mermaid

      — Когда тебе исполнится сто двадцать полных Лун, ты сможешь обращаться в человека, — часто говорила мать, перехватывая непослушные кудри своей дочери упругими водорослями. Ей нравился этот цвет — такого же цвета вода, когда лучи закатного Солнца дрейфуют на поверхности воды, окрашивая всё вокруг яркими, такими живыми красками. И в такие моменты солёная, грубая вода ледяных земель становилась теплее, мягче и приятнее. Русалкам не дано нежится под лучами дневного светила — они дети Луны, Океана и Снега. Они сотканы из темных цветов подземных пещер, инея и кристаллов. Они — дети глубин и тайн, а не поверхности и бытия. Последнее — удел людей, которым также не будет жизни под сиянием Луны и в холоде озона.       Каждому — своё, и только глупец оспорит это. Кристиана не глупая, но ей хочется стать человеком. С каждым днём всё больше и сильнее это желание, и противиться ему практически невозможно. Она знает, что сможет стать девушкой, только бы желания и смелости ей побольше. Да и смысла — тоже.       На русалках навечно послано проклятие. Одна из них давно, когда люди ещё не ведали о Луне, Звёздах и Солнце, утопила одного человека, заманив своей красотой и чарующим голосом. Русалка уподобилась сирене, за что и была наказана. Мать погибшего юноши промышляла колдовством, и гнев её был настолько велик, что проклят был весь род русалок. Как только один-единственный луч Солнца коснется их, они навеки потеряют своё истинное обличье и станут обычными людьми. И для них, которые совсем не имели представления о жизни людей, которые любили воду и снег больше всего на свете, это проклятие было поистине пугающим. Многие русалки гибли от холода вод и айсбергов, отчаивались и плавали на самой поверхности, не выплывая, в надежде уцепить хотя бы один крошечный луч Солнца и тепла. И дорого платили за такую безрассудность — становились людьми, не умеющими плавать, и тут же тонули, засыпали вечным, проклятым сном.       Но была и обратная сторона — морская ведьма не захотела отдавать своих детей на самосуд людей, и смягчила проклятие, насланное на русалок. Как только им исполнится сто двадцать полных Лун, они смогут на ночь, пока светит Луна на небе, обращаться в людей и узнавать о человеческом мире — чтобы в случае неосторожности русалки имели хотя бы какое-то представление об их жизни, чтобы не умереть.       Это рассказывала ей мать, заплетая волосы и касаясь пальцами ушей и шеи — в этих местах приятно теплилась забота родительницы. Кристиана, любившая тайны и истории, впитывала всё это с нездоровой жаждой, и каждый раз упрашивала мать рассказать ей всё и сразу. Старшая русалка не могла поведать что-то стоящее и значительное — её знания ограничивались лишь кораблями, рыбаками и недружелюбными людьми на берегу, которые отказывались разговаривать с незнакомкой. Но по жарким просьбам дочери Кристина часто всплывала по ночам и пыталась узнавать что-то новое, чтобы удовлетворить интерес дочери Кристианы. Ей это удавалось, хоть и ненадолго. Дочь буквально горела желанием и страстью к новому, и в какой-то момент Кристина испугалась: у дочери была нездоровая тяга к людям, словно она жаждала стать одной из них. А это было не проблемой — настоящим ужасом для любящей матери и достойной дочери своих родителей — Луны, Снега и Океана.       Однажды Кристина, вновь по жаркой просьбе дочери обратившаяся в человека, не вернулась — так Кристиана потеряла мать. Она ждала её несколько лет кряду, считая Луны и грустно мурлыкая песню, которую мать услышала наверху и пропела ей в качестве подарка на её полных сто восемь Лун.       Пришлось быть и жить одной — но когда пришло время, сто двадцатая полная Луна и возможность обращаться человеком, Кристиана уплыла как можно далеко от берега. Она боялась, что исчезнет также, как и её мать. Тихо, бесследно, навеки лишившись океана и его жизни.       Но долго противиться она не была в силах — что-то внутри безудержно тянуло её наверх, на поверхность, увидеть собственными глазами людские дома, их жизнь и смысл. Коснуться ступнями земли, научится ходить, как они, рассекая не воду, а воздух. Почувствовать, как кудри развиваются не в тяжёлой солёной воде, а на ветру. Увидеть своё отражение не в обломке ракушки или дрейфующей поверхности, а в том, что мать называла «зеркалом». Кристиана хотела — и однажды, собрав всю свою смелость и глупость в кулак, выплыла на берег в полном неведении, как же её длинный, мощный, изумрудно-нефритовый хвост должен стать человеческими ногами. И в момент, когда её тело коснулось серебристого песка, произошло настоящее чудо — внутри поднялась жаркая волна, стремительно лизнула грудь и поплыла вниз тёплым цунами, опалила хвост и через мгновение чешуя сползла, оголяя человеческие ноги — будто они всегда были у неё, скрытые за жёстким панцирем морских обитателей. И на теле мокрой тряпкой повисло что-то белое и длинное — мать говорила, что это так называемое «платье». Человеческая одежда, которая прикрывает всё тело. На вопрос, зачем им такая морока, Кристина пожала плечами и ответила, что платье — признак приличия и красоты. А быть красивой Кристиана жаждала всегда, поэтому великодушно оставила на себе неприятную на ощупь тряпку, похожую на водоросль белого цвета.       Тогда она ничего не знала о мире, хотя ей было уже сто восемьдесят полных Лун с излишком — настоящий позор, что она так долго не осмеливалась выходить на сушу. Знала бы она других русалок, выходила бы с ними — но они с матерью всегда были и жили одни, в своей пещере, украшенной морскими звёздами, кораллами и цветными камнями.       Но сейчас Кристиана знала многое. Умела ходить, разговаривать и улыбаться. И всё благодаря Риндо, которого она встретила в день звездопада. Ни один человек до него не желал с ней разговаривать — все кривились, видя незнакомку с красными кудрями, отгоняли или просто игнорировали, равнодушно проходя мимо. Но Риндо не просто не прошёл — он подошёл и сел рядом, плечом к плечу. И с тех пор он стал для неё смыслом и желанием. Потому что дал ей то, чего она так долго хотела. Кристиана называла это заботой, как ей говорила мать, но не знала, что это любовь. Но она знала, что такое благодарность, и от всего своего сердца была признательна и благодарна парню с глазами, в которых уместился бы целый океан.       Но сказать кто она на самом деле, смелости не хватает. Кристиана до липкого страха и ужаса боится, что правда отгонит его и он исчезнет, как исчезла её мать. Она не раз слышала, как люди, гуляющие по одиноким улицам, тычут в неё пальцем и называют «морской нечистью». Она не знала смысла этих слов, но ненависть, злоба и отвращение, звучащие в голосе и видные в свирепых глазах, давали понять это с ясностью. Люди — не рыбы. Они бывают злыми, жестокими, алчными и беспощадными. Страх крохотным комочком засел в наивном сердце, царапая изнанку диафрагмы и мешая думать трезво. Кристиана боялась больше Солнца того, что может увидеть в глазах Риндо такую же ненависть и презрение, стоит ей явить свой настоящий облик. Признается — и риск быть отвергнутой будет велик.       Риск слишком велик — поэтому она скрывает свою жизнь и прошлое от него. Игра не стоит свеч, поэтому Кристиана уплывает, а её тёплые солёные слёзы смешиваются с солёной водой холодного океана ***       — Где ты был?       Голос старшего Хайтани удивительно спокоен — Риндо знает, что это признак бешенства и ярости. И знает, что не даром говорят бояться тех, кто в гневе молчит, а не кричит. Потому что от таких, как Ран, можно ожидать чего угодно и даже хуже. Младший прекрасно осознавал свою вину перед Раном. Они приехали сюда, к океану, чтобы именно Риндо хорошо дышалось, чтобы именно он мог поправить своё слабое здоровье, набрать нужный вес и наконец прийти в себя после очередного периода безвылазной сиделки в Токио. Этот город душил Риндо, высасывал из него жизнь. Этот город стоял на костях и жизнях людей, строился на их страданиях и страхах, обгладывал до сердца — и немногие люди могли противиться этому свойству. Риндо не был одним из них, зато Ран был. Они разительно отличаются друг от друга, как Аомори отличается от Токио. Сплошной контраст чувств, характеров, мышления и способности жить. Риндо бы поселиться здесь до конца своих дней в домике у океана и вдыхать бесконечно запах соли и лунного снега. Лучше быть и не может, только вот Ран не может без Риндо, как Риндо не может без Рана. Срослись-спаялись, стали единым целым, не дополняя, а поддерживая друг друга.       Это не зависимость, это нужда, это потребность в друг друге точно такая же для них, как для другого человека — сон. И именно поэтому младший знает, что так просто Ран это не оставит.       Он звонил ему двадцать раз — цифры по-настоящему пугающие, ведь ушёл Риндо где-то в десять и пришёл под утро с первыми лучами рассвета. И, судя по лицу Рана, он не спал. Ждал его — Риндо, — чтобы поговорить.       — Ну и? — черты лица Рана заостряются, он смотрит голодным волком и ждёт объяснений. — Где ты был, Риндо?       — На пляже возле скалы, — младший прямо в сланцах шлепает по коридору и входит в кухню, кидая взгляд в огромное окно на всю стену. Океан клубился пеной, дымом и блестками звёзд на ободку — чёрно-серый, пасмурный, не смотря на кусочек тусклого Солнца, выглядывающего из-за облаков и горизонта. Она всегда уходит с рассветом. Наверное, не любит Солнце. А, может, её ждут там днём и ночами она тайком уплывает из своей спальни на встречу с ним.       Да, видимо, он реально романтик, как говорит ему Ран.       — Ты был на пляже возле скалы, Риндо, — говорит он, облокотившись об косяк и смотрит пронзительно прямо на него. — И почему я узнаю об этом только сейчас? Твой телефон не был выключен.       — Я был занят.       — Чем? Просто скажи что-нибудь, что не будет делать из меня кретина, а из тебя — тупую гуляющую шлюху. Скажи, так сложно ответить на звонок? Я просто хотел знать, где ты. Я, сука, не нанимался в няни, Рин, — теперь стало понятно, что Ран не злился, а просто испугался за него. И правда, — колет Риндо запоздало совесть, — нужно было ответить. — Я здесь только ради тебя, но это не означает, что я буду терпеть твои заскоки и подтирать слюни.       — У меня беззвучка, — младший виновато кладёт телефон на стол. — Я не слышал твои звонки. Встречался с девушкой.       — С девушкой? — бровь Рана недоверчиво гнется. Не верит. — От тебя не пахнет девушкой.       — Я не спал с ней, а только встречался, — минералка такая же солёная, как бушующая стихия — неприятно горло сдавливает от горечи. — Я же не ты.       Старший одобрительно хмыкает и садится на высокий стул, подпирая тонкой лицо рукой и следит за тем, как Риндо готовит бутерброд для него и коктейль для себя. Ран ненавидит кефир и ягоды, которые ест младший брат, его откровенно тянет блевать, когда комнату наполняет запах молочной кислоты, перебивая даже соленый бриз. До хпопьев ржавых в горле ненавидит. Но ничего не говорит — поспешно пьёт его отвратительную минералку, которая на вкус едва ли лучше глотка океанской воды.       — Ну, и какая она? Та девушка лучше меня, раз ты променял её на меня.       — Ты преувеличиваешь, Ран, — вздыхает Риндо, но всё равно улыбается. — Она очень красивая. Похожа на Ариэль.       — Поэтому ты спрашивал про русалок? — ехидно улыбается старший, щуря глаза.       — Допустим. Просто она никогда не...       И он осекается — зря, потому что теперь Ран ни за что не успокоится.       — Никогда — что?       — Не говорит о себе. Ни о своей семье, месте жительства. Она ничего не знает о жизни людей, — перечисляет Риндо взволнованно, но сталкивается с железобетонным скепсисом Рана. — Я никогда не видел, в какую сторону она уходит и откуда приходит. Она как будто существует только ночью. Приходит только тогда, когда нет Солнца и уходит, когда оно встаёт. Это странно, Ран. Очень странно.       — Она замужем, — невозмутимо отвечает тот. — И сбегает по ночам от мужа, но потом возвращается. Или у неё строгая семья. Или уже есть парень. Или просто хочет поиграть в загадку. Всё, что угодно. На свете чего только не бывает. Я не удивлюсь, если она сосёт наркоманам за дозу и таскает закладки.       — Ран, — вздыхает Риндо обречённо, протирая лоб ладонью. — Ты неисправимый идиот. Даже разговаривать с тобой не хочу.       — Это ты идиот, если влюбился в бродяжку и думаешь, что она русалка, — невозмутимо отвечает старший брат и встаёт из-за стола, показывая этим, что разговор окончен. — Верь во что хочешь, трахайся с кем хочешь, встречайся и читай сказки, — он характерно смотрит на толстую книгу, лежащую на тумбочке в прихожей, — кому хочешь, мне поебать. Но ты должен говорить мне, где ты и с кем ты, чтобы в случае чего я знал, где тебя найти. Это называется «ради твоей же безопасности, Риндо», а не «любовь». Не путай эти две вещи. Я не верю в сказки как ты. Но я верю в желание иметь близкого человека рядом, чтобы совсем не сдохнуть от одиночества. Не дай мне разочароваться в тебе, Рин. Спокойной ночи.       Он уходит — обезумевший циник, преданный любимым человеком, потерявший веру в людей и жизнь. Ран верит самому себе, а Риндо верит в то, что не станет таким же, как старший брат, который слишком рано повзрослел.       Кристиана либо не даст стать ему таким, либо же сделает его таким собственными руками.