Не/настоящие

13. НЕ/НАСТОЯЩИЕ Сила моя иссохла, как черепок; язык мой прилипнул к гортани моей, и Ты свел меня к персти смертной.* ________________ Нэйт, торопясь, размыкает ворота. Мгновенно взмокшие ладони сперва соскакивают с лапки тяжёлого засова, и Нэйт, не думая, вытирает их об рубашку. Теперь всё будет хорошо. "Ибо сестра твоя пропала - и обрелась, мертва была - и ожила"**, - настоящие слова любимой притчи вообще-то были не о сестре, а о брате, но прямо сейчас это не имеет значения. Линда вернулась домой, совсем как заблудший брат из книжки, и теперь всё будет хорошо. На мгновение Нэйт даже сам почти верит, что вместе с нею мог приехать Берт, хотя это уж и вовсе за гранью любой возможности, ведь Берт мёртв. Но Линда вернулась, и это почти равновеликое чудо. Пусть дома много месяцев не произносили её имя, пусть в комнате Линды теперь поселились двойняшки и даже носят её старые платья - Линда здесь, живая, и всё как-нибудь устроится. Двойняшки обязательно её полюбят, мама наконец-то обнимет Настоящую дочь, и Пол будет счастлив, а когда вечером вернётся отец с Питером, как знать, может быть, они зарежут самого упитанного поросёнка, и будет посреди года большой праздник? Потому что именно так следует поступать, когда заблудшее дитя возвращается домой. Тяжёлые створки ворот расходятся, почти не скрипнув. Это действительно Линда, хотя прежнего в ней осталось немного - одни глаза; взглянув на Нэйта, сперва она пятится на два коротеньких шага, будто не узнаёт. - Ты вернулась... - произносит Нэйт. Губы у него разъезжаются в улыбку, и сейчас он даже не вспоминает о своих длинных нижних клыках. Вновь видеть Линду радостно и больно. Что же пришлось ей пережить в опасном большом мире, вдалеке от родного дома? Волосы у сестры коротко обрезаны и как будто сильно выгорели на солнце почти под корень - вместо тёмной и блестящей змеиной косы на голове у неё какая-то неопрятная жёлтая солома. Но кожа при этом бледная, отвыкшая от ясного солнца, и на верхней губе видна едва подсохшая язвочка-лихорадка. Как же это могло получиться? И одета она как-то стыдно, и не по-девичьи, и не по-мальчишьи: в зелёную тоненькую рубашку без рукавов и яркие синие штаны, и одежда кажется какой-то чересчур тесной и коротенькой на довольно худой Линде. - Господи, Нэйт? - говорит она, будто сомневаясь. - Вырос, не узнать... Она всё-таки подходит вплотную, и они коротко, неловко обнимаются. Линда сделалась такой маленькой, что Нэйт без особенных усилий мог бы поднять её от земли и даже покружить в воздухе, но он не решается. *** Машина у Линды и в самом деле легковая - низенькая, тесноватая на вид. Верх синий и довольно чистенький, ржавчины не видать, а весь низ в подсыхающей грязи. От машины пахнет... незнакомым миром - подробнее Нэйт не может понять. Линда как-то научилась водить машину и видимо неплохо справляется с этим делом: забирается за руль, заводит мотор, сдаёт назад, чтобы развернуться и проехать в ворота. Всё это кажется невероятным, но происходит на самом деле. Возле дома Линда снова ловко разворачивает легковую, чтобы длинный угловатый капот глядел в сторону ворот. Как будто она приехала на минутку и вскоре собирается снова их покинуть. От этой мысли Нэйту холодно и темно. Но, может, Линда просто боится, что её не примут обратно? Всё-таки её побег тогда, ночью, по-воровски - это был тяжёлый проступок, и подобную боязнь Нэйт понимает легко. Но дальше... Живое чудо, радость - начинает сыпаться, как листва с липы от осеннего ветра-листодёра. Дальше всё неправильно. *** Мамино лицо потрясённое и растерянное. Мама обнимает Линду на крыльце, а та стоит, будто костыль проглотила, и смотрит на выглянувших из дому двойняшек. Братишка Пол на пороге замер, держится руками за дверной косяк, и всё это вместе отчего-то выглядит так, будто Линду не пускают в дом. Нет, потом мама ведёт её на кухню, и ставит перед Линдой тарелку едва тёплой овсянки, оставшейся с завтрака, и отрезает ей толстый ломоть хлеба - поесть с дороги; Линда говорит и говорит, но мама словно не слышит, или отказывается понимать. - Значит, променяли меня, на двух страхолюдин, - говорит Линда. - Хочешь масла? Может, молока? - спрашивает мама, и двойняшки, не дожидаясь приказания, живо несут на стол маслёнку, старенький скруглённый нож, бутылку молока и одну кружку. Линда усмехается сухо. - Мама, сядь. - Нам ещё нужно закончить со стиркой. - Сядь и послушай, что я скажу. - И, конечно, хорошенько прибраться... - Я не ждала, что вы явитесь на похороны, но хоть на одно письмо ты могла бы ответить? Нэйту видно, как мамины руки крепко сжимают кухонное полотенце. Мама смотрит куда-то поверх Линдиной головы, кажется, на хлебницу. - Я больше года прожила со старой стервой, пока она не дала дуба, - голос Настоящей сестры негромкий, резкий и сухой, почти как отцовский. - И я понимаю, почему ты при первой возможности выскочила замуж и постаралась всё это вычеркнуть. Но послушай, её больше нет. Она оставила мне дом и кое-какие сбережения, и я не так уж плохо закончила школу... - Пол, - говорит мама, будто вспомнив о чём-то важном. - Ты сегодня повторял грамматику?.. Линда бьёт ладонью по столу, так что маслёнка даже подпрыгивает, и мама, вздрогнув, всё-таки переводит взгляд на Линду. - И теперь, когда мне исполнилось восемнадцать, я устроилась на работу. Не бог весть что, но мы сможем прожить. У меня было время всё обдумать. Линда немного наклоняется над столом, глядит маме в лицо снизу вверх. И вид у Настоящей сестры вовсе не кающийся, а решительный и по-отцовски суровый. - Ты и Пол можете уехать со мной прямо сейчас. Полу нужна подходящая школа. Я буду работать. Уверена, ты тоже сможешь куда-нибудь устроиться. Ты слышишь? Всё будет нормально, я обещаю. Я следила... я нарочно сейчас приехала, когда его нет дома. Он ничего не сможет сделать. - Ну что же ты ничего не ешь, - говорит мама тихо. - Ты же голодная. Мы с девочками сейчас управимся с делами, а потом будем готовить ужин. Ты нам поможешь? Тебе всегда так хорошо удавался лимонный пирог... Мама делает какое-то движение, будто хочет погладить Линду по плечу, но отводит руку. Она уходит, зачем-то забрав с собой кухонное полотенце. Может, чтобы его постирать. Уже из коридора зовёт двойняшек. Кора и Ника исчезают вслед за мамой. Нэйту кажется, что двойняшки оглядываются на Настоящую сестру с ледяным любопытством. Линда вроде бы почти не замечает их - дышит тяжело, а потом вдруг принимается намазывать хлеб маслом, наливает себе молока и наконец-то берёт ложку. - Ничего другого не стоило и ожидать, - говорит она. *** Разве возвращение под родной кров не чудо? И разве чудо не разрешает от обыкновенных дел, не наполняет сердце чистой радостью? Немного помявшись в кухне у стены, не найдя слов, чтобы заговорить с Линдой, Нэйт выходит из дома прочь и бездумно продолжает поиски тайного куриного гнезда: в конце концов, мама не отменяла этой своей просьбы. И отчего-то неловко смотреть, как Линда ест за кухонным столом пустую простывшую овсянку. Может быть, Пол остался составить ей компанию, если только не пошёл повторять грамматику. Темно Нэйту под ясным солнцем, вовсе темно, мутно. Мысли и те склеились в один невнятный ком. Так значит, Линда писала письма? Значит, бабушка - мамина мать - недавно умерла? Нэйт никогда её не видел и не знает о ней совсем ничего. Должно быть, она была уже совсем старая. Так значит, Линда не останется? Зачем же тогда она приехала? Хотела увезти маму и Пола? Ну не всерьёз же это, не может быть, чтоб всерьёз. Ведь это же какая-то бессмыслица! Из-за угла высокого тракторного сарая видно, что мама с двойняшками вынесли во двор уже отжатое бельё - развешивать. Линда безо всякого дела ходит вслед за матерью, засунув руки в карманы своих нелепых штанцов - плечи кверху, шея вытянута по-птичьи - и всё что-то говорит, говорит. - ...у всех нормальных людей давно есть нормальные стиральные машины, а не это... - различает Нэйт её голос, злой и какой-то несчастный. - в доме старой стервы есть даже сушилка, а ты здесь всю жизнь... Потом в ответ доносятся и мамины слова - ласковые, текучие, но они как-то странно дробятся и дрожат в тёплом летнем воздухе: - ...ничто не сравнится с простынями, которые высушил южный ветер, правда, девочки?.. *** Нэйт всё-таки обнаруживает гнездо, которое бестолковая курица устроила почти у самой стены тракторного сарая, в густой траве. Вообще говоря, Нэйт искал его плохо и нашёл-то считай случайно, едва на него не наступив. Яйца белые, желтоватые, пара почти коричневых - видно, их туда подкладывали разные куры. Так. Нужно собрать и отнести к дому, а мама потом проверит, какие ещё пригодны в пищу. Вот так. Найди себе хоть сколько-нибудь полезное занятие, и можно ни о чём больше не размышлять. Так же бездумно Нэйт заглядывает проведать свиней, даже пересчитывает их зачем-то. Потом - раз уж отец в отъезде и не застанет его за этим занятием - Нэйт моет крыльцо, оттирает перила, и широкие, плотно подогнанные доски, трёт каждую ступеньку. Мама с Никой и Корой, должно быть, уже занялись готовкой. Линда тоже в доме, но неясно, помогает ли она, только Нэйту слышно - всё что-то говорит, говорит... замолчала резко, как отрубила свою колючую, непонятную речь. Ну разве можно так с мамой разговаривать. Выходит, шаркая ногами - только дверь об косяк стукнула. Садится на едва успевшую просохнуть верхнюю ступеньку. Хватает углом рта белую сигарету, чиркает дурацкой пластмассовой зажигалкой, пускает дым. Молчит. Нэйта сперва будто и не видит вовсе. Потом - сигарета уж наполовину на дым изошла - замечает его. Похлопывает ладонью по ступеньке рядом с собой, приглашает подсесть. Нэйт с усилием собирает пригодные слова, чтобы узнать, что же случилось с Настоящей сестрой, какую страшную жизнь пришлось ей вести вдалеке от родного дома, что за беда так жестоко её обтесала за эти неведомые месяцы, опалила тёмную косу почти под корень, заставила курить? - Как ты жила, Линда? - спрашивает Нэйт. - Уж получше, чем здесь, - отвечает она резко. Ещё помолчав, говорит чуть поглаже: - Я выросла здесь достаточно хитрой, чтобы ужиться с бабкой Андерс, так что всё было в порядке. - Тебе стало грустно, что она умерла... - Нет, - Линда щелчком отправляет коротенький окурок на землю. - Не особенно. Нэйт заставляет себя остаться сидеть, вместо того чтобы немедленно подорваться и убрать окурок с глаз долой. - Старая кошёлка была горда, как свинья-копилка, серебром набитая, - говорит Линда. - Всё корчила из себя знатную даму, просто смех. Там в доме даже кабинетный рояль стоит, можешь себе представить? Она говорила, маму лучшие учителя что ни день натаскивали фигачить разные пьесы, даже Фрошбрандта. У неё вроде как были музыкальные способности. Кто бы мог подумать! Нэйт не имеет понятия, о чём это Линда толкует, но на всякий случай соглашается: - Мама чудесно поёт. - Ха, - смешок совсем не весёлый. - К счастью, меня она за эту каторгу не засадила, сказала, время безнадёжно упущено. Но с бабкой Андерс можно было иметь дело, если подольститься, вовремя угождать и строить из себя тихоню. Было не так уж трудно. А теперь я могу сама о себе позаботиться. Нэйт пожимает плечами. - Твои волосы теперь другие. - Ага. Месяц назад подстриглась, сразу, как... Тебе нравится? - Линда впервые улыбается почти по-прежнему, проводит ладонью по коротким выцветшим волосам. - Ты стала совсем... другая, - Нэйт осторожно подбирает слова. - Это точно, - кивает Линда. Она как будто и не заметила, что Нэйт не ответил на её вопрос. Он хотел бы взять и рассказать Линде всё-всё: как мама совсем без неё ослабевала, и как они с братишкой Полом научились готовить, и конечно про удивительных двойняшек Кору и Нику, обо всех бедах, радостях и проделках, но ему сдаётся, что Настоящая сестра совсем не рада будет всё это слушать. Поэтому Нэйт говорит иное: - Ты ведь скоро уедешь. - Полагаю, да. Больше ничто меня здесь не держит. Ох, почему так горько это слышать? - Тогда, - выговаривает Нэйт глухо, - тогда лучше уезжай сейчас. Пока не вернулись отец с Питером. Если ты не хочешь остаться. - Ты в своём уме? Остаться в этой дыре - да ни за что! И потом, может я хочу в глаза посмотреть этому мерзавцу. Ну какой же чёртов ад он здесь устроил... Он мне ничего не сделает. Не имеет права! И Пит-подпевала пусть только попробует... Линда говорит очень дерзко, но сама ёжится и обнимает себя руками. На самом деле ей страшно. Ужас так и точится из неё, её запах весь изувечен страхом, хуже, чем сигаретным едким табаком. Линде плохо. - Зачем ты говоришь неправду? - тихо спрашивает Нэйт. Линда одаривает его взглядом. - О, я и забыла, - произносит она. - Ведь ты же и понятия не имеешь о том, как обстоят дела? Неужели ты ещё веришь во всю эту ахинею, которой старик вас пичкал, а? Насчёт Настоящих детей, разных кровопийц и проклятых карликов? Муть, чернота, навалилось тяжко. Нэйт хмурится. Зацепился взгляд за непутёвую белую курицу - гребешок у неё набок, озирается - и пошла, пошла, прочь от остальных, в сторону тракторного сарая. Вид плутоватый. Ну иди, иди. А нет там больше твоего гнёздышка. Ни твоих яиц, ни подкидышей. - Настоящим человеком я не стану, так. - Трудно впервые говорить вслух такое. - И двойняшки тоже навряд ли. Соседское отродье трепало... я слышал... будто мы орки. Нэйт сглатывает, прежде чем продолжить. - Из книги со сказками вынута страница. Там, где про орков было. Может, картинка или что, я не знаю. Пол как-то историю учил. Я было заговорил про орков, а он замолчал. Вроде как напугался. А мама... Сказанные вслух, кривые, жуткие слова леденят сердце. Вот и как жить, зная, что ты - из чудовищ? Из недобитых тварей, у которых и не было на земле никакого другого дела, кроме грабежей и резни? От кого ты родился - от греха и грязи, от мерзости, от людоедов, которые наверное отроду даже и пням не молились? И пащенков своих бросили в опасном огромном мире. Оставили, не позаботясь даже утопить... "Сила моя иссохла, как черепок; - и святые слова не могут этого побороть, - язык мой прилипнул к гортани моей, и Ты свёл меня к персти смертной". Линда берёт Нэйта за руку - ну какая же маленькая и узкая у неё ладонь - и в её пожатии чувствуется какое-то подобие силы. - Ты молодец, - говорит она ровно, без улыбки. - Ты умный. ________________________________________________________________