Plastic doll

Тэхен на мгновение окаменел, а его глаза раскрылись так широко, что казалось, будто они сейчас вылезут из орбит.  — Я… Что? — произнес он сквозь ком в горле, чувствуя, как медленно начинает жалеть о том, что вообще начал этот разговор. — Ты будешь моим ассистентом. — повторил Кан старший и посмотрел на сына, похлопывая его по плечу. — Что-то не так? — Пап, всё не так! — рывком на повышенных тонах выкрикнул Тэхен, но потом понизил голос, чувствуя, что переходит границы. Тэхен взял самого себя за горло, под его пальцами оглушительно билось сердце, и каждый его удар отдавался в голове. Кан едва слышал самого себя, когда говорил. — Я… Пап, я не смогу, я же даже не врач… — Тэхен, послушай. — перебил Кан старший, заставляя сына покорно сложить руки на крепко скреплённых коленях и устремить взгляд в пол. — Ты не врач. Но ты мой сын, которого я самолично обучал основам долгие годы. Если я кому и доверяю, то это тебе.  Тэхен сглотнул ком в горле и медленно кивнул. Отец научил его многому, начиная швами и заканчивая простейшими операционными действиями. Тэхен долго учился делать ровные швы на кожуре банана и других овощей и фруктов, мог работать иглой на ткани, наложенной на надувной шар, так, чтобы тот не лопнул.  Тэхен был самым талантливым учеником, но он всё ещё никогда не работал с людьми.  Кан знал, что когда-то произойдёт его первая операция, и он морально готовил себя к этому ещё очень давно. Но он никогда не думал о том, что будет, если пациентом будет его друг.  Если с Ёнджуном что-то произойдёт, то он не простит это себе. Тэхен не может позволить себе сделать так, чтобы Чхве просто умер, поэтому… — Когда я проводил свою первую операцию в качестве ассистента, я уронил скальпель и чуть не убил пациента. — подал голос отец, и Тэхен вновь почувствовал его хватку на своём плече. Юноша поднял взгляд вверх, встречаясь с глазами отца, на добрых морщинках которого играла ностальгическая улыбка. — Но главный хирург взял дело в свои руки. У меня не было никого, кто помогал мне, я даже толком ничему не учился и едва был способен делать швы. Я думал, что никогда больше не примусь за это дело, мои руки дрожали, ведь я тогда впервые чуть не убил человека.  Тэхен никогда не слышал об этой истории и теперь впитывал ее в себя, как губка; по его коже прошлись мурашки. Почему отец никогда не рассказывал об этом? — Я боялся, что так будет всегда. Что я бездарь и ничего не достоин. Но главный хирург подошел ко мне после операции и поблагодарил за помощь. — мужчина усмехнулся и поправил волосы пальцем. — Тогда я разрыдался в его объятиях, а он сказал мне одну очень важную вещь.

— Совершать ошибки — это нормально. Без ошибок человек не был бы человеком, без них никто не понял бы, куда нужно двигаться раньше. Ты боишься ошибок, и это нормально, но, преодолев этот страх, ты обретёшь истинную силу и мастерство. 

— Эти слова надолго отпечатались у меня в голове, и знаешь что? Ты — мой единственный сын, и ты сейчас гораздо талантливее и умнее меня, когда я был в твоём возрасте. Даже если ты ошибёшься, то не произойдёт ничего страшного. Я всегда тебе помогу. — Пап… — Тэхен подался вперёд, кидаясь в объятия отца и утыкаясь в его плечо с закрытыми глазами, не давая слезам стечь по щекам. Папа всегда был его опорой и поддержкой в любых начинаниях, и сейчас Кан младший был просто благодарен за всё, что папа для него сделал. Пусть страх навредить Ёнджуну всё ещё не покинул Тэхена, пусть он волновался и не был уверен в себе, Кан знал: на его стороне лучший хирург в их городе, замечательный человек и его любимый отец, который не позволит Ёнджуну пострадать, чего бы это ни стоило.  Тэхён через время наконец открыл глаза и крепче обнял отца, уже не прячась в его плече. Он посмотрел вперёд и встретился с собственным отражением в зеркале, которое в их семье стояло уже несколько лет на полу. Никто никак не мог его повесить, но мама уже давно перестала ворчать по этому поводу: это зеркало уже давно прижилось на полу, никому не мешало и каким-то магическим образом даже не поцарапалось за долгие годы. Тэхену на мгновение показалось, что его лицо стало одинаковым с отцом, но его это не испугало: через мгновение всё вернулось на круги своя, и Тэхен вновь был Тэхеном. Возможно, он и был похож на папу, — упорством, искренней любовью к своему делу и страхом навредить людям — но Кан всё равно был отдельной личностью, и со всеми схожестями этой индивидуальности у него не отнять. Тэхен улыбнулся зеркалу, и его улыбку повторило отражение. Такой улыбки не было ни у кого в его семье: мама всегда говорила, что Тэхен, улыбаясь, напоминал бельчонка, и тому это льстило до жути. Он считал свою улыбку чем-то особенным, ведь он не слышал, чтобы кому-то другому делали такие комплименты.  — Ну так что? — Кан старший похлопал сына по спине, и спустя пару минут объятий они отстранились. Глаза Тэхена слегка покраснели, и он потёр их, шмыгая, будучи не в состоянии скрыть радостную улыбку от трогательности момента и любви к отцу.  — Я… Я согласен. Но только потому, что это ты.  — Я тоже согласен на это только потому, что это ты, — передразнил отец, и оба рассмеялись. — Но, честно, и потому, что я скучал по операциям.  Отец потрепал сына по волосам, как часто делал в детстве, и юноша зажмурился в улыбке. Из соседней комнаты послышался громкий крик матери, которая сообщила: — Обед готов! — Уже идём! — крикнул в ответ папа, а после повернулся к Тэхену и поднялся с колен. — Пойдём. Чтобы спасти твоего друга, нам нужно много сил. 

***

— Субин, тебе нужен отдых. Шёл второй день, как Субин не покидал стен больницы, сидя у койки Ёнджуна. Чхве отказывался от любой еды и безэмоционально пялился на умиротворенное лицо юноши в коме. Субин даже не сдвинулся с места, когда его окликнул Хюнин: его голос оттолкнулся от стен полуживой комнаты и вернулся к нему, резанув слух оглушающим звуком.  Кай никогда не думал, что его собственный голос может быть настолько громким.  Когда Хюнин понял, что его слова прошли мимо чужих ушей, он вздохнул и медленно сделал шаг вперёд. — Субин, пожалуйста. — голос Хюки дрогнул. Он сам редко подходил к Ёнджуну настолько близко, и осознавать, что твой друг буквально ходит по границе между жизнью и смертью, оказалось более ошеломляюще, чем он мог подумать. — Ёнджун не хотел бы, чтобы ты так себя нагружал.  Из-за этих слов что-то внутри Субина щёлкнуло, и он наконец словно очнулся ото сна. Субин осмотрелся вокруг себя и поёжился, несколько раз подряд неуверенно моргнул и остановил взгляд на Кае. Тот расслабленно улыбнулся и тихо выдохнул.  — Тебе стоит пойти домой.  — Но… — Никаких но, — мягко, но настойчиво перебил Хюнин. — Он… Никуда не денется. А если что, тебе сообщат первому о разных… новостях. Хюнин говорил через силу, стараясь не смотреть на Ёнджуна и глядя исключительно в глаза Субину, чтобы передать важность всех его слов прямо ему в разум, чтобы он прислушался. Чхве поджал губы, но всё-таки медленно встал. Субин слегка пошатнулся, но удержал равновесие. Видя, что руки и ноги юноши дрожат, Кай потянулся к своему портфелю и уже через минуту достал оттуда бутылку воды, которую протянул Субину. — Выпей пока. Тебе нужно поесть. У тебя есть деньги? — Да, — соврал Субин. Его желудок был пуст, но он не чувствовал голода, хотя не ел уже несколько дней. Парню казалось: возьми он что-то в рот — его сразу стошнит. — Пока попей. — повторил, настаивая, Кай и всучил бутылку в руки Субину. — Потом поешь, хорошо? — Хорошо, — лишь для галочки ответил бесцветным голосом Субин и покрутил бутылку в слабых руках, с трудом открутил крышку и прислонил горлышко к губам. Субин почувствовал, как же сухо все это время было в его рту. Постепенно медленные глотки стали более жадными, и Чхве сам не заметил, как опустошил почти всю бутылку. Он неловко отдал ее обратно Каю, а тот обыденным движением спрятал её обратно. — Всё будет хорошо.  Хюнин чувствовал себя несколько неуютно и неправильно из-за того, что не мог помочь Субину ничем, кроме слов. После того, какую помощь сам Чхве оказал Каю, когда они, казалось бы, даже не были друг с другом нормально знакомы, Хюнин хотел вернуть Субину услугу в полной мере. Но пока что Кай не мог сделать ничего, кроме поддержки, и это его угнетало. Кай понимал, каково это — терять человека, которым дорожишь больше жизни. Субин выцветал на глазах, и сам Хюнин чувствовал ту же гниль, что разъедала его, когда его сестра была при смерти. Субин не просто помог Каю, но и взял все его бремя на себя. Самое малое, что юноша мог сделать — это заставить отдохнуть и перестать терзать себя. Хотя Хюнин знал, что он не может залезть в голову Чхве и переставить настройки в режим «не беспокоить», он мог попытаться дать ему чувство защищенности и комфорта, дать понять, что он не одинок. Кай проводил Субина до выхода из больницы, а сам ушел обратно: в одной из палат всё ещё лежала его сестра, которой требовались постоянная забота и уход. Хюнин не мог оставить её одну, как бы ни хотел помочь Чхве с его проблемами. Для Субина мир словно выцвел. Он не замечал красок, сопровождавших его до самого дома, и времени. Минуты, секунды, часы — все слилось в одно единое месиво под названием «время», которое резко потеряло свой счёт и перестало иметь значение. Чхве казалось, будто за эти пару дней он постарел на несколько лет, но и на это он уже хотел махнуть рукой. Парой лет больше или меньше — есть ли разница? Дом, в котором Субин не появлялся уже несколько дней, теперь тоже казался серым и безжизненным. Чхве будто забыл обо всем, что происходило с ним ещё до Ёнджуна: отец резко перестал быть таким страшным и авторитетным, как раньше. Субин заходил в дом без страха и даже не содрогнулся, когда привычно холодный голос окликнул его:  — Что с твоими волосами?  И всё. Субин на мгновение замер, прежде чем продолжить снимать с себя обувь и уличную одежду.  Волосы. Не пропажа на пару дней, не отвратительное состояние, отражающееся в бледном похудевшем лице и безжизненных глазах — ничего, кроме внешнего облика, не интересовало отца. И почему-то Субин почувствовал вспышку непонятных до этого момента эмоций внутри себя, но он подавил её, прикусив губу, и ничего не ответил.  Отец тоже безмолвствовал, наблюдая за проигнорировавшим его вопрос сыном. Но игра в молчанку длилась недолго:  — Я думаю, тебе стоит перейти в другую школу. Кажется, это место плохо на тебя влияет.  Субин почувствовал, как холодок бежит по его спине, а пластиковый панцирь, в котором он ходил всю свою жизнь, медленно трескается по дорожкам, вытоптанным мурашками на его коже.  — Что? — хриплым, не своим голосом произнёс Субин едва слышно спустя мучительно долгую паузу, медленно поворачивая голову на отца.  — Посмотри на себя. В кого ты превратился? — продолжал гнуть своё мужчина, смотря со скрытым под маской холодности и безразличия отвращением и оцениванием. — Что с твоими волосами? Это отвратительно. Тебя красили в подворотне? Руки Субина медленно сжались, и, скрежеща зубами, Чхве прикрыл глаза, сделав глубокий вдох, а после открыл их вновь, смотря сквозь отца на отражение в зеркале, прислонённом к стене.  Субин был не похож на самого себя: выцветший, похудевший больше, чем когда бы то ни было, он выглядел жалко и серо, будто кто-то поместил его в черно-белый фильм. Но кое-что всё равно выделялось, заставляя Субина опомниться и вновь увидеть краски, совсем незаметный румянец на собственных щеках и даже оттенки металической двери, что отражалась позади Субина в зеркале.  Волосы. Ярко-голубые волосы, которые красил Ёнджун собственными руками и которые так понравились Субину, несмотря на его нелюбовь к яркости. Ярко-голубые волосы, которые напомнили Субину о том, ради кого он до сих пор живёт; ярко-голубые волосы, которые отец сейчас оскорбил и окунул в грязь, но которые от этого не потеряли своей яркости и лишь будто бы засияли ореолом гордости над головой Чхве, ведь он знал: отец никогда бы не пошёл на такой шаг. Он «идеальный» и пытается сделать сына таким же. Но Субин больше не хочет быть паинькой, принимающим всё дерьмо в своей жизни как должное. Он устал терпеть отношение отца как к нелюбимому пасынку. — Я никуда не уйду. — твёрдо сказал Субин, и его голос дребезжал от напряжения, злости и уверенности. Внутренне он удивился и испугался тому, как чёрство он может звучать, но ему это нравилось. Он поднял глаза с собственного отражения и бесстрашно взглянул на отца, игнорируя бешеное биение сердца. — Я останусь в этой школе. Брови Чхве старшего подпрыгнули вверх, и пару минут между родственниками стояла напряженная тишина. Очевидно, старший родственник не ожидал ответной реакции от сына, который никогда не препятствовал за все семнадцать лет, что он прожил на свете, и это пугало и злило одновременно.  — Кем ты себя возомнил? — спокойно, но с несколько более повышенной и угрожающей интонацией произнес мужчина и сложил руки на груди, скрестив их словно в защите от дальнейшей конфронтации.  — Я? Никем. — сухо отрезал Субин, поднимаясь и выпрямляясь. — Но ты больше не отнимешь то, что мне важно. — Ты не посмеешь перечить мне. — отец сделал шаг вперёд, но Субин лишь ядовито усмехнулся.  — Я? О, ещё как посмею.  Субин резко взял оставленный на полу рюкзак, вновь нацепил на себя не до конца снятую обувь. Чхве старший схватил за край рубашки Субина, но тот вырвался, несмотря на жесткую хватку отца. Рубашка затрещала по швам, но с трудом выдержала напор. Мужчина вцепился в волосы Субина, пытаясь заставить его остановиться, но, превозмогая боль, Чхве оттолкнул от себя отца. Его дыхание, учащённое и рваное, источало адреналин, вместо с которым вылетала изо рта словами и вся затаенная внутри ненависть, подавляемая долгие годы. — Я терпел тебя, — Субин размял шею, и та оторвалась громким хрустом. — Терпел все твои издевательства. Я устал, отец.  — Неблагодарный ублюдок… — За что мне тебя благодарить? За то, что ты чуть не убил меня? Избивал меня за каждый набранный килограмм? Скажи, за что я должен тебя любить?! — Субин уже открыто кричал, из его груди вырывалось всё больше желчи и грязи, в которые его окунали почти каждый день на протяжение семнадцати лет. Позади отца выглядывали из-за стен удивленные слуги, и на их лицах был весь спектр человеческих эмоций, начиная удивлением, шоком, неодобрением и заканчивая восторгом, уважением и поощрением. — Ты больше не сможешь использовать меня. Прощай. — И куда ты пойдёшь?! — злобно выплюнул в спину Субину Чхве, разрываясь от злости. Он не мог больше препятствовать сыну и манипулировать им, и мужчину это бесило: Субин был вправе в этом возрасте уйти, куда глаза глядят, а последние средства воздействия на сына, очевидно, перестали иметь столь большое влияние. Последние попытки сломать Субина и заставить его подчинятся на глазах Чхве старшего разбивались о стену субинова безразличия, которое тот выражал холодной усмешкой.   — Куда угодно, главное — не сюда. Субин хлопнул дверью, выйдя из квартиры, и, сделав маленькую секундную паузу, сорвался с места и побежал в неопределённом направлении, не заботясь о том, куда он вообще бежит. Никто не преследовал его, никто не гнался за ним — только ветер бил в лицо, останавливаясь, а рюкзак хлопал спину, подгоняя, и ему было весело и до одури печально в одно и то же время. Он плакал и смеялся, задыхаясь, и в один момент окончательно выдохся. Тогда он остановился, опёрся рукой о каменную стену и, скатившись спиной по ней, поджал под себя ноги и содрогнулся в рыданиях, сопровождаемых улыбкой, болью и мыслью о том, что всё закончилось. А может, только началось, но важно было лишь одно: он больше никогда не вернётся домой.  Нет, не домой. То, что он всегда раньше считал своим домом, но что на самом деле было каторгой, тюрьмой — чем угодно, кроме дома.  Субин отдышался и, упрямо утерев слёзы, сжал футболку в районе груди. Стало легче дышать после того, как Субин накричал на отца. Он не жалел ни о чём, хоть сейчас ему и некуда было податься. Решив, что об этом он подумает позже, Чхве осмотрелся, пытаясь понять, знает ли он район, в который забрёл.  Фонари у подъезда, лавки и чертовски знакомый дворик дали понять Субину, что он, сам того не осознавая, добрался до дома, в котором жила семья Ёнджуна.  Субин вновь сжал рубашку, почувствовав ноющую боль в груди. Всё здесь символизировало Ёнджуна, всё играло его красками, всё было им, принадлежало ему. Ёнджун был богат — символичными вещами, воспоминаниями и эмоциями, чего не купишь ни за какие деньги. Ёнджуна не было рядом, но его присутствие чувствовалось в воздухе; Субину казалось, что сейчас он выйдет из-за угла и рассмеется, позовёт к себе в дом и угостит банкой газировки, положит его голову к себе на колени и расскажет какую-то историю из детства, которых у него тысячи. Иногда Субин сомневается, что все они правдивы, но даже самый сумасшедший бред от Ёнджуна звучит как увлекательнейшая история из разряда приключений, фантастики и драмы. И эти истории теперь впитались в дом, к которому медленно направлялся Субин, попутно копаясь в своих карманах.  Перед дверью подъезда он остановился, наконец достав то, что искал: ключи на связке от дома Ёнджуна. В тот день Ёнджун попросил Субина сохранить ключи у себя: он сказал, что доверяет Субину, а лезть в рюкзак Ёнджуну элементарно было лень. Чхве совсем забыл об этих ключах, но теперь его разум, прежде ослеплённый тупой горечью, прояснился. Субин сжал губы в тонкую линию и прислонил ключ от входа к электронному считывателю, и дверь открылась с весёлой мелодией из домофона. В подъезде было слегка сыро, но Субин сделал шаг, озираясь по сторонам. За последнее время он выучил этот подъезд лучше, чем собственную комнату, и теперь изучал детали, читал каждую надпись, написанную несмываемым маркером каким-нибудь «остроумным» школьником.  Может быть, какую-нибудь из этих фраз писал Ёнджун? Чхве пальцами трогал надписи, плоские, нерельефные, и, словно незрячий, читал по ним очередную историю. Историю, которую, быть может, Ёнджун ему никогда не сможет рассказать, ведь ему всего семнадцать, а дому — сколько дому лет? Двадцать? Тридцать? Или же все сорок? На вид он стар и прожил вдвое больше, чем Субин, а потому он хранит в себе гораздо больше воспоминаний, чем память семнадцатилетнего человека.  Субин спустя время подошел к нужной двери и без особых затруднений вставил ключ в замочную скважину. С минуту он держался за головку ключа, слегка опасаясь его поворачивать. Что, если родители Ёнджуна внутри? Что они скажут на то, что друг их сына без какого-либо приглашения вторгся в их дом? Но… В теории, Ёнджун сам пригласил его в гости и сам отдал ключи на хранение Субину. Можно сказать, что Чхве просто ждёт, пока друг вернётся домой.  Квартира встретила Субина тишиной — и пустотой, ещё большей, чем раньше. Субин закрыл за собой дверь, медленно снял обувь. Неосознанно он делал свои движения тише, словно подстраиваясь под ритм всего дома. Казалось, квартира впала во временную спячку: разгонять кровь и будоражить жизнь в ней пока что было некому, поэтому она ждала, пока хозяин вернётся и вновь оживит её.  Чхве улыбнулся самому себе. Впервые в своей жизни он чувствовал душевное единение с квартирой: её беспорядок он отождествлял с собой. Выглядя обыкновенным снаружи, он был заброшенным и уставшим внутри, а оттого неспособным и прибраться на полочках, где, спутанные и меланхоличные, лежали его мысли… Юноша прошёл в уже знакомую комнату с плакатами и остановился в её центре. Ёнджун никогда не отличался особой чистоплотностью: на столе лежала целая куча тетрадей, учебников и книг; на полу время от времени встречались одинокие носки с дырками в районе большого пальца; рядом с кроватью стоял стул, ломившийся от количества брошенной на него одежды и наверняка размышлявший не первый день о том, в чём он согрешил, что заслужил быть заменой вешалке и гардеробному шкафу. Субин взял с этого стула самую верхнюю вещь, совсем немного облегчая ношу стула, и расправил в руках яркую толстовку Ёнджуна. Субин присел на краешек кровати и, смущаясь собственных действий, прислонил кофту к лицу. В нос сразу же ударили нотки запаха Ёнджуна. Так он пах, когда Субин обнимал его, когда они были на расстоянии поцелуя или даже ближе, когда Чхве лежал на его коленях, тая от нежных касаний чужих рук до собственных волос. Чуть смелее Субин сжал в руках кофту, забираясь дальше, в самый центр кровати. Он жадно утыкался в кофту носом, ощущая себя каким-то фриком, но в то же время чувствуя необходимость в этом странном действии. Это давало хоть какое-то ощущение присутствия Ёнджуна. Давало понять, что он всё ещё жив: его вещи никто не убрал и не продал, его фотографии все ещё стояли в рамках, а его номер телефона не деактивировали — просто на звонок пока что никто не ответит.  Ёнджун ещё не умер. В его вещах всё ещё была частичка его, и пусть Субину было этого чертовски мало, какое-никакое расслабление это давало. Чхве сжался в комочек на чужой кровати, не заботясь о том, что его могут здесь найти. Он обнимал толстовку Ёнджуна, представляя, что держит его самого, и, забывшись в запахе и собственных мечтах, Субин уснул, крохотный и сжатый по сравнению с просторной кроватью, на которой ему сегодня представлялось ночевать.

***

Голова Бомгю пульсировала, и чем больше он пытался остановить рвущийся из него поток мыслей, тем хуже ему становилось.  Все те несколько дней после происшествия Бомгю ни разу не выходил из дома. Рука болела, но Чхве не хотел идти к врачу или кому-то говорить о том, что произошло.  Ему вообще не хотелось выходить из крохотной комнаты, где он был наедине с ванной, парочкой упаковок шампуня и иными средствами для ухода за собой и, что самое главное, зеркалом, которое было достаточно широким и большим, чтобы Бомгю мог видеть себя почти из любого уголка ванной и мог напомнить себе о том, как же он жалок и ничтожен.  Бомгю застревал в ванной на часы, порой даже не включая воду. Кажется, отец начал что-то замечать: он постоянно стучался в дверь, спрашивал у сына, все ли с ним хорошо, и, получая бесцветный положительный ответ, на время успокаивался и уходил. Чхве не чувствовал ничего по этому поводу, хотя в любое другое время он бы приятно удивился резкой смене отношения отца к нему. Но он слишком был сосредоточен на самобичевании, слишком винил себя за всё произошедшее. Возможно, подсознательно он просто отвергал всю заботу, не считая себя достойным такого.  — Бомгю? Пожалуйста, закрой за мной дверь. Я в магазин. — окликнул мужчина, в очередной раз постучавшись в дверь ванной.  Бомгю оторвался от собственного отражения и негромко ответил: — Да, пап. Слыша, как отец собирается и уходит, Бомгю из последних сил держал в себе эмоции. В последнее время он многое запирал в себе, чтобы не было лишних вопросов. Он не хотел снова быть обузой, ведь и так испортил всё, что только можно и нельзя, и тяжёлое чувство вины всегда преследовало его и лежало на его плечах. На Бомгю смотрела его извращённая версия, исхудавшая, безэмоциональная, за исключением выражения бесконечной тревоги на лице, полностью искаженная временем и покалеченная людьми и обстоятельствами-граблями, которые били его раз за разом, ведь он продолжал оступаться.  Бомгю закутался в огромную толстовку и присел на пол, оперевшись о кафель головой. Его рука с каждым днём продолжала болеть и опухать, но Чхве упорно игнорировал эту боль и продолжал скрывать опухоль за объёмной одеждой.  Сейчас, в полной тишине и спокойствии, Бомгю вновь атаковали его эмоции. Когда в доме был папа, то присутствовали хоть какие-то звуки: его бормотание, разговоры по телефону или шум включённого телевизора. Но одиночество и тишина убивали Бомгю. А в последнее время он всегда был одинок, хотя раньше думал, что это не так. Сын Ван дал ему ложную надежду, но на самом деле в кое-чем он был прав. Бомгю осознал: у него нет друзей. И не будет после того, что он натворил. Бомгю тихо всхлипнул и сжался, здоровой рукой обхватывая колени. Постоянно, когда он думал о своих друзьях, его трясло. Что скажет Тэхен, если ему расскажут? Как на него посмотрит Ёнджун, если узнает, что он буквально чуть не убил его из эгоистичного чувства ревности? Юноша хотел извиниться даже перед Субином. Ведь это была не его вина, что он оказался лучше Бомгю, что его им заменили. На самом деле Чхве готов был сделать все, что угодно, лишь бы его простили. Входная дверь открылась, однако Бомгю это не сильно волновало. Наверняка пришёл отец с продуктами, хотя странно, что он вернулся так быстро — кажется, не прошло и десяти минут? Или это Бомгю так ушел в себя, что не заметил течения времени? Так или иначе, это больше не имело значения: пока Бомгю в ванной, отец его не увидит. Он слишком ценит личное пространство сына и не будет ему мешать. — Бомгю? — послышалось за закрытой дверью ванной, но голос явно был не папин. Чхве вздрогнул, его мелко затрясло, а кожа покрылась мурашками. По двери пару раз сильно ударили и дернули за ручку, но замок не поддался, а голос по ту сторону уже более настойчиво повторил: — Бомгю! Чхве вжался в стену, чувствуя параноидальную смесь желаний открыть дверь и спрятаться под ванную, чтобы его не нашли. Он не верил, что это происходило с ним, а паника тем временем возрастала. Он не хотел, чтобы его увидели в таком состоянии, и в то же время он устал делить все с самим собой. Эти двоякие состояния боролись в нем, но всё перестало иметь смысл, едва незамысловатый замок, который с лёгкостью можно было открыть с обратной стороны двери, начал прокручиваться в сторону.  У Бомгю больше не было возможности убежать.  — Бомгю, — третий раз подряд повторил Тэхен, с облегчённой улыбкой обнаружив друга живого и здорового. Кан наплевал на всё, что было между ними раньше. Все былые обиды не имели сейчас значения, когда Тэхен уже знал половину правды, когда он понимал, что Бомгю не виноват и наверняка был подвержен какой-то ужасной манипуляции со стороны Сын Вана. Тэхен без промедлений обнял Чхве, как раньше, когда всё ещё было хорошо. И пусть Бомгю не ответил на объятия, ощущать его тепло было приятно, как в первые разы. Кан почувствовал, как гора скатывается с его плеч. — Я так скучал… Ты в порядке? Бомгю смотрел в пол, пока Кан придерживал его за плечи. Кончиками пальцев тот мог чувствовать, как все тело Бомгю дрожит. — Уходи, — пролепетал Бомгю вопреки собственному желанию прижать Тэхена ближе и расплакаться. Тэхен лишь помотал головой в ответ, и Бомгю жалобно всхлипнул. Поперёк горла встал мерзкий ком, который заставлял каждое слово звучать жалобно, сломанно и тонко, — Почему ты тут? Зачем ты… — Чтобы проверить тебя. — перебил Тэхен и сжал чужое плечо. Его глаза внимательно изучали лицо Бомгю, наполовину скрытое волосами. Чхве всё ещё не силился поднять глаза и испепелял пол взглядом. — Я знаю, что произошло. Это было ударом ниже пояса. Бомгю почувствовал, как все его органы сжимаются, пытаются выбраться наружу через горло, а вся кровь в его организме приливает к голове и руке, чтобы вновь избить самые слабые точки его организма. Чхве не мог сдержать слез, не мог говорить — но ему хотелось броситься в ноги Тэхену и молить о прощении, даже если при этом он потеряет всю свою гордость и выставит себя, как последнее ничтожество.  Бомгю был на грани нервного срыва, когда рука Тэхена невесомо легла ему на подбородок и заставила посмотреть на него. Кан был слишком мягким, слишком нежным, и это заставляло Бомгю застыть, как и все его смешанные чувства сейчас. Тэхен смотрел на него с пониманием, любовью — так, как смотрел ещё до всей этой ссоры. Так, будто они всё ещё были близки.  Так, будто они до сих пор друзья. И это противоречило всему, что Бомгю успел себе надумать. Это было не так, как он себе придумал, и Чхве подумал о том, что лучше бы его сейчас избили, чем приласкали. Было бы заслужанней. — Я не виню тебя. — сказал Тэхен, четко проговаривая каждое слово, чтобы Бомгю смог понять его даже сквозь затуманенный разум.  — Почему… — голос Бомгю упал, и он закрыл лицо здоровой рукой, прикрываясь от взгляда Тэхена. Кан ждал, пока Бомгю успокоится, касался его, чтобы дать понять: он рядом, он никуда не уйдёт и не бросит. Он всегда будет на его стороне, что бы ни произошло. — Потому что я люблю тебя. — тихо ответил Тэхен, удивившись, как легко это слетело с его губ и какими правильными казались эти слова. Бомгю сначала замер, а после вновь сотрясся в рыданиях, но Тэхен ни на секунду не прекратил поглаживать его по колену, приговаривая: — И потому что всё это время я волновался. Бомгю не помнит, как он оказался в собственной комнате, но образ Тэхена был константой, неизменной единицей, которая всегда была рядом. К тому моменту Бомгю уже успокоился, хотя, опять же, не помнил — как и почему. Тэхен сидел рядом, прислоняясь к его плечу собственным и даря тепло, которого жаждал Бомгю. Чхве чувствовал себя последним идиотом, когда прокручивал в голове все последние события.  И как он мог подумать, что с Сын Ваном ему может быть лучше, чем с Ёнджуном и Тэхеном? Особенно после того, что он с ним сделал? — Как ты? — спросил Тэхен, пытаясь рукой взяться за ладонь Бомгю. Но Чхве одернул руку и скривился: перелом, очевидно, болел, и опухшая рука постоянно ныла от любого прикосновения. Это не укрылось от Тэхена, и он, не выглядя и капли оскорбленным, аккуратно взял предплечье в свои руки. — Я в порядке, честно… — У тебя перелом? — Тэхен задрал рукав толстовки выше, чтобы осмотреть руку основательно. Бомгю прикусил губу, когда Тэхен коснулся его опухшей руки. Он был максимально осторожен, но Бомгю всё ещё было больно. — Бомгю, тебе нужно в больницу. — Я в порядке… — Бомгю, почему ты не закрыл дверь?  Оба парня вздрогнули от неожиданности. За пределами комнаты послышались шаги и шуршание пакетов. Бомгю испуганно взглянул на Тэхена, ничего не предпринимая, пока отец приближался к его комнате. — Бомгю, ты в порядке? — отец приоткрыл не до конца запертую дверь, и его брови взметнулись вверх, едва он увидел Тэхена вместе с Бомгю. Его сын уже давно не приглашал друзей в дом, хотя раньше это было нормально, а потому Чхве старший думал, что между ними что-то произошло. Однако спросить об этом он так и не решился. — Ох, Тэхен, не ожидал тебя тут… — Извините, — перебил Тэхен, не волнуясь о том, что он может звучать неуважительно, — У Бомгю перелом. Пожалуйста, отвезите его в больницу прямо сейчас.  — Что?.. — Чхве старший перевёл шокированный взгляд на Бомгю, руку которого всё ещё держал Тэхен. Она заметно опухла, и ужас на лице отца Бомгю показался сразу.  — Пожалуйста, это срочно! — взмолился Тэхен. Бомгю в этот момент стыдливо смотрел вниз, пытаясь вырваться из хватки Кана, но это было бесполезно: Бомгю был слаб, а Тэхен держал крепко выше локтя, чтобы не навредить руке ещё больше. Отец быстро поборол свой шок, хотя у него было много вопросов. С Бомгю он никогда не был близок, и только в последнее время он начал понимать, как много ошибок он совершил в воспитании сына. Чхве старший чувствовал, что сейчас обязан помочь сыну, пусть даже для этого и было слишком поздно. Потому он собрал все свои силы в кулак и серьезно скомандовал: — Я отвезу нас в больницу. Собирайтесь. Быстро!