По одному билету

Здесь всё какое-то ртутное: тяжёлое, но текучее, изменчивое, серебристое на чёрном. Набегает волнами трава под дыханием ветра, но я его не чувствую. Плещутся волны, но я их не слышу. А ещё мне не холодно нигде, кроме области сердца. Там будто бы ледышку приложили. Я опускаю руку в карман, играю монетками. Они, наверное, тоже серебристые. Я мог бы достать их и убедиться в этом лично, но смысл? Здесь серебристое всё. Меня осторожно дёргают за рукав. Я оборачиваюсь. — Вы последний? Мальчик. Обыкновенный, не ртутный. Человеческий детёныш лет, наверное, одиннадцати. Торчащие во все стороны светлые волосы, скромная россыпь веснушек на носу и немножко на скулах, серые глаза, глуховатый голос. — Я теперь уже первый. Мальчик смущённо улыбается — хорошая такая улыбка левым краешком рта. — Долго ждёте? — Не знаю. Мальчик понимающе кивает и засовывает руки в карманы. Наверное, тоже поигрывает монетками. — Как тебя зовут? Он смущённо пожимает плечами. — По-моему, Рома. Ты похож на Рому. — Ладно, — легко соглашается он. — А вас как зовут? Я не знаю, но признаваться в этом не хочу. В памяти почему-то всплывает фильм, полный такой же абсурдной невозмутимости, как вся эта ситуация, и я говорю: — Дядя Вова. — Прямо дядя? — Ну, не тётя же. Мальчик — Рома, пусть будет Рома — снова улыбается. Из мёртвой ртутной тишины вдруг проклёвывается всплеск. И снова, ближе. — Это за нами. — Да. Я кладу Роме руку на плечо, подталкиваю легонько вперёд: — Не бойся. Всё страшное уже позади. Он кивает. Из темноты на серебро выплывает лодка. Она точно такая, как я себе представлял: чёрная, но не цветом, а скорее тяжестью. Она будто бы поглощает скудный свет. На самом деле она, наверное, обыкновенного серого цвета, как любая старая рыбацкая лодка, просто увидеть этого нельзя, она всё время в тени. И Перевозчик — унылая равнодушная фигура. Я так себе и представлял. — Не бойся, Рома. Перевозчик протягивает сухую пергаментную руку: — Плата за проезд. Рома шарит по карманам. И снова шарит. И ещё. И наконец шепчет: — У меня нет. Ему не положили на глаза монеток. Как же он теперь? — Вот, возьми. Я вынимаю свои монетки. Они серебристые, я так и думал. Не понять, орлом или решкой лежат, странные узоры, вязь непонятных букв. Рома робко берёт одну. — Проезд в один конец стоит две монеты, — строго говорит Перевозчик. Рома кладёт монетку обратно. — Бери обе. — А как же вы, дядя Вова? Я поворачиваюсь к Перевозчику: — Можно мы как-то по одному билету? Перевозчик молча протягивает ладонь, и я роняю в неё монетки. Они ударяются друг о друга, но не звенят. Перевозчик подаёт руку сначала Роме, потом мне. Рука не тёплая, но и не холодная, она никакая. Уключины размеренно скрипят, вода журчит, стекая с вёсел. Лодка скользит по тяжёлой воде и тычется носом в столбик причала. — Так быстро, — удивлённо говорит Рома. Перевозчик выхватывает из темноты мокрую, покрытую водорослями верёвку. — Выходите, я подожду. — Мы ещё не приплыли? — спрашиваю я. — Выходите, я подожду. Мы ступаем на вытертые серые доски. — Куда нам? Перевозчик молча указывает в темноту. Я беру Рому за руку, и мы идём. Из темноты рвутся стоны и крики. — Нас привезли в ад, дядя Вова? — шепчет Рома. — Это чистилище, — низким, гудящим голосом говорит темнота. Нет, не темнота. Высокий человек в чёрном. Человек ли? — Пойдёмте. Мы идём по скалистому лабиринту. Время от времени натыкаемся на группки людей с отрешёнными лицами. — Они здесь навсегда, — говорит человек в чёрном. — Почему? — шепчет Рома. — Их выбор. Я уж точно не выберу это. Стоны и крики крепчают. Мы подходим к большому камню. К нему прикован за руки и за ноги мужчина — обычный такой дядечка, слегка обрюзгший, слегка лысоватый, неказистый. Наверное, был офисным работником. Сейчас дядечка стоит на четвереньках, вжимаясь животом в камень, и орёт. Фигуры в чёрном, похожие на нашего провожатого как родные братья, раздвигают дядечкины дряблые ягодицы и загоняют меж них раскалённый докрасна жезл, увенчанный шишечкой. Я заслоняю Рому собой и закрываю глаза. Дядечка верещит. — Педофил, — объясняет наш провожатый. — Писал порнографические рассказы. — Это искусство! — кричит дядечка. — Я без дурного умысла! — Если бы у него не было дурного умысла, жезл не причинил бы ему боли, — говорит провожатый. Мы идём дальше. В одном закутке порют кнутом женщину, которая, как нам объясняют, била своих детей. В другом секут розгами начальника-самодура. Я начинаю подозревать, что невольно обманул Рому. Страшное ещё не позади. При нас отвязывают какого-то несчастного, и провожатый комментирует: — Очистился. — Послушайте, — говорю я, — возможно, это ошибка. — Ты думаешь, ты не грешен? — спрашивает провожатый. — Я не помню, — честно говорю я. — Я ничего про себя не помню. Но Рома… — Мы пришли, — говорит провожатый. Два камня. На одном сидит фигура в чёрном, на другом лежит плеть. — Выбирай, — говорит провожатый. Я выбираю плеть, чтобы она не досталась Роме. Хотя это всё, наверное, какая-то ошибка. — Ложись и вспоминай, — говорит провожатый. — Не бойтесь, дядя Вова, — говорит Рома. Я подхожу к камню и раздеваюсь. И подаю плеть провожатому. И ложусь на живот. Камень не холодный и не горячий, он массивный и надёжный. Удобный даже. — Вспоминай. Плеть обжигает ягодицы, и я весь сжимаюсь. И вспоминаю. По мелочам. Парковка в неположенном месте, мелкие махинации с налогами, ссоры с женой. И не по мелочам. Измена, развод, попытки забрать квартиру. Какой же скучной и унылой скотиной я был… — Я осознал! — кричу я. — Я больше не буду! Плеть кусает и жжёт. Я вспоминаю глаза жены, но не её имя. А я хочу вспомнить имя, хочу, чтобы извиниться, хочу, хочу… Боль угасает. Жену зовут Алла. Она давно счастлива в новом браке. И хорошо. Вспоминаю розовый «фордик» на обочине. Вспоминаю, как включил аварийку и вышел посмотреть, чем могу помочь. Вспоминаю, как наклонился к пробитому колесу. Вспоминаю вскрик. Забыл, что аварийка не работает. Не подумал, что одет в чёрное. Вот так нелепо я умер, получается. — Послушайте… — Еле дышу, прижимаюсь к камню. — У меня кот. Барсик. В квартире… Один. Можно как-то передать, попросить, чтобы Алла… — Вставай. Я встаю, не могу не встать. Одеваюсь. Человек в чёрном манит Рому к себе, не вставая с камня. — Не трогайте его, — прошу я. — Так надо, дядя Вова, — говорит Рома. — Я вспомнил. — Да за что вы его? — спрашиваю я. Провожатый молчит. — За то, как я умер, — говорит Рома. Он безропотно укладывается на покрытые чёрным балахоном колени и терпит, пока пергаментная рука его заголяет и шлёпает. — Разве за это надо бить? Разве смерть — не достаточное наказание? Я в отчаянии хватаю провожатого за руку и вижу, как Рома несётся по проезжей части на электросамокате, радостно хохоча. Я отшатываюсь, но всё равно успеваю увидеть то, что от него осталось после встречи с троллейбусом. Рома уже не терпит, он ёрзает и кричит, и бледная рука раз за разом прикладывается к его пунцовой коже. — Хватит, — прошу я, — давайте я за него расплачусь! — Ты и так оплатил его проезд, — говорит провожатый, и я слышу в его голосе улыбку. Рома хрипит и плачет. Я начинаю подозревать, что плеть намного милосерднее этой неживой руки. И тут всё прекращается, между бледной ладонью и пунцовым задом будто вырастает невидимая стена. — Очистился, — говорит провожатый. Он аккуратно ставит Рому на ноги и ведёт нас вроде бы вперёд, но в конце концов мы выходим к причалу. — Ну, теперь-то в рай, — бодро говорю я и морщусь от боли, когда жёсткая скамья соприкасается со следами плети. — До рая две монеты за одного, — равнодушно говорит Перевозчик. — В ад после чистилища не положено, — говорю я. Перевозчик молчит. Плещется вода в уключинах. Лодку кружит. — Дядя Вова, — шепчет Рома. Я хочу сказать ему, что всё образуется, а ещё — что мы, кажется, плывём обратно. Я не успеваю. Свет заливает лодку — она жёлтая, представляете? — Как солнышко, — шепчу я и глупо улыбаюсь. Всё тело болит, в поле зрения лезут какие-то трубки и шланги. Я с трудом поворачиваю голову, чтобы увидеть Рому. Он должен быть тут, должен. Мы ведь по одному билету.