наконец, добирается до редактора, тот, к собственному даже удивлению, протягивает ему руку. — Мы уходим, — Минхо сжимает чужую ладонь, Джисон смотрит загнанно и кивает. — никаких комментариев. — рявкает он на репортеров. Уже на улице Минхо замечает, что их руки сцеплены, ладони Джисона теплые и все ещё мелко подрагивают. Он выглядит слегка потерянно, и это пугает до чертиков. Водитель ждёт их за углом, но Минхо никуда не торопится. Они стоят посреди улицы, а Хан Джисон, тот самый, которого страшатся и иногда обходят стороной с испугу, уперся взглядом в пол и кажется мыслями где-то далеко отсюда. — Вы в порядке? — Минхо смотрит с беспокойством. — Я, — он аккуратно выпускает его руку из своей, поправляет очки и тяжело вздыхает. — в порядке. Минхо кивает, пропуская его вперёд. Сердцебиение почему-то отдается эхом в ушах. И что это только сейчас было? Хан Джисон отряхивает полы пиджака, закидывает сумку на плечо и идет прямиком к машине с видом человека, от этого мира далекого и стоящего где-то там, на вершине. От того Джисона, что Минхо видел пару мгновений назад, не остаётся ровным счетом ничего, и осознание того, что только что он увидел момент, когда чужая маска окончательно съехала вниз, а ледяные стены обрушились — бьет куда-то под дых. Ли Минхо никогда не был человеком влюбчивым, но сейчас Ли Минхо, кажется, влюблялся так глубоко и безвыходно, что сам едва ли это понимал. — Спасибо. — шепчет Джисон, когда они пересекают Бруклинский мост. — Вам не за что меня благодарить, Джисон, — Минхо слегка улыбается, не отводя взгляд от окна. — я не сделал ничего такого. — Вы, — Джисон вдруг осекается. — Вы и правда другой, — он усмехается. — никогда бы не подумал. Молчание повисает в салоне блестящего элитного авто. Город проносится за окном, толпы туристов на набережной Бруклина снуют туда сюда, рассматривая огни высоких небоскребов на другом берегу. Минхо рассматривает их. Джисон же рассматривает его. И ощущение чужого взгляда режет пламенем по щекам. — Вы тоже другой, Джисон. — говорит Минхо на прощание и видит как чужая улыбка растекается по красивому лицу нежными переливами. Следующие две недели проходят будто в бреду. Ян Чонин как взведенный носится по этажу редакции, Ким Сынмин подозрительно косится на макет нового выпуска журнала, а Хан Джисон ведет себя до удивительного спокойно. Минхо же вообще не понимает, что происходит. В четверг утром он приходит на работу раньше нужного, как и всегда. На нём сияют золотой оправой новенькие очки, что он купил вчера, а плечи стягивает джинсовая куртка цвета хаки. Уроки стиля от Ян Чонина не прошли даром, и теперь он, как минимум, не шокировал редакцию своим видом, а как максимум, ловил примерно десять пристальных взглядов от Хан Джисона в день, надевая те безумные кожаные штаны, которые «были созданы для твоих бедер», как выразился Чонин. Насчет последнего Минхо, конечно, был не уверен: крой был слишком узким и, откровенно говоря, вызывающим, но человеком он был простым и довольно непринужденным, так что на это ему было стоически наплевать. Ким Сынмин предстает пред ним слегка обеспокоенным, выглядит он весьма озадачено и пристально смотрит на что-то на столе Минхо. — Доброе утро, — Сынмин переводит на него взгляд. — я думаю, что коридор затмений свёл Хан Джисона с ума. — изрекает он с серьезным видом. — Почему это? — Минхо закатывает глаза. Склонность коллеги все драматизировать уже была изучена вдоль и поперек. — Сам посмотри, — он указывает пальцем на стол Минхо, тот самый, что он гипнотизировал взглядом секунды назад. — я думал, что схожу с ума, но если ты тоже это видишь, то мне станет спокойней. «Это», как выразился Сынмин, было ничто иное, как бумажный стаканчик из кофейни. Минхо с некоторым опасением поднимает его со стола и делает глоток под пристальным взглядом коллеги. Карамельный латте, который он пьет каждое утро, остаётся тонким послевкусием на языке. — Откуда? — Минхо осматривает стаканчик, замечая на нём логотип любимой кофейни Джисона. Он округляет глаза. — Только не говори, что… — Нет, я скажу, — перебивает его Сынмин. — Джисон залетел сюда пятнадцать минут назад, оставил это на твоем столе и скрылся в неизвестном направлении. Какого хрена? И правда, «какого хрена»? Минхо опускается в кресло и удивленно смотрит на Сынмина в ответ. Молчание повисает на долгие минуты. Сынмин хочет ответов, у Минхо есть только вопросы. Понимания того, что это означает, нет никакого, но если сделать скидку на то, каким человеком был главный редактор «Allure», случай это, конечно, был беспрецедентный. Принести кофе собственному ассистенту, а потом неловко сбежать из своего же офиса? Кому расскажи — не поверит, что Хан Джисон мог выкинуть что-то такое. Минхо соврал бы, если бы сказал, что этот внезапный и такой, казалось бы, маленький жест в масштабах взаимоотношений нормальных людей, не имеющих статус «тирана» и «ледышки», не заставлял тепло растекаться по венам. — Зачем он это сделал? — Ты мне скажи. — Сынмин приподнимает бровь. — Я в этой редакции пятый год, и мне приносили кофе два раза, в один из которых у меня была банально сломана нога, а тебя, — он хмыкает. — кажется, клеят. Минхо думает об этом день. Думает и второй. Хан Джисон ведет себя непринужденно, но продолжает упорно оставлять кофе на столе Минхо. Внезапно они, кажется, меняются ролями и Минхо в один из дней получает «Минхо, больше не нужно приносить мне завтрак» на другом конце провода, и вместо этого, завтрак, своего рода, теперь уже приносят ему. Ли Феликс при каждом приходе в стеклянный кабинет как-то загадочно улыбается, здороваясь, а в один из дней вообще уходит с Джисоном под ручку и на прощание чмокает того в щеку, глазами пристально следя за реакцией Минхо. — Да он ведь тебя провоцирует, — смеется Чонин, когда Минхо рассказывает ему об этом. — похоже, что я все-таки не ошибся. Четверг выдался на удивление теплым, поэтому свой обеденный перерыв они коротали на крыше, распивая холодный чай и прикуривая без конца сигареты. Редакция сходила с ума по мере приближения недели моды в Париже, и даже Со Чанбин со своим стальным спокойствием, кажется, начинал несколько терять терпение, когда Джисон решил сменить тему выпуска в сжатые сроки и с главным событием мира моды на носу. — Не ошибся? — уточняет Минхо, приподнимая бровь. Дурачком он не был, по своему мнению, но Ян Чонин кажется всегда знал больше. — Ага, насчет твоих шансов, знаешь. — он делает глоток чая и морщится от приторности напитка. — Сколько там сиропа вообще? — Много, я предупреждал, — Минхо хлопает его по плечу. — но погоди, какие шансы? — Ну, — он цокает, закатывая глаза и после этого смотря на Минхо как на несмышленыша. — мой юный падаван, — Чонин, кстати, все еще был младше. — о твоих романтических успехах, разумеется. — С чего ты взял? — Минхо, — он вздыхает. — чертов Хан Джисон, тот самый Хан Джисон, приносит тебе по утрам кофе, притом именно тот, который ты обычно пьешь. — Чонин загибает палец. — Его близкий друг ведет себя крайне странно и посылает неоднозначные сигналы. — загибает второй. — Между вами такое нерешенное сексуальное напряжение, что мне иногда неловко. — загибает третий. — И давай честно, ты выглядишь слишком хорошо, чтоб не очароваться тобой. — Два последних пункта притянуты за уши, — Минхо щурится. — и вообще, ты гетеро, у тебя нет права голоса в этом вопросе. — Это причина, почему у меня как раз-таки, — он самодовольно поднимает подбородок. — самая объективная точка зрения. — Не вижу взаимосвязи. — Да, мы уже уяснили, что у тебя проблемы со зрением, ещё какое-то время назад, — отмахивается Чонин. — аргументы ещё будут? — Чонин, он мой босс, — однако, собеседника это похоже не убеждает. — это, как минимум, непрофессионально? — Это, как максимум, не имеет никакого значения, если ты все равно собираешься уволиться? И тут он был прав. Аргументов в сторону этого попросту не находилось. Минхо рассказал ему о планах на увольнение через пару недель после недели моды, какое-то время назад. Причины были кристально ясны — журнализмом тут и не пахло. И если Минхо понемногу начинал понимать, как тут все устроено, и даже проникаться работой в глянце, то на его самореализации это не отражалось ровным счетом никак. Писать все ещё хотелось, и, хоть работа очаровывала его с каждым днём все больше, а индустрия моды плотно связывала по рукам и ногам, окутывая все плотнее, Минхо не мог отрицать, что несмотря на все безусловно имеющиеся положительные моменты, от своей первоначальной цели он немного отклонился. Так что Чонин в этом аспекте был прав. Если уж эти чувства, что были уже приняты, а Минхо отнекиваться больше был не в силах, действительно могли быть взаимны, то не попытать шанс было бы банально глупо. Глупым Минхо, по своему же мнению, категорически не был. Но Ян Чонин бы поспорил с этим утверждением спустя три дня от разговора. Когда Ли Минхо явился в офис в том же наряде, что и за день до этого, весь какой-то помятый, а на ехидное «бурная ночка?» от Сынмина, ответил простым «ночевал у Чана» и был таков.
