Демон с «Луи Виттон»

      Рейс самолета по маршруту Нью-Йорк — Париж, вылетевший из международного аэропорта JFK, был уже на половине пройденного пути, когда Хан Джисон, наконец, раскрыл рот впервые за прошедшую неделю.       Атмосфера в редакции покрылась тонким слоем изморози после происшествия с ночевкой у Чана. Кто именно рассказал Хан Джисону эту славную весть о том, что его ассистент, к которому тот явно питает положительные чувства, провел вечер и ночь в компании Бан Чана, Минхо не знал. В голове каждый раз всплывало лицо Хван Хенджина, которого Минхо видел на том ужине, и некоторая логическая цепочка выстраивалась сама собой. — Боитесь летать?       Хан Джисон не отрывает взгляд от окна. На нём бежевый костюм, темные очки и сумка от «Louise Vuitton» в стандартной расцветке, что покоится на соседнем кресле. Минхо сидит через проход от него, сжимает подлокотники кресла в нервозности и иногда жмурится особенно сильно. Летать он и правда боится, и выкупленные парочка рядов кресел вокруг них никак не помогают. — Есть такое, — Минхо нервно улыбается сам себе. — никак не могу избавиться от фобии.       Самолет внезапно дергается, и Минхо издаёт невнятный писк, вжимаясь в кресло ещё яростнее. Колени немного дрожат, и, кажется, даже внезапная обратно возросшая ледяная аура Хан Джисона не может оставаться в стороне. Он бросает на Минхо быстрый взгляд, жует щеку, размышляя, а потом хмурится и отстегивает ремень. Минхо смотрит на него в недоумении краем глаза. — От некоторых вещей не избавиться никогда, — Джисон присаживается на пустующее место около Минхо и пристегивается. — Вам легче от ощущения чужого присутствия? — кивок. — Не поверю, что в детстве Вы совершали мало перелетов, — он намеренно придвигается ближе, чувствуя, как Минхо немного расслабляется от физических доказательств того, что он не один. — как вы их переносили? — Со мной летала няня, — он слегка улыбается. — я говорил, что мне страшно от того, что я могу улететь в открытое небо, а она держала меня за руку и лепетала что-то о том, что вот пока наши руки сцеплены, я точно никуда не денусь.       Минхо улыбается сам себе, неловко смотря на спинку перед собой. О той няне у него теплые воспоминания, а разговор внезапно отлично отвлекает от стресса. Осознание того, что Джисон сейчас, несмотря на свою отстраненность в последние дни, пытается помочь, отзывается теплом в груди. Вся последняя неделя была достаточно сумбурной, потому что жизнь в этой холодной атмосфере, приправленной общим стрессом на почве приближающегося модного ивента, непомерно сказывалось на общем ментальном состоянии.       Минхо медленно превращался в один большой клубок нервов, если быть откровенным. Чарующая и немного дурманящая симпатия к главному редактору теперь давила на плечи тяжелым грузом, и чувство того, что он непомерно накосячил с Чаном, сам того не осознавая, прижимало сверху ещё сильнее. Чонин был прав, когда объяснял Минхо на обеде, что нужно просто поговорить, как бы неловко это ни было и как бы тот не старался от этого сбежать. Вся эта романтическая ситуация, которая совсем не клеилась и выглядела как-то притянуто за уши, оценивая нынешнее положение вещей, заставляла Минхо думать всё больше, а чувствовать всё острее. Хан Джисон же был идеален в своей отрешенности и мастерском умении делать вид, что ничего не произошло, вот только холод в стенах редакции «Allure» становился все сильнее.       Самолет снова немного трясет, и Минхо, кажется, белеет. Страх завязывается плотным клубком змей у него в животе, а глаза начинают непроизвольно слезиться. Он бросает быстрый взгляд на Джисона и, к собственному удивлению, натыкается на внимательный взгляд в ответ. Редактор смотрит на него несколько взволнованно, если Минхо, конечно, правильно научился разбирать эмоции на чужом лице, проявляющем их так кратко, что и рассмотреть толком не получается.       Однако Ли Минхо, наверное, неплохо разобрался в книге на запутанном языке с названием «Хан Джисон», потому что тот в следующее мгновение неуверенно кладет свою руку поверх его собственной. — Теперь Вы точно никуда не денетесь, так что, — Джисон поглаживает большим пальцем чужие побелевшие костяшки. — выдыхайте, Минхо.       Задача «выдохнуть», конечно, непосильная. И уже вовсе не по причине аэрофобии. Чужая ладонь ощущается чуть ли не пламенем на его пальцах. Джисон смотрит в сторону, методично пробегаясь нежными движениями по чужой коже. Минхо краснеет, белеет, смущается и впадает во внутреннюю истерику — одновременно, Джисон же смотрит куда угодно, кроме как на него. Вот тебе и «ледяной».       Самолет совершает посадку в 09:35 по местному времени. Париж встречает их немного зябкой погодой и легким ветерком. Хан Джисон кутается в бежевое пальто от «Saint Laurent» поверх пиджака и прижимает к груди массивную сумку. Они стоят в ожидании машины непозволительно долго, и открытие того, что тот, кого связывают со льдом, на самом то деле совсем не выносит холод, приходит уже на пятой минуте ожидания. Минхо сначала снимает с себя фирменный шарфик «Hermés», что ему всучил Чонин вчера днём, а потом только думает о причинах. Руки как-то сами собой обматывают шарф вокруг чужой шеи. Джисон смотрит загнанно и смущенно, румянец растекается по щекам весьма стремительно. — Спасибо, — он практически шепчет, а в ответ получает ещё более смущенный кивок и легкую улыбку.       Говоря откровенно, Минхо не очень то жаловал Париж. Для него город был каким-то уж слишком медленным и до скрипа на зубах приторным. Все эти здания, музыка на каждом углу и люди, одетые так, будто все поголовно собираются сейчас посетить модный показ. Он чувствовал себя обычно весьма не в своей тарелке, слишком выделяясь пестрой одеждой и нелепыми сочетаниями. Однако сейчас, когда на нём были идеально сидящие темные джинсы, толстовка на пару размеров больше и безрукавка ей в тон, внезапно, он не чувствовал себя лишним. Словно он, наконец, перестал быть неидеальным кусочком пазла в этом городе идеально одетых людей. Джисон же, кажется, Парижем был просто очарован. Он не отлипает от окна всю дорогу до отеля, слегка улыбается, а в глазах появляется какой-то почти невидимый блеск.       Если подумать, то Джисон и сам был как Париж — идеальный фасад красивого здания с граффити на задней стороне дома. Со стороны и не приглядываясь, в нём совсем нельзя было заметить все те мелочи, что он, очевидно, считал несовершенствами и всячески старался упрятать куда подальше. Минхо же все это замечал, считывал, щуря глаза и смотря куда дольше, чем следует. Подмечал родинку на щеке, немного покусанные от нервозности губы, пухлые щеки, что Джисон так старательно пытался скрыть макияжем и вечно втягивал. Ещё Минхо замечал, как его колени раз за разом дрожат, когда тот нервничает, и вечно сдерживал себя в желании прикоснуться, чтоб дать понять, что беспокоиться не о чем.       Минхо сам себя вгонял ещё глубже во все эти чувства, глубже, чем когда-либо, параллельно оступаясь и сам отталкивая Джисона иногда. Отчего-то ощущение того, что Джисон — это именно «то самое», о чем Минхо читал в книгах, о чем смотрел фильмы и то, чего так сильно желал, появлялось само собой где-то на подкорке сознания пока ещё совсем блекло, но уже давало о себе знать.       Отель, в котором они остановились, был Минхо совсем не знаком. Его семья всегда снимала самые люксовые номера из возможных, будто пытаясь кричать как можно громче своими действиями о богатстве, в котором они купались. И если Джисон был Гэтсби от мира моды, то Ли Минхо являлся лишь карикатурной и более осознанной версией Дейзи, укутанной ценными мехами с головы до пят и так сильно жаждущей сорвать бриллиантовую цепь, вьющуюся вдоль всего тела.       Он часто в юности засматривался на небольшие отели, подобные этому: было в них нечто чарующее и такое филигранно искусное, что аж дыхание спирало порой. Родители на подобное воротили нос, говорили, что им пора в очередное вычурное место и дёргали Минхо за золотой поводок.       Номера в отеле были забронированы заранее, Джисон сам продиктовал ему название гостиницы и бросил краткое «я не люблю помпезность» в ответ на уточняющий вопрос о том, не ошибся ли тот, от Минхо по телефону. В лобби приглушённый свет, стоят растения в горшках, совсем живые, а не пластиковые, как это бывает обычно, и играет ненавязчивая песня с французским текстом, который Минхо не может расслышать. — Добро пожаловать, — улыбается девушка на стойке ресепшн, принимая паспорт Минхо. — вы бронировали номер? — уточняет она уже на английском с лёгким акцентом.       Ли Минхо кивает с любезной улыбкой в ответ. Он краем глаза наблюдает, как Джисон подходит к администратору по соседству и протягивает документы с безразличным видом, говоря что-то на французском. Девушка ярко сверкает улыбкой в ответ, кажется, узнав его, и лепечет что-то на своём языке. Редактор кивает на ее слова со скучающим лицом и, кажется, всем видом пытается показать, что не расположен к беседе прямо сейчас. Ключ в его руках оказывается несколько быстрее, чем у Минхо, и он, не дожидаясь, отправляется в сторону лифтов. — Приятного отдыха, — улыбается администратор, протягивая ключ Минхо. — Спасибо.       Верхние этажи отеля практически не отличаются по оформлению от лобби, на стенах висят картины, на полу темно-красный ковролин. На другом конце коридора Минхо замечает Джисона. Тот стоит, оперевшись на стену спиной, и разговаривает по телефону, теребя ключ в руках. Вид у него обеспокоенный, он хмурит брови, когда Минхо проходит на пару шагов дальше него, под нос читая цифры на номерах и отсчитывая подходящий.       Комната 237 сияет золотым номерком на внешней стороне двери, и Минхо уже заносит магнитную ключ карту, чтоб отпереть номер, когда чувствует чужое прикосновение к плечу. — Минхо, — Джисон отводит руку быстро, будто чужое тело жжется. Он хмурится пуще прежнего и сжимает губы в недоумении. — это мой номер. — отрезает редактор, потряхивая картой в воздухе. — Не может быть, — Минхо прислоняет свою карту к замку и тот с писком щёлкает. — видите, я не ошибся.       Джисон повторяет за ним, проводя уже своим ключом. Дверь снова издаёт писк, уведомляющий об открытии.       Они переглядываются в недоумении и Джисон заходит в номер, бормоча что-то себе под нос о том, что «тут, наверное, какая-то ошибка» и замирает, пройдя внутрь спальни. Минхо следует за ним и точно так же замирает, видя двуспальную широкую кровать посреди комнаты.       Щеки обоих в комнате заливаются красным, а гробовое молчание давит тяжёлым грузом.

***

      Проблема с номером не решается двумя звонками на стойку ресепшн и даже не решается спуском к администратору и разговором с менеджером. Ошибку сотрудники отеля признавали, сочувствующе кивали, а потом разводили руки в стороны и говорили о том, что у них пока действительно нет второго свободного номера, но как только появится такая возможность, их тут же расселят.       Менеджер извиняется с улыбкой, говоря что-то о времени выезда гостей, вечерней уборке и том, что ночевать им вместе уж точно не придется. И Минхо бы тоже улыбнутся в ответ и дал бы отмашку в духе «ничего страшного» если бы ситуация была не совсем такой, а внезапным соседом по комнате не стал его собственный босс и предмет воздыхания в одном лице.       В номере светло, приятно, а через окно пробиваются солнечные лучи, прорезая темные шторы и играя зайчиками бликов на оправе очков Джисона. — Сегодня в расписании ничего нет, верно? — Джисон присаживается в кресло и скрещивает ноги. Бежевое пальто покоится на его коленях. — Нет, — говорит Минхо из угла комнаты, в который он сам себя и загнал. — сегодня свободный день, все мероприятия начинаются завтра. — Сынмин ещё не прилетел, да? — редактор нервно сжимает и разжимает кулаки. Весь его образ сейчас пропитан долей нервозности, а ощущение общей неловкости ситуации опускается на них тяжелыми тучами. — Не прилетел. — Минхо все ещё стоит в углу комнаты, покачиваясь с пятки на носок и обратно. Вся ситуация кажется ему комичной до ужаса в своей безвыходности, и попытки Джисона, кажется, завязать разговор делают положение вещей только хуже. — Понятно. — он кивает, рассматривая стену напротив.       Минхо, честно говоря, знает тысячу и одно развлечение в Париже, знает, в какие рестораны можно сходить, но почему-то предложить что-либо в моменте ему кажется жуть каким неуместным. Он проходит в комнату, наконец, и присаживается на краешек кровати, бросая взгляды на Джисона время от времени. Тот достал свой ноутбук и что-то сосредоточенно тыкает, периодически сводя брови к переносице и поджимая губы время от времени. Телефон в руке Минхо кажется бесполезным, когда он заканчивает проверять все социальные сети и начинает бездумно пялиться в экран рабочего стола. Взгляд падает на Джисона как-то сам собой, и Минхо откровенно пялится добрых минут пять, прежде чем осознать.       Джисон красив, действительно красив, у него мягкие черты лица, превосходно уложенные волосы и аура какой-то идеальности, радиусом свыше десяти километров вокруг. Думая обо всем этом, Минхо и правда осознает, что варианта не словить неуместные чувства к кому-то вроде него представлено не было. Стоило только ледяному куполу дать слабину и показать хотя бы кусочек того тепла, что он в себе таит, и вот Ли Минхо успешно стал заложником, готовым сделать что угодно, лишь бы урвать крупицу теплого свечения. Он не сразу чувствует ответный взгляд из-за экрана монитора на себе. Джисон рассматривает его, чувствуя, что взгляд напротив держится на нём непозволительно долго. Кончики ушей краснеют, когда взгляды встречаются, и юноша вопросительно поднимает брови. — У меня что-то на лице? — Джисон откладывает ноутбук в сторону, потягиваясь. — Нет? — голос Минхо сам по себе приобретает вопросительную интонацию. — Тогда, почему, — урчание в животе прерывает неловкий вопрос, на который у Минхо уж точно не найдется приличного ответа. — почему бы нам не пообедать?       Джисон смотрит выжидающе из-под очков, а Минхо искренне обескуражен элегантностью предложения. Если подумать, то в этом вообще нет ничего такого. Просто рабочий ланч в рамках рабочей поездки между двумя работающими в одном месте людьми. Однако, бегающий по комнате взгляд Джисона, — будто тот сам не верит, что спросил это, — и стремительно краснеющее лицо Минхо отчетливо говорят о том, что у них как угодно, только не «просто». — Откуда Вы знаете Чана? — внезапно спрашивает Джисон, когда они уже держат путь в ресторан неподалеку из перечня списка тех, которые Минхо не против посетить ещё раз, а Джисону, кажется, вообще наплевать. — Мы почти не знакомы, — у Минхо пересыхает во рту от волнения, внезапно разговор кажется донельзя откровенным. — просто перекинулись парой слов на вечеринке.       Джисон кивает, кажется, удовлетворенный ответом, и стягивает солнцезащитные очки с головы. Минхо был прав в своих суждениях о том, что Хан Джисон удивительно хорошо смотрится в Париже. Его бежевое пальто слегка треплют порывы ветра, а в солнцезащитных очках, скрывающих пол-лица, отражаются здания одно за другим, переливаясь в солнечных лучах и пряча в своей тени плывущие силуэты их двоих. Минхо был истинным человеком Нью-Йорка, купался в его суматохе и кутался в тепле огромной толпы, которая вечно куда-то бежит. Находил красоту в простоте и совсем не вдавался в детали, видя шарм захудалых улиц Бруклина и закрывая глаза на крыс, дерущихся за кусок пиццы на станциях метро. Джисон из всего этого выбивался, Минхо замечал, как тот порой воротит нос на толпу около выхода из небоскреба или брезгливо отходит от мусорки, пока курит. Он, в противовес Минхо, был влюблен в детали, смотрел на ночные огни города круглыми глазами и замирал каждый раз, проезжая музей метрополитен. Париж был куда медленнее, куда элегантнее и куда легче здесь было уцепиться взглядом за что-то красивое. — Что думаете насчет вина? — Джисон не поднимает взгляд от меню. — А это не будет, — Минхо облизывает губы. — ну, немного непрофессионально с моей стороны? — он клонит голову набок в вопросе. — Минхо, — Джисон смеется. Заливисто и прикрывая рот рукой. — это скорее с моей стороны непрофессионально — предлагать своему ассистенту выпить средь бела дня, Вам не кажется? — Минхо лишь пожимает плечами и прячет улыбку. — Тем более, — он улыбается кончиками рта, а смешинки все ещё оседают морщинками вокруг глаз. — мы же Париже, а не пить в Париже сродни преступлению!       И Джисон такой открытый в моменте, сияет так ярко, что не поддаться ему кажется невозможным. Перед ним сейчас будто раскрывается другой человек, совсем не омраченный вечной необходимостью скалить зубы и плеваться ядом, дабы никто не смел претендовать на его роль. Хан Джисон сейчас был собой. — Ну, раз Вы так говорите, — у Минхо непроизвольная улыбка на все лицо. — но после этого Вы должны будете показать мне город, чтоб я мог ощутить французское очарование на полную. — Вы что, никогда не гуляли по Парижу? — удивляется Джисон, подзывая официанта. Он делает заказ и снова обращает все свое внимание к Минхо, когда им разливают вино по бокалам. — Не дальше лимузина, если честно, — Минхо отпивает глоток из стеклянного фужера и должен отдать должное, Совиньон Блан оседает на языке терпким послевкусием с такими непередаваемыми нотками свежести, что не предаться желанию пропустить ещё парочку бокалов не получается. — всегда хотелось, но мои приятели приезжали сюда отнюдь не за прогулками, а гулять одному было немного печально. — Вы с такой печалью в голосе предаетесь воспоминаниям, что мне даже хочется посочувствовать тому, что Вы жили своей идеальной жизнью сливок общества. — Джисон едко хмыкает, опустошая бокал. Учитывая пустой желудок и то, как плохо тот переносил алкоголь, язык его распускается весьма скоропостижно. — Могу представить, как мое нытье выглядит со стороны, — грустно улыбается Минхо. — золотой мальчик, получающий все, чего только душа пожелает, но не находящий в этом и капли утешения. — Значит, — Джисон отвлекается на официанта, принесшего им заказ. — я не ошибся. — В чем? — В том, — он внезапно становится до боли печальным. — что одиночество знакомо нам обоим мучительно хорошо.       В звоне их бокалов, когда они чокаются, даря друг другу грустные улыбки в молчании — слов гораздо больше, чем они когда-либо могли бы сказать.       На Париж легкой шелковой простыней, кутая улицы, дома и прохожих, опускаются сумерки. Смотря на сверкающую вдали Эйфелеву башню, Минхо ненароком вспоминает юность, которую он коротал на балконе с видом прямиком на неё. Отчаянно мечтающий вырваться, но так опасающийся, — пока что — падения навзничь. Джисон только и делает, что говорит. Говорит, говорит, говорит, и Минхо слушает, впитывает каждую фразу. Он делится воспоминаниями прошлого, показывает бар, в котором они с Феликсом напились, когда он впервые приехал в столицу моды, и даже находит переулок, в котором Чонина выворачивало пару лет назад от того, что тот перебрал шампанского.       Джисон окрашивает такой неизведанный для Минхо Париж сотней своих историй, посыпая чистыми эмоциями сверху, словно конфетти, и смотря на него, такого яркого, такого чистого и, кажется, совсем юного, картина мира Минхо окончательно разлетается вдребезги. Он влюбляется в то, что Хан Джисон так старательно прячет от всего мира, боясь не сберечь и не дай бог дать кому-то прикоснуться. Внутри него миллион ярких фрагментов витража, пропускающих сквозь себя солнечные лучи и окрашивающих мир в яркие оттенки. И, к удивлению Ли Минхо, ему добродушно раскрывают двери прямо к комнате, забитой самыми хрупкими кусочками стекла; более того, ему даже дают прикоснуться, и он только и может, что надеяться, что невзначай не оставит сколы. — В детстве Париж казался мне совсем другим, — Минхо пьяно хихикает. — спасибо, что показали мне его таким. — Для каждого Париж свой, знаете, — взгляд Джисона прожигает в Минхо дыру, кажется. — каждый находит в нём что-то особенное исключительно для самого себя, но несмотря на это, каждый безоговорочно влюбляется в этот город, — он придвигается ближе и вдруг кажется, что говорит он отнюдь не о Париже. — ведь не влюбиться невозможно. — И правда невозможно, — взгляд Минхо ненароком опускается на чужие губы и возвращается наверх, встречаясь с глазами. — Минхо, — Джисон устало кладет голову на его плечо. — Вы — мой Париж.       Минхо знает, что в романтических фильмах следует за подобным. Знает, что по классике жанра сейчас их взгляды встретятся, знает, что Джисон накроет его ладонь своей и переплетет пальцы в аккуратном жесте. Так Джисон и делает, не отрывая взгляда от чужих глаз, он ведет пальцами по чужому запястью, касается подушечками ладони и в завершение бережно и будто спрашивая разрешения переплетается пальцами до того нежно, что Минхо откровенно хочется запищать. — Вы мне нравитесь, Джисон, — срывается с языка Минхо раньше, чем тот успевает отдать себе в чем-либо отчет.       У Джисона теплые руки, он смотрит слегка затуманено, и от такого Джисона по телу проходится разряд тока. И Минхо хорош в самоконтроле, но в Минхо бутылка сухого вина, от чужого взгляда все немного плывет, а Париж будто накладывает на все события приторный фильтр с привкусом романтики. Поэтому Минхо подается вперёд, сокращая ничтожное расстояние между ними, и в момент, когда остаётся пара миллиметров до поцелуя — Джисон вскакивает с места, будто его ошпарили кипятком. Он бормочет что-то об алкоголе, об извинениях и о том, что ему очень жаль, а потом хватает пальто с кресла и хлопает дверью номера, сбегая.       В романтических мелодрамах, которые любит Минхо обычно, разумеется, не так. Вот только приторный фильтр с привкусом романтики и присыпкой из влюбленности разбивается на осколки так же быстро, как и встаёт перед глазами.