Не/настоящие

Не удаляйся от меня, ибо скорбь близка, а помощника нет.* __________________________ Что ж, жизнь продолжается - с её трудами, тяготами и радостями. День понемногу прибывает, и иногда жизнь становится почти хороша. В свой срок появляются на свет новые поросята - острозубые, шумные, чёрные и пегие, так что в свином хлеву теперь по колено визгу. Самочек удалось существенно больше, чем в прошлый раз, и отец решает оставить их на откорм, не продавать молочными: пусть мяса и сала с них бывает поменьше, чем с боровов, но из-за лучшего вкуса некоторые покупатели готовы заплатить дороже - так говорит отец. Когда-то давно Нэйта удивляла эта способность - глядя на крошечных ещё поросят, копошащихся под боком у мамки, сразу видеть будущие здоровенные разделанные туши и подсчитывать возможную выгоду, но ведь ничего странного в этом нет, а свиньи растут быстро. Пол в холодное время часто простужается, пропускает школу. Мама, привыкшая при неговорящих двойняшках будто бы думать вслух, однажды вечером говорит с сожалением, что Пола могут оставить на будущий год всё в том же классе, и добавляет: - Вот Питер всегда хорошо учился. - Да какая разница, - тихо отзывается Питер и тут же умолкает, совсем по-отцовски сжав губы в тонкую линию. Мама нынче пытается обучить двойняшек вязанию; со спицами у них сперва что-то совсем не задалось, но с крючком дело идёт лучше. Кора и Ника явно не прочь освоить такое полезное женское дело, хотя пока петли у них выходят неровные, то перетянутые туговато, то наоборот расхлябанные. Впрочем, распускать собственное корявое вязанье им, по-видимому, даже нравится. На слова Питера никто не обращает внимания. Нэйт думает, что старший брат прав: легко ли ему давались хорошие отметки или трудно - разницы действительно никакой; оставят ли Пола на второй год или нет - это никак не отразится на их честной жизни и труде здесь, на ферме. Почему же тогда школа вроде бы так важна? Нэйт не находит ответа. И в поле, и при свиньях, и даже в доме ничего не менялось от того, что кто-то из Настоящих детей получал хорошие или плохие отметки, хотя Нэйт крепко помнит, как Линда когда-то переживала перед какими-то экзаменами, потому что знала: в случае провала не миновать ей строгого домашнего наказания. Но всё-таки для чего-то Настоящим детям нужно это школьное учение? И сам Нэйт разве о нём не мечтал?.. *** Да, Питер, помалу взрослея, становится суровей и строже, и наверное в этом нет ничего удивительного, ведь он так похож на отца, и как Настоящий сын, растёт мужчиной, по отцову подобию. Но ещё - Нэйт не может не замечать - Питер время от времени делается действительно злобным. Всем другим детям ничего не стоит вывести его из себя, особенно если родителей нет поблизости. У Ники и Коры, по крайней мере, хватает ума и проворства держаться от Пита подальше, не попадаться под затрещину сгоряча, а до его злых слов двойняшкам нет никакого дела. Иной раз Нэйту даже кажется, будто сёстры по-своему потешаются над Питером от души. Вот за чисткой закутов в хлеву - Кора и Ника как раз пожаловали проведать Купчиху с её семейством - Питер смотрит на Ненастоящих сестёр и брата и вдруг выговаривает, скривив рот: - Да вы трое и сами свиньи. Свиные уши. - скользит взглядом по лицу Нэйта, - Свиные зубы. Вы, уроды... а мне тут с вами гнить. Нэйту неприятно и жутко слышать эти слова, злобные, колючие. Особенно что касается зубов - острые нижние клыки Нэйта и впрямь делаются всё Страшнее и их кончики уже начали торчать меж губ: это было бы не так уж неудобно, если бы Нэйт не старался их прятать, но при мысли о том, что вот-вот уже придёт пора рвать эти зубы прочь, ему всякий раз делается как-то нехорошо. Зато Ника и Кора ничуть не смущаются: придавив пальцами, делают из своих носов пятачки и хрюкают, весело поглядывая на Питера с безопасного расстояния, а потом убегают прочь, не дожидаясь, пока Пит решит, следует ли ему как старшему наказать их за кривляния. Тот морщится и замолкает надолго. Только когда они с Нэйтом уже обновляют ржаную солому на полу последнего закута, Питер заговаривает снова. Скорее даже он думает вслух, как мама, а не то чтобы ему припало такое уж желание поговорить с Нэйтом. - Дедушка Хоуп... он весь мир повидал, на торговом судне. Нэйт смутно помнит рассказы отца о дедушке: тот ведь пропал много лет тому назад. Море - совсем не то, что земля. Морю доверять не следует ни в коем случае. Оно губит людей и порождает жутких существ, это море. Нэйт даже подозревает, что не шляйся дед по морям, так и бабушку Хоуп не одолело бы её смертельное уныние, и она не погубила бы себя, поддавшись уловкам Нечистого. Нэйт молча ворошит солому вилами, не собираясь ничего говорить. - Я думаю, дед может быть жив. Может, он просто свалил. Туда, где ему было лучше. - произносит Питер. Нэйт ждёт, чтобы он сказал ещё что-нибудь, например "гореть ему в аду" или даже "ну и правильно сделал" - что-то в тоне Питера делает оба продолжения равно возможными. Но больше тот ничего не говорит. И то хорошо, что насчёт зубов не цепляется. *** В этом году, едва пошли сырые оттепели, у мамы снова начинается бывалый её "цветочный зуд". Вопреки неприятному названию, это большая радость: прошлой весной она, исполняя разные домашние необходимости, совсем не занималась цветами, а теперь "цветочный зуд" свидетельствует, что снова всё ещё может быть хорошо. Откуда-то из самых дальних кухонных ящиков являются конвертики из серой и коричневой бумаги, подписанные бисерным маминым почерком. В конвертиках хранятся семена, которые могут стать цветами. Являются и невзрачные луковки, тоже цветочные. Мама рассказывает Нике и Коре, где какие цветы нужно будет посадить весной и как за ними ухаживать, и как красиво всё устроится, когда придёт время. Когда-то прежде, пока Берт и Линда ещё жили здесь, отец иногда говаривал, что эти садовые цветочки - одна блажь, но теперь Нэйт такого не слышит. Может статься, отец на свой лад тоже радуется возвращающемуся порядку. *** С приходом весны из-за высокого забора снова иногда слышны голоса проклятых соседей, доносящиеся даже сквозь ровный гул тракторного мотора - голоса низкие и повыше, и звучат они издевательски обычно. Простая перекличка работающих в поле, не какое-нибудь там звериное рычание, не мерзкий визг, не чёрные песнопения волшбы. Иногда чуткий слух Нэйта различает что-то похожее на незнакомую ругань, но чаще - дружный смех. В этом году тракторных моторов слышно два, а не один. И оба звучат ровно, будто новые - совсем не то, что надсадный рокот старого отцова трактора. Нэйт хотел бы голыми руками поубивать каждого богопротивного карлика по ту сторону забора, но что он может сделать? Только рвать жилы здесь, стараясь ни в чём не допустить огрешки. И то сказать, этой весной он сам уже гораздо сильнее, и выдюжить может больше. Если даже отец не пошлёт стеречь поля по ночам - Нэйт пойдёт сам и сам присмотрит, забор там, не забор. Вечерами, когда Нэйт устраивается на кухонной скамеечке и открывает очередную книгу, чтобы прочесть Нике и Коре сказку, сперва перед его глазами вместо ровных буквенных строк и красивых картинок стоит чёрная земля - перепаханная стальным плугом, взрыхлённая длинными зубьями бороны, влажно дышащая обещанием будущего урожая. Но стоит начать читать, пусть даже приложив усилие - и земля уступает, прорастает небывалыми сказочными лесами, и воздвигаются островерхие башни королевских дворцов, или маленькие крестьянские домики, или разбойничьи пристанища. Иной раз попадаются сказки и про Ненастоящих детей - не таких, как бывают в жизни, а сделанных из чего ни попадя, например, из теста, из снега или даже из дерева. Снежных детей Нэйту бывает жаль, потому что обычно под конец сказки они тают, даже не смотря на то, что всю дорогу были хорошими, и ошиблись лишь раз, сунувшись к жару. Дети из теста убегают в неведомые края, где и погибают, поскольку все норовят их съесть. Вот деревянным почему-то везёт больше, не смотря ни на какое их подлое поведение. Бывает, они даже становятся Настоящими, но это уж как повезёт. Читать о сказочных Ненастоящих детях Нэйту на самом деле не так уж нравится, но сестрёнки и это слушают охотно, им вообще по душе проводить время в компании Нэйта. Обе за зиму вытянулись на целую ладонь, кажется, Ника даже стала немножко выше сестры. Платьишки с пуговицами на спинах обеим стали стыдно коротки, выше острых коленок, и теперь они носят платья побольше, застёгивающиеся на груди, пусть и сидят эти одёжки на костлявых угловатых двойняшках совсем не так, как нужно. *** В один воскресный день, поздним утром, когда в обычных трудах Нэйту выдаётся передышка, он слышит мамино пение откуда-то из-за дома. Нэйт почти уже позабыл эту песенку, ведь она не звучала с тех пор, когда Пол был ещё малышом. Сердце-семечко-зерно, В землю, в борозду, на дно. Ноги так сами и несут посмотреть, что такое там делается. Да, мама с двойняшками и впрямь сажают цветы. Мама - в своём тёмном фартуке для уличной грязной работы, коленями на земле. У Коры и Ники тоже подвязаны старенькие передники, но сидят они на корточках, подоткнув подолы - так уж им ловчее. Как темно, моё родное, Как в сырой земле темно... Мама, кажется, даже не замечает Нэйта, Кора машет ему длинной измазанной ладошкой, а Ника улыбается, запустив палец к себе в рот - шатает острый молочный клык, который у неё держится уже совсем некрепко. Детки прорастут из тьмы: Солнце, Солнце! Это мы! Нэйт стоит, внезапно полуослепнув, силой заставляет себя дышать ровнее. Потому что там, под ещё не проросшими цветами, на дне, в сырой земляной тьме - Берт, убитое родное сердце, и даже сам Господь не вернёт его на солнечный свет. Того, что лежит на дне, да не потревожь... *** А ведь Ника и Кора вообще даже не знают, что был на свете Берт. Никто больше не говорит о нём вслух. Да если уж на то пошло, то и о Линде сёстры ничегошеньки не знают, хотя который месяц живут в бывшей её комнате и носят одежду, которая когда-то ей принадлежала... Это отчего-то кажется Нэйту неправильным и несправедливым. И вот однажды вечером, когда двойняшки увязываются за ним, чтобы помочь обрядить свиней на ночь и заодно угостить их кухонными объедками и отходами, Нэйт говорит сёстрам: - Послушайте-ка меня... у нас был старший брат, и он был совсем не такой, как Питер. Он был добрый и очень сильный, и совсем такой, как мы с вами. Его звали Берт. Ника и Кора поглядывают на него внимательно, настораживают уши. Конечно же, Нэйт никогда не сумеет им рассказать и объяснить словами, каким замечательным старшим братом был Берт, но двойняшки обязательно должны узнать о нём и всё понять! Может быть, если не выходит словами... - Вот смотрите, чему Берт меня научил! - говорит Нэйт, и, опершись рукой, вскакивает на ограду уличного свиного загона. Ох, и давненько же он этого не проделывал! Но, оказывается, навык и чувство равновесия никуда не подевались, и Нэйт, выпрямившись во весь рост, ловко прогуливается туда-сюда по верху ограды. - Здорово, да? Берт ещё лучше умел! Судя по лицам сестрёнок, по их приоткрытым ртам, по глазам, широко распахнутым, Кора и Ника совершенно согласны, что это ещё как здорово. Нэйт успевает только заметить, как восторженная оторопь в жёлтых глазах Ники сменяется Очень Хитрым Взглядом, и в следующее мгновение она, коротко свистнув, почти без разбега взбирается к нему на ограду и бесстрашно встаёт - прямо как была, в платье и больших резиновых сапогах. Сапоги хлопают ей по голеням. Кора присоединяется к ним почти не медля - только скинула сперва свои сапоги. Тут, конечно, надо немедленно согнать сестёр обратно на землю, и, может быть, даже ругнуть, но Нэйту делается разом жутко и весело. - Осторожно! Только не ляпнитесь! Босоногая Кора легко, едва ли не бегом, успевает прогуляться по ограде до угла и обратно, в то время как Ника делает несколько осторожных, шатких шажков: резиновые сапоги мешают. Тогда Ника принимается брыкать в воздухе правой ногой, чтобы стряхнуть сапог. Это быстро ей удаётся, но - ох! - почти в тот же самый миг левый сапог её подводит, и Ника, наполовину разутая, летит прямо в загон спиной вперёд. Кора вскрикивает гортанно, а Нэйт немеет от захлестнувшей горло жути. В падении с высоты почти полного своего роста Ника успевает каким-то кошачьим манером извернуться - только брызнула из-под коленок и ладоней смрадная мягкая грязь! *** В целом, всё далеко не так плохо, как могло бы быть. Ника не расшиблась и даже не особенно огорчена, но спереди её подол выпачкан так, что без слёз не взглянешь: с него даже капает. Руки она держит наотлёт, чтобы ещё пуще не перепачкать одежду, а Кора, благополучно спрыгнув на землю, поднимает сестрин скинутый резиновый сапог. В таком виде Нике домой являться нельзя ни в коем случае - это ясно всем троим. Сестрёнки глядят на Нэйта, как будто ждут дальнейших его указаний. Соображать надо быстро! Сколько уж они тут задержались? А если сейчас явится Питер, чтобы узнать, чего это они тут валандаются? Но пока ещё не всё потеряно. - В хлеву есть вода, - говорит Нэйт. - Пойдём скорее, отмоешься. Может, и подол немного отстираешь, хотя бы чтоб не воняло. А ты, - говорит он Коре, - давай мне пока сапог и беги домой. Попробуй потихоньку принести другое платье. Поняла? Вид у Коры сосредоточенный, взгляд - цепкий. Она улыбается как-то одним углом рта. Вручив Нэйту Никин злосчастный сапог, сестрёнка живо натаскивает собственную обувку и мчит в сторону дома. *** "Господь всемогущий, пусть никто ничего не заметит, пусть все получится тихо, пусть нас не накажут, сделай так, пожалуйста, дорогой Господь или кто угодно", - твердит Нэйт про себя. - "Если что, я сразу скажу, что это только я виноват, но пускай мне не придётся..." Это, конечно, не молитва, а сплошной какой-то срам, однако Нэйту сейчас некогда переживать ещё и за собственное святотатство. Из хлева между прочими разными звуками слышно, как Ника там при помощи старого ведра пытается отмыть все следы своего полёта в свиной загон. Вряд ли без мыла выйдет отстирать подол, думает Нэйт. С другой стороны, ведь грязища-то совсем свежая... Кора возвращается тихо, едва ли не крадучись. Руки у неё пустые, и сперва Нэйта пробирает холод: не удалось стащить сменное платье!.. Но когда Кора приближается, Нэйт всё понимает: едва досохшую одёжку, ещё немного влажноватую у воротника, сестрёнка утянула прямо с бельевой верёвки, даже не заходя в дом, и быстренько надела поверх собственного платья. Со случайного взгляда - нипочём ведь не догадаешься! Теперь остаётся повесить на его место то, мокрое - если оно хоть сколько-нибудь отстиралось - и шалость вправду может ещё сойти им с рук. Бывшие Линдины платья почти все сшиты на один манер и очень похожи между собой, возможно, сама мама даже может их спутать... а снимать просохшее с верёвок она тех же Ненастоящих девочек наверняка и пошлёт, уже очень скоро. Лишь бы Нике там, в хлеву, удалось как-нибудь отстирать подол... Нэйт и Кора поскорее идут в хлев, хотя Нэйт почти сразу же выскакивает обратно. Всё-таки в сёстрах ещё полно дикости: Ника там ради незаконного мытья и постирушек поснимала с себя, кажется, вообще совершенно всё. Да. Ну что ж, по крайней мере, умылась она совершенно чисто. И ещё - если только Нэйту случайно не померещилось - между Ненастоящими девочками и Ненастоящими мальчиками отличий куда меньше, чем полагается Настоящим. По правде говоря, Нэйт никаких отличий не успел заметить. То есть вообще никаких. Впрочем, наверняка он ничего не знает. Да и какое это имеет значение? Главное, что отмылся измаранный подол. Главное, что им удалось избежать не только отцовского гнева, но даже и малейшего подозрения - не смотря на то, что Ника вернулась домой в другом платьишке и с руками, покрасневшими от суматошной стирки. В кухне нынче вечером их троих охватывает тихое веселье, почти счастье. Подсев к Нэйту на скамейку, сёстры ухитряются не только крепко обнять его разом с двух сторон, но ещё и треплют по волосам, подталкивают плечами как-то очень по-дружески, и посмеиваются хитро, почти беззвучно. Нынче Нэйт читает им детскую книгу притч - может, не настолько увлекательную, как волшебные сказки, зато картинок в ней очень много, и для души тоже должна быть большая польза - то, что надо после сегодняшней вечерней шкоды. - Ну слушайте. Вот эта моя любимая: "У некого человека было два сына. И сказал младший сын его: Отче, раздели имение своё..."**