Глава III. Ритуал отсечения
16 августа 2023 г., 11:22
– Так, даже у самых серьёзных дел, – закончил полковник, – бывает забавная сторона. – И будем надеяться, – подхватил Брекенбери, – счастливый конец. © Р. Л. Стивенсон
Когда я, судорожно вздохнув, проснулась, рассвет только-только занимался. Пытаясь унять охватившую меня за секунду до пробуждения тревогу, я приподняла голову и, лёжа на животе, вскинула руку, ловя часы, едва не прилетевшие в лицо – в попытке точнее определить время я неосознанно применила левитацию. Поднеся их к глазам, я посмотрела на циферблат. 3:47. Дёрнувшись, я не сразу сообразила, что это часы Тадеуша. Вместе с осознанием пришёл встревоженный голос фамильяра: «Мне это не нравится, Эстер. Этот сон не к добру». «Но что он означает?» – чувствуя сухость во рту, спросила я, отлевитировав часы обратно на столик, где они лежали всё это время, заставленные фолиантами, и перевернулась на спину. Ответа на этот вопрос у нас не было, поэтому, уставившись в потолок, я прошептала в пустоту: – О чём ты пытаешься меня предупредить, Тадди? Остаток ночи прошёл без сновидений, а утром, едва закончилось первое занятие, я отправилась в кабинет ректора. Винсенза уже была там. За ночь её лицо посвежело, а щёки и вовсе стали пунцовыми, но совсем по другой причине: низко опустив голову, она сгорала со стыда под взглядом ректора, пригвоздившим её к месту получше заклятия контроля. Едва взглянув на поджавшую губы Санторо, оправившуюся после недавнего приступа, я и сама оробела, остановившись рядом с Винсензой под лучами солнечного света, проникающими в кабинет через большое арочное окно. – Доброе утро, профессор, –поздоровалась женщина и указала на стоящее рядом с её столом кресло. – Прошу, садитесь. Точно, мелькнуло у меня в голове, я ведь теперь не обязана стоять перед ректором навытяжку, как раньше. Однако с места не сдвинулась, ответив на последовавший за этим вопросительный взгляд: – Благодарю за предложение, ректор, но я постою. С Вашего позволения. Санторо коротко кивнула и перевела холодный взгляд обратно на Винсензу, наверняка вознёсшую уже не один десяток молитв. Я отошла к стоящему перед винтовой лестницей стеклянному шкафу и, просматривая корешки раритетных изданий, задумалась о том, что вынудило меня остаться рядом с Винсензой: старая привычка или появившееся с недавнего времени чувство ответственности? Но новое ли? Во время обучения я вот так же стояла напротив ректорского стола вместе с Тадеушем, когда мне не удавалось отговорить его от очередной авантюры, и ловила на себе неодобрительные взгляды преподавателей, считавших, что брату стоит отвечать за свои поступки самостоятельно. Добровольно участвуя во всех его затеях с детских лет, я уже не могла поступать иначе и продолжала брать часть его вины на себя, стоя с ним плечом к плечу и чувствуя его руку возле своей. Однако куда чаще мы оказывались именно в этом кабинете, где Тадеуш всякий раз принимался считать ромбики на паласе и сбивался, едва их число достигало трёхсот тридцати трёх. Вот и сейчас потупившаяся Винсенза, быть может, мысленно считала фигуры у себя под ногами, чтобы успокоиться, и сбилась со счёта, когда Санторо, покончив с формальностями, бесстрастным тоном продолжила начатый до моего прихода разговор: – Я не буду тратить время на обвинения. Вам несказанно повезло, что профессор Кроу оказалась поблизости. Своё наказание вы узнаете позже. Сейчас меня интересует только одно – как давно это продолжается. – Четыре дня, – кротко отозвалась Винсенза. Санторо терпеть не могла, когда провинившиеся студенты начинали мямлить. – И этого оказалось вполне достаточно, судя по вашему вчерашнему состоянию, – жёстко припечатала женщина. Глядя на защищённые стеклом фолианты, гримуары и трактаты древних авторов, я прикидывала, насколько призванный Винсензой инкуб стал сильнее и какую формулу лучше всего использовать для ритуала. На ум пришло только одно заклинание, и я позволила себе вмешаться в разговор: – Прошу прощения, ректор, но я подумала, что для отсечения мы могли бы использовать заклинание Пандаматейры. Поджав губы и прищурившись, Санторо задумалась. – Думаю, Вы правы, Эстер, – согласилась она и пристально посмотрела на меня. – И будет лучше, если ритуалом займётесь Вы. Подспудно я догадывалась, что так и будет: ритуал отсечения сенсорного метаморфа являлся одним из видов экзорцизма. От Очищения он отличался тем, что прововодящий его мог не опасаться ответных действий в свою сторону – инкубы и суккубы до последнего пытались воздействовать на свою жертву, а не на экзорциста. Ритуал был прост и сложен одновременно, поскольку приходилось иметь дело не столько с враждебно настроенной силой, как в случае с проклятиями, сколько с переменчивой человеческой натурой, с подавленными, запрятанными глубоко-глубоко внутри желаниями, которые метаморфы извлекали на свет. Принимая тот или иной образ, они вписывались в индивидуальное мировосприятие и мастерски играли сенсорными впечатлениями, поэтому успех ритуала во многом зависел от решительности человека. Который, даже осознавая пагубное влияние метаморфа, зачастую крайне неохотно разрывал установившуюся связь. Ещё одна сложность заключалась в том, что инкубы и суккубы, существа подземного мира, являлись такими же возлюбленными детьми Гекаты, как и все остальные, поэтому их изгнание, подобно слиянию с фамильяром, требовало её особого расположения и не было похоже на выверенные академические ритуалы. По сути, провести его мог любой ведающий, начиная с выпускного курса, но после нашумевшей истории с палаццо Санторо не желала привлекать неосведомлённых преподавателей, поэтому выбор был очевидным. – Да, разумеется, – ответила я, и Винсенза, кажется, испытала облегчение, но вновь напряглась, когда оказалось, что разговор на этом не заканчивается. – Но прежде чем Вы приступите, я спрошу ещё об одном, – обозначив намерение, Санторо помолчала, прежде чем закончить фразу. – Вопрос не от праздного любопытства. Винсенза, скажите: у вас есть партнёр? Я поняла, к чему она клонит. Инкубов, как известно, привлекает повышающееся во время физических контактов возбуждение, которое они стремятся усилить и продлить: оно способствует выбросу энергии, в которой они нуждаются. Если бы у Винсензы был постоянный сексуальный партнёр, то их взаимный обмен энергией оставил бы инкуба ни с чем и всё бы разрешилось само собой. Но она, покраснев ещё больше, лишь помотала головой. Стало быть, других вариантов избавления от инкуба, кроме ритуала, у нас нет, поэтому Санторо сухо произнесла, завершая разговор: – Тогда я вас больше не задерживаю. Когда мы вышли из кабинета в многолюдный коридор, первое, о чём я спросила у Винсензы, предусмотрительно наложив полог тишины и щит для отвода глаз, было: – Как ты себя чувствуешь? Не глядя на огибающих нас студентов и преподавателей, надеющихся урвать для себя оставшиеся до начала занятий минуты, Винсенза выдохнула так, словно всё это время боялась, что любой её выдох станет последним: – Лучше, чем могло бы быть. Ещё раз спасибо. Мимо нас в сопровождении нескольких студентов прошёл профессор Калисто, и мы невольно проводили его взглядами. Занятый разговором, он нас не заметил, на ходу разъясняя что-то следующим за ним по пятам ведающим. Один из них оказался присланным для прохождения практики французским студентом. Он явно пытался подобрать нужное слово, чтобы высказать какие-то соображения, и Джиованни с присущей ему тактичностью как бы к месту ввернул французский эквивалент. При этом с их лиц не сходило выражение предельной сосредоточенности и погружённости в обсуждение. Опомнившись, Винсенза тут же стушевалась и отвернулась, а я поймала себя на том, что не отказалась бы посетить хотя бы одно из занятий Калисто. В моё время курс алхимии являлся не самым популярным среди студентов, хотя алхимические опыты всегда выглядели завораживающе, а компетентность профессора Бронте никогда не ставилась под сомнение. С появлением Джиованни остающаяся без внимания дисциплина приобрела определённый шарм, а не требующие применения магии действия стали восприниматься как таинство – прежде всего потому, что профессор Калисто и сам во многом оставался таинственной фигурой. И хотя Винсенза сохраняла самообладание, от меня не укрылась её реакция на прошедшего мимо мужчину, поэтому следующим вопросом я попыталась незаметно прощупать почву: – А как ты... спала? Изобретательность инкубов не знала границ: то, что они не могли приблизиться к жертве, не мешало им изощряться над ней другими способами, вытягивая энергию по капле. Винсенза подтвердила мои догадки, неуверенно протянув: – Кажется, я что-то слышала сквозь сон... Как будто кто-то звал меня. Но проснулась только под утро. Значит, инкуб действительно оказался сильнее, чем она предполагала, раз заговор остановил его лишь на время, и он не успокоится, пока не добьётся своего: чем активнее человек сопротивляется, тем упорнее и агрессивнее становится инкуб. Сегодня мужской день и десятый – лунного календаря, поэтому откладывать проведение ритуала на более благоприятное время не придётся, о чём я и сообщила Винсензе: – Нам повезло – сегодня подходящий день для ритуала. Встретимся в малом зале для практики за час до... нет, лучше за два часа до полуночи. Весь ритуал занимал от силы минут двадцать, но на всякий случай я решила перестраховаться: велика вероятность, что ближе к полуночи инкуб снова заявит о себе. Винсенза покорно кивнула, и на этом мы расстались, возвращаясь к занятиям. Ритуал не требовал особой подготовки: всё необходимое – свечи, мел и пучок сухой полыни – всегда было у меня под рукой благодаря экспедициям по проклятым пустошам. Внутри неприятно кольнуло: из-за вступления в должность профессора я оказалась привязана к одному месту, из-за чего написание диссертации по природным проклятиям отложилось на неопределённый срок. В условленное время мы снова встретились неподалёку от профессорского крыла, рядом с которым располагался малый зал для практики. Подобных ему в Академии было достаточно для того, чтобы студенты могли без проблем отрабатывать заклинания, но этот негласно считался преподавательским из-за близости к покоям и использовался не так часто. Именно поэтому, должно быть, Тадеуш и выбрал его. Винсенза была заметно взволнована, и поводы для беспокойства у неё были: инкуб мог заявиться в любую минуту. Сейчас она была настроена решительно, но не было никаких гарантий, что её решимость не растает под напором метаморфа. – Всегда думала, что буду проводить ритуалы сама, а не участвовать в них в качестве пострадавшей, – с наигранной бодростью призналась девушка, когда мы вошли в зал и из предосторожности наложили все необходимые щиты, но я ничего не ответила, пытаясь избавиться от завладевшей сознанием мысли – в этом зале умер мой брат. Когда глаза привыкли к царившему здесь сумраку, я вручила девушке подаренную Джиованни лунницу. – Вот, надень, чтобы была на виду. – Какая прелесть! – вырвалось у неё, когда покачивающийся в воздухе оберег плавно опустился на подставленную ладонь, а выпущенная из моей руки серебряная цепочка упала следом. Раньше лунницы были у каждой ведьмы, являясь стандартными усилителями магии, но теперь их носили как украшения. Полюбовавшись на искусную работу, Винсенза послушно исполнила указание. Когда вобравшая лунную энергию подвеска легла ей на грудь, она коснулась её подушечками пальцев, словно набираясь смелости. Я же надеялась, что она, как и положено, отведёт внимание инкуба, чтобы ритуал прошёл без проблем. В объяснении порядка его проведения Винсенза не нуждалась, поэтому, заручившись поддержкой фамильяра, я приступила к делу, начав с главного – создания защитного круга. Когда я, опустившись на колени и упираясь ладонью в холодный пол, заканчивала выводить последний глиф отрицания, наблюдавшая за мной Винсенза, желая, видимо, разбавить установившуюся тишину, протянула: – Профессор, а правда, что Ваш брат... Мел в моей руке раскрошился, едва я замкнула кольцо, и она, запнувшись, благоразумно не стала завершать фразу. Смахнув крошки и отложив оставшийся кусочек в сторону, я поднялась на ноги и поместила в круги свечи, предупредив: – Как только подожгу полынь, начинай вспоминать все посещения инкуба. Третьекурсница послушно кивнула, и, взяв пучок полыни, я поднесла его к одной из свечей. Дождавшись, когда колеблющееся на конце фитиля пламя выровняется, я резко погасила занявшийся огонёк, пуская дым, и встала прямо напротив закрывшей глаза Винсензы. Выждав минуту и убедившись, что кроме нас в зале по-прежнему никого, я выставила руку с полынью вперёд: подразумевалось, что смешивающийся с лунным светом дым застит появляющемуся со спины инкубу глаза и он потеряет жертву из вида, а аромат горькой травы перебьёт запах Винсензы. Но пока носы морщили только мы. Фамильяр молчал, поэтому я, набрав в грудь побольше воздуха, на одном дыхании, чтобы инкуб не смог вмешаться, произнесла нужное заклинание: – Pandamatirae! Именем твоим, от которого божественность твоя ликует и которому ты не можешь не внять, отсекаю возлежащего сверху, чтобы он не отнимал свет, что ты несёшь людям. Ни одно дитя твоё не смеет тебя ослушаться, ибо ты тьма для света, солнце для года и земля для начала всякого произрастания! Claudendo. Замыкающую формулу я произнесла с трудом и, едва заключительное слово слетело с губ, забирая с собой остатки набранного в лёгкие воздуха, жадно вдохнула горький аромат полыни, чувствуя, как от дыма слезятся глаза. Ритуал завершился. Закашлявшись, Винсенза начала отгонять дым рукой, пока я, обходя её по кругу, стирала мел подошвой ботинок. Девушка медлила, не спеша выходить из круга, и мы обменялись настороженными взглядами. – Всё, вроде? – с нотками недоверия спросила она, переступая через стёртую меловую линию. Только убедившись, что мы действительно одни, девушка как будто разом сбросила с себя всё напряжение, одарив меня широкой улыбкой. – Да... – озадаченно подтвердила я, удивившись толике неуверенности в собственном голосе, но тут же мысленно встряхнулась и повторила уже твёрже. – Да, на этом всё. Из-за навалившихся после смерти Тадеуша событий я стала слишком подозрительной и везде искала подвох. Ритуалы отсечения сенсорных метаморфов почти всегда проходили успешно и срывались только по вине тех, кто не мог найти в себе силы противостоять метаморфам до конца. Если инкуб не вмешался в ритуал на подготовительной стадии, после его проведения он уже точно не появится. За полтора часа до полуночи мы уже стояли на выходе из зала. И если мне было достаточно всего пары шагов, чтобы добраться до своей комнаты, то Винсензе предстояло проделать куда больший путь. В эту пору вероятность встретиться с кем-либо из припозднившихся преподавателей или других сотрудников Академии была мала, но, опасаясь досадных столкновений и неудобных расспросов, я решила проводить её до дормитория. Освободившаяся от изнурительной связи Винсенза беспечно согласилась, и путь до нужного крыла мы проделали в тишине, оставляя за собой шлейф горькой полыни, которую третьекурсница забрала с собой, чтобы окончательно восстановить энергетический баланс. Когда мы остановились возле дверей её комнаты, Винсенза сняла с себя лунницу и вложила в мою ладонь, с чувством пожелав: – Доброй ночи, профессор Кроу! – И тебе, Винсенза. Вернувшись в свою комнату, я тут же сменила пропахшую полынью форму на камизу, но по-прежнему чувствовала её запах. Направляясь к окну, чтобы открыть его и проветрить комнату, я кинула лунницу на постель и со вздохом облегчения помассировала кожу головы. Распахнув створки, я легла животом на сундук и, подтянувшись, свесила руки из окна, вдыхая ночной воздух и чувствуя невообразимую лёгкость. С высоты академической башни, от которой неизменно захватывало дух, раскинувшаяся внизу Венеция казалась другим измерением. Куда проще было дотянуться до мерцающих звёзд на небе, но взгляд то и дело возвращался вниз, туда, где в рассеянном лунном свете блестела вода каналов и покачивались пришвартованные на ночь изящные гондолы, скрывающиеся в тумане. Представшая передо мной в свете уходящего солнца Венеция, показавшаяся чужой в день моего возвращения, теперь стала чуть ближе. Я по-прежнему горячо любила недосягаемую для простых людей Академию, просматривавшуюся из любой точки города наравне с незыблемой колокольней собора Святого Марка, куда на заре, в жаркий полдень и на закате стекались толпы верующих. Но после похорон Тадеуша и вступления в должность я нередко чувствовала себя томящейся в башне принцессой, за которой следит бдительный дракон. Только вот освобождать меня никто не собирался, и тогда очарование ночной Венеции не способны были нарушить ни долетающие с пристани редкие выкрики запоздалых гуляк, возвращающихся из кабаков, ни окрики патрулирующих улицы карабинеров. Слишком многое связывало меня с этим городом. Если приглядеться, можно увидеть и палаццо Контарини, и жёлтый дом с мезонином на Руга Веккия, и оплетённое плющом поместье с примыкающим к нему каналом, на воды которого с наступлением ночи падает золотистый свет из узких окон... Опираясь на локти, я соскользнула назад и, ступив на пол, уже начала было выпрямляться, когда в голове внезапно раздался истошный вопль фамильяра: «ЭСТЕР, СЗАДИ!!!» Я вскинула руки для плетения защитного заклинания, но завершить его не успела – кто-то нежно обхватил меня сзади. Его левая рука легла поперёк живота, а правая – на горло. Когда я открыла рот, чтобы выпалить хотя бы слова заклятия, она переместилась выше, зажимая его. Как только губ коснулась обтянутая тонкой перчаткой широкая ладонь, сердце внезапно оборвалось. Вскинув свободную руку за голову, я судорожно нащупала сначала оплечье из жёстких перьев, а ещё выше – оголённый участок шеи, и застыла, когда пальцы коснулись прохладной, словно высеченной из камня маски. За моей спиной, крепко прижимая меня к себе, стоял Ворон. Наклонив голову, он вкрадчиво произнёс: – Кажется, пришла пора обратить на тебя внимание?
