Не/настоящие

Сердце мое трепещет; оставила меня сила моя, и свет очей моих, – и того нет у меня. Друзья мои и искренние отступили от язвы моей, и ближние мои стоят вдали.* __________________ Ночь, ночь, свежая и ясная, узкий месяц вышел гулять над полями понизу неба, а нутро у Нэйта выжжено - до сих пор печёт, и в голове вовсе пусто. Да что же это делается. *** Вечером вернувшись, отец и Питер совершенно не обрадовались Линде. Вот ни на столечко. Какой уж там праздник, какой упитанный поросёнок - стыд один. Отец, тот так и замер, сойдя с подножки грузовичка, будто глазам своим не поверил. А Пит только бросил зло: - Явилась, хвост поджала... И пошёл прямо к Линде - шаг широкий, окостенелый. А Линда тут же и НАКРИЧАЛА на них. Накричала. Нэйт и половины не понял, стоял дурак дураком. При словах Линды о каких-то людях, которые точно знают, куда она поехала, отец отмер и рявкнул - холодным, глухим голосом: - Пит, оставь... И в дом прошёл, на дочь даже не взглянув, как мимо пустого места. Питера же от злости аж трясло, это было видно. Но грузовик он отогнал в сарай с обычной аккуратностью, как всегда. Происходит что-то страшное, непоправимое, понимает Нэйт. От отца тоже пахнет страхом лютым, ещё хуже чем от самой Линды, хотя держится он почти обычно, вроде даже усмехается самыми краями рта. Только пристально смотреть Нэйту некогда: по ужину ещё нужно сходить обрядить свиней, поднести им кухонных остатков, как заведено. Хоть что-то в сегодняшнем исковерканном дне должно быть правильное и надёжное. Сам Нэйт в кухне даже не присаживается, перехватывает быстро, почти на ходу, запихивает в рот кусок хлеба. Может, позже посидит, когда двойняшки будут ужинать... Ника и Кора как всегда помогают маме подавать ужин, снуют меж кухней и гостиной - только сегодня движутся они иначе, почти беззвучно, будто крадучись, и глаза у них ярко вспыхивают от закатного света за окнами. Уши у двойняшек торчком, ноздри подёргиваются - они тоже чуют неладное, но страха в них не слышно. Такие серьёзные, сосредоточенные. Скользнув мимо Нэйта, Ника не глядя суёт ему в ладонь что-то маленькое, угловатое и немного липкое. Сахарный кирпичик. Нэйт вздрагивает, прячет сахар в карман; ну и что, что краденый. После соседского-то белого бурака - не страшно. Раз уж сегодня и так всё идёт кувырком... *** В свином хлеву Нэйт долго торчит, уже и без особого дела. Здесь хотя бы всё привычно, всё так, как всегда. Шумновато от здоровенных купченят и прочих подсвинков, сумрачно, и пахнет свиньями да ржаной соломой. Вспомнив о сахарном кирпичике, Нэйт съедает его с ладони - липкая сладость похрустывает на зубах. Не то чтобы краденым кусочком сахара можно было заесть всю эту тяготу, но всё-таки так немного легче. Ника, Кора, сестрички, храни их Господь - орки или нет, а всё-таки добрые души, этого не отнять. В небе только-только проглянули звёзды, а дом стоит совсем тихий и тёмный, будто мёртвый. Не хочется туда идти. Совсем не хочется. Линда сидит в своей машине - на заднем сиденье, боком, свесив ноги. На плечах у неё старое одеяло. Машет Нэйту, чтоб подошёл. - И за стол ужинать меня не пустил, - выговаривает она сипло, с той же отцовой усмешкой, - и переночевать разрешил... в пристройке. С утра уеду. Он меня больше никогда не увидит! Нэйту нечего ей сказать - от жалости так и стиснуло сердце. Линда такая маленькая и взъерошенная, такая неприкаянная. - Постелиться помочь? - спрашивает Нэйт. - Если пододеяльник... одной неудобно заправлять. Линда вскидывает на него взгляд, потом отвечает: - Ещё чего. Я в машине посплю. - Ладно, - Нэйт пожимает плечами. - Две эти... страхолюдины... мать просила тебя их поискать. Они домой не пришли, говорит, забегались где-то, что ли. Ох. Двойняшки. Чего ещё удумали? Всё сегодня не так. Всё кверх дном. - Сейчас поищу, - говорит Нэйт, и на ходу уже останавливается - развернувшись снова к Линдиной машине, добавляет тихо: - Кора с Никой - не страхолюдины. - Ой, ну ладно, ладно, - отвечает Линда из машины таким голосом, словно Нэйт чем-то её обидел, но тут же окликает вслед - совсем иначе: - Нэйт, да куда ты так торопишься. Ну посиди со мной хоть пять минуток, а? Она подбирает ноги и подвигается дальше по сиденью, давая Нэйту место. Лучше бы отправиться по следу двойняшек как можно скорее. Но ведь Линда с утра уедет навсегда. И пять минут - это совсем и недолго. *** Нэйт осторожно втискивается на сиденье. Здесь ему ужасно тесно - колени упираются в переднее кресло, макушка едва не задевает потолок. Опрятную и маленькую синюю машинку, наверное, кто-то сделал специально по Линдиной мерке, так же, как мама раньше шила ей платья, чтобы пришлось всё точно впору. Нэйту неловко и стыдно тут сидеть, но сама Линда вроде бы рада. Она шарит рукой у себя за сиденьем, извлекает плоскую стеклянную бутылку с каким-то питьём, откручивает жестяную крышечку и сразу отпивает, слегка поморщившись. Питьё пахнет резко и неприятно, Нэйт при этом запахе сразу почему-то думает о гнилых орехах и закисших, испортившихся ягодах. И зачем только Линде в голову взбрело такое пить? - Я сделала что могла, - провозглашает Линда. - Я старалась. Ничего не вышло, но это уже не моя вина. Она снова пьёт из своей бутылки, и на этот раз не морщится. Нэйт кое-как пристраивает руки меж колен и вздыхает - ему кажется, что если он неудачно пошевелится, то сломает тут что-нибудь ненароком. - Ты не думай, у меня с этим проблем нет, - говорит Линда, взглянув на Нэйта поверх бутылки. - Это просто день выдался такой. Трудный. - Ага, - соглашается Нэйт. - Ещё какой. - Я хочу сказать, это же просто вроде лекарства, верно? Нэйт пожимает плечами. Линде видней. А лекарства и впрямь часто бывают горькие и противные, как он слышал. И Линда выглядит не очень-то здоровой, да ещё эта её лихорадка-язвочка на губе... - Ты, может, не видела, за домом мама с двойняшками посадили твои любимые цветы, - говорит Нэйт. - На могиле нашего Берта. Там теперь красиво. И бессмертник, и мертвоцвет. - Да ладно. Серьёзно? - Линда тихонько фыркает. - Пойдём, посмотришь, пока ещё не так темно, - предлагает Нэйт. Ему хочется поскорее отсюда выбраться. - Нет уж, спасибо. - Линда ненадолго зажмуривается, трёт пальцами переносицу. - Я не хочу смотреть на его могилу. Я хочу помнить его живым. Она опять отпивает немного своего лекарства и протягивает бутылку Нэйту: - Вот. Выпей со мной за Берта. Думаю, тебе это нужно. Нэйт сомневается, но не хочется отказывать Линде. Однако забавно: сегодня сёстры его угощают - сразу вспомнился маленький сахарный кирпичик, беззаконный Никин подарок. С единого глотка обжигает горло и нутро, глаза слезятся, трудно сразу вздохнуть. Нэйт кашляет, прижав руку ко рту. На редкость едкое снадобье. Наверное, у Нэйта при этом ужасно глупый вид - при тусклом свете маленькой лампочки над дверью Линда глядит на него вроде как весело, но по плечу похлопывает с сочувствием. Потом они некоторое время разговаривают - ну, в основном Линда; сама она не помнит, как появился Берт, а вот Питер должен помнить. По словам Линды, когда-то давно, когда Пит ещё не был таким "говняным подпевалой", то рассказал однажды: маму тогда увезли в больницу, и отец боялся, что она умрёт. И вот чуть ли не посреди ночи явился дядя Элберт - один из отцовых братьев, тот, который смолоду всё нанимался на какие-то мутные дела, а позже и вовсе пропал - и привёз злого серого орчонка с заплывшими гноем глазами; вроде бы дядя Элберт должен был его прикончить или сдать куда-то, но пожалел. И отец вслух просил самого Господа Бога спасти маму от смерти, и обещал за это чудо вырастить из орчонка богопослушного, честного сына, трудолюбивого работника, поддержку и опору - словом, почти что настоящего человека взамен дикой и злобной твари. Как бы там ни было, мама вскоре поправилась, и Берт остался; тем более мелкий Берт вроде как почти сразу показал большую ловкость при ловле разбежавшихся поросят. - А тебя отец то ли на полтуши у кого-то выменял, то ли в карты выиграл, это я сама помню, хотя смутно, - говорит Линда. - Нам втирал, какое это богоугодное дело, может и сам верил. Но скорее всего, просто он насмотрелся уже, как Берт по хозяйству управляется. Ты ещё сперва так смешно лопотал - ни слова не разберёшь. - Нику и Кору отец привёз из города, в кузове, - отзывается Нэйт. - Надо пойти их поискать. Жжёт в груди, жжёт, и непонятно - от питья или от этого разговора. И в голове всё как-то зыбко. - Да погоди ты, куда они денутся. Видно, Линде сильно припала охота поговорить. Она всё вспоминает Берта: какие глаза у него были, какие руки и голос, и говорит она вроде ровно, а потом начинает плакать, плакать отчаянно, навзрыд, отворачивается от Нэйта и трёт лицо рукавом. Надо бы утешить, но как - Нэйт не знает. Дотягивается осторожно - потрепать по плечу. Давно надо было пойти искать двойняшек, а как тут уйдёшь. Линда не то чтоб вовсе не утешается, но только дела становятся ещё хуже. Сперва она плачет прямо в Нэйта, а потом принимается целовать, всё ещё всхлипывая - быстро, часто, в шею, в ухо, в лицо, это щекотно и гадко, и от Линды сильно несёт тем противным снадобьем, и ещё эта присохшая язвочка на губе треснула и сочится кровью. Нэйт, не особо соразмерив силу, отталкивает Линду прочь и очень быстро вылезает вон из тесной машины - едва не упал на землю, зацепившись ботинком. - Извини, - выговаривает Нэйт. - Извини. Я не хотел обидеть. - Ничего, - у Линды снова ровный голос. - Тебе хотя бы противно. А я больше ничего не чувствую. Давно уже. Вообще ничего. Нэйт идёт разыскивать запропавших двойняшек. На первых шагах, может, и спотыкается чуть-чуть, но потом уже шагает крепко. Даже не оборачиваясь, он слышит, что Линда снова пьёт своё лекарство. Хоть бы оно помогло. Хоть бы помогло. *** Ночь свежая и ясная, узкий месяц гуляет себе над полями понизу неба, а у Нэйта нутро выжжено, печёт, всё печёт, и в голове пусто. Двойняшкины следы петляют нынче на редкость затейливо, будто нарочно путали. Нэйт, сбившись, обходит сараи, на всякий случай заглядывает в свиной хлев - а потом решает просто пойти покликать Нику и Кору по полям. Он почти уверен, что сёстры отыщутся где-нибудь на Нижнем поле. Перепутанные следы отчасти подтверждают его догадку, но сегодня двойняшки не отзываются. С другой стороны забора вспыхивает фонарик и раздаётся знакомый и резкий голосишко: - Что-о, не спится, орочье отродье?! Опять воровать пришёл?! В любую другую ночь Нэйт смолчал бы. Но нынче... - Да, я орочье отродье! - отвечает Нэйт и хрипло смеётся, сам не понимая, почему. - А ты, карлик поганый, бойся! Поймаю - ходули переломаю! И ноги заодно. - Иди ты, руки коротки! Все вы переростки тупые, а орки особенно! Мы вас топорами-то укорачивали по самое небалуйся, слышь! - и хохочет нахально из-за забора, со своих ходуль. - А мы вам хребты ломали голыми руками!!! - на всякий случай кричит Нэйт и прибавляет: - а потом сырьём ели. За забором какое-то время молчат, после чего карличья девчонка заявляет с уверенностью: - Врёшь, не ели. Не было такого. Хребты ломать - это ещё ладно, может быть, а что сырьём ели - это брехня! Она ещё молчит, прохаживается немного вдоль забора и уточняет: - Ну и с топорами - это не наши, а больше горные. Нам Божья Кайса на войну ходить не велит, урожая не будет. - Беда, когда урожая нет, - говорит Нэйт. Они проводят какое-то время в молчании, обдумывая услышанное - каждый со своей стороны забора. Наконец Нэйт спрашивает: - А тебе что не спится? Сторожить послали? - Не, не послали, - говорит с гордостью эта сопля ходульная, - я сама хожу! Я же не какая-то батрачка! - Я тоже часто сам хожу. - Ага-а-а, воровать? - Да нет, стеречь! - Тебе-то от кого тут стеречь? - удивляется карличья девчонка как будто искренне. - А от вас! Чтоб ворожбой нам тут не напортили. Вот после этих слов у нахалки голосишко звенит сердито, с большой обидой: - Да чтоб мы кому-нибудь урожай напортили?!. Да чтоб тому, кто такие слова врёт, все глаза перекосило! Мы землю бережём! Мы её любим! Нам Божья Кайса сама заповедала... Она ещё что-то говорит - горячо и громко, но Нэйт уже не слушает - стоит, уткнувшись лбом к забору и повторяет едва слышно: - Вы брата моего убили. Берта. Вы брата моего убили... - Ну что, орк, против правды-то и ответить нечего, а? Нэйт бьёт в забор кулаком. - ЗАТКНИСЬ!!! ВЫ БРАТА ЗАСТРЕЛИЛИ!!! - Переросток орочий, у тебя что, кровь до мозгов не достаёт? - слова наглые, а звучат почти робко. - Я же тебе говорю! Нам Божья Кайса не велит! Урожая не будет! Может, твой брат и полез к какому-то горному, они по ружейному делу мастера. А ты, трепло, на нас валишь. А, иди ты... Нельзя верить проклятым карликам, нельзя верить ни одному слову. Ай, да вообще никому... ...отцовы руки пахли порохом... ...дробовик... ...горло Берта, развороченное ударом дроби, и вокруг мокрая, разбухшая, кровавая земля... Кажется, ходульная сопля ещё шляется туда-сюда по своей стороне, что-то покрикивает, прежде чем уйти. Нэйт сидит под забором молча, неподвижно, и нутро у него выжжено, и голова совсем пустая.