Учительница и королевский трутень

      Лиц пиратов никто так и не увидел, голоса же звучали потусторонне, изменённые трансляторами. Это вселяло хоть какую-то надежду: раз боятся быть опознанными, значит, будет кому опознавать.       Пассажиров, как скотину, перегнали в пристыкованную баржу. Кто не понимал или возмущался, получал тычок электростаннером, и все быстро всё поняли. Кладь разрешили взять с собой — впрочем, в барже уже ждала грузовая платформа, и очередная чёрная тень, стоявшая рядом, велела скидывать вещи туда.       Обыскали выборочно — тех, у кого заподозрили наличие оружия. Не нашли ничего, по каковому поводу один из пиратов презрительно сплюнул и обозвал пленников «турыстами» и «шпаками». После чего отобрали личные компы и украшения, даже бижутерию. Видно, у пиратов в хозяйстве ничего не пропадало. Пленникам оставили только одежду.       Кресел никаких не было, не говоря уже об антигравитационных, и это сразу хорошо прочувствовалось: когда баржа отчалила, даже от лёгкого толчка люди попадали. Лариса Ивановна, упав, так и осталась сидеть — пол был металлический, холодный и загаженный, но ещё раз наткнуться на ребристую стенку, с которой даже обшивка была ободрана, не хотелось.       Пираты ушли (платформу везли с собой), переборка за ними с шипением закрылась. Тут же стало темно и наступила невесомость.       «И то правда: с чего бы им на нас ресурсы тратить», — Лариса побарахталась, натыкаясь на других бедолаг, нащупала ребро стенки и уцепилась за него.       Стенка тряслась, потом загудела — и желудок подкатил к горлу. Не в состоянии сна редкий человек мог перенести гиперпрыжок без тошноты, головной боли и ломоты в теле, но на сонном газе, похоже, тоже экономили.       Сначала это было чистым адом, с криками и плачем во тьме, потом боль и тошнота утихли. Лариса прижималась горящим лицом к холодному металлу, носоглотку жгло от рвоты. Сначала прикосновения приносили облегчение, потом стена стала совсем ледяной, пальцы начали мёрзнуть, пришлось её отпустить.       Время в этом аду шло медленно, даже придремать в невесомости не получалось, тела всё время касались другие люди; по лицу мазнула липкая и остропахнущая субстанция — всё, что пленники извергли, плавало вокруг, никуда не делось. Лариса в ужасе и омерзении скукожилась, приняла позу эмбриона и закрыла лицо руками.

***

      Шипение открывающейся переборки и вспыхнувший свет облегчения не принесли: со светом пришли и пираты.       — Сейчас включим гравитацию, сползайте вниз, кто не хочет слететь.       Кое-как, перебирая затекшими руками по стене, Лариса спустилась, и тут же на неё как будто медведь упал: тело, пережившее гиперпрыжок, болело, и гравитация усугубила ощущения.       — Наблевали хуже свиней! Помнишь, кэп, мы свиней перевозили — и те такой грязи не развели! — один пират, похоже, помоложе и поразговорчивей, порывался сказать что-то ещё, но тот, кого он назвал кэпом, коротко велел заткнуться.       Лариса, с трудом поднявшись, посмотрела на затоптанный пол и поняла, почему он загаженный: от предыдущих таких перевозок его если и убирали, то абы как. Впрочем, себя она уже ощущала загаженной не меньше. Очень хотелось в туалет и почистить зубы, но этого, похоже, предлагать никто не собирался.       Пираты ходили по ангару, тычками поднимая тех, кто сам не встал:       — Хорош лежать, встать и построиться!       Пленники, наконец, были выстроены.       Кэп пошёл вдоль угрюмо переминающегося, озябшего ряда, тыкая выключенным станнером:       — Ты, ты, ты и ты… вы двое, ты и ты. Выйти, — и, обернувшись к молодому, сопровождавшему его: — Этих Гнилому.       Лариса Ивановна сжалась от ужаса и отвращения, когда молодой указал на неё:       — А эту? Тоже в бордель сгодится. Вон сиськи какие!       Кэп цыкнул на него:       — Жируха, некондиция. Гнилой цену сбивать будет. Обезьяны за эту больше заплатят. И заткнись уже, добром прошу.       Отобранных увели. Муж, вступившийся за жену, получил полный разряд и валялся в отключке. Остальные угрюмо расползлись по углам. Свет ожидаемо потух, гравитация исчезла. Ни кормить, ни поить пленников не стали.       Следующий прыжок она перенесла легче: желудок был пуст, накатывающая слабость скрадывала боль. Очнулась от света, резанувшего по глазам: дверь снова отъезжала в сторону. Не дожидаясь команды, неуклюже подплыла к стене, спустилась.       В этот раз в неё ткнули сразу же. Пока кэп выбирал дальше, молодой подошёл поближе. Смотрел на Ларису, а говорил с тем:       — Я её помну пока? Обезьянам ещё и лучше, фаршированная будет! — и загоготал.       Лариса Ивановна бездумно, от души плюнула в чёрную, скрытую маскировкой харю и в ответ получила в глаз, только голова мотнулась.       Отстранённо подумала: «Ну надо же, а ведь небольно совсем… это у меня стресс?»       Молодой схватил за плечо, толкнул к выходу. Вспомнились практические советы, как избежать изнасилования, и, жалея, что больше не тошнит, Лариса Ивановна расслабилась и сделала то, что давно хотела и стеснялась: освободила мочевой пузырь. Плотные брюки моментально промокли, жидкость потекла по полу.       С той же отстранённостью и где-то даже удовлетворением выслушала оскорбления, понимая, что дурацкий неприличный совет, кажется, помог.       Молодой ударил ещё раз — больнее. В голове зазвенело. Кэп остановил:       — Хорош товар портить. Не хочешь трахать — оставь в покое.       Молодой буркнул:       — Я себя не на помойке нашёл, — и оттолкнул Ларису.       Отобранных, человек двадцать, загнали в шлюп и заставили, скучившись, сесть на пол.       Перегрузки при входе в атмосферу и торможении тоже были не сахар, но Лариса Ивановна иррационально радовалась, что, наверное, скоро вдохнёт нормальный воздух: сухой корабельный, воняющий рвотой, мочой и потом, а пуще ужасом и безнадёжностью, успел опротиветь. С сочувствием косилась на отобранную в ту же группу Ксению Никифоровну, жёлтую и молчаливую — видно было, что не по годам и не по здоровью ей всё это.       «Впрочем, что я, сама, небось, такая же, кому ж это по здоровью-то, — глаза начинали заплывать, голова кружилась и мутило, мокрые штаны жгли нежную кожу промежности, — хорошо хоть, стесняться некого, всем наплевать, каждый в своём несчастье. А эти, другие — разве ж они люди?».       Воздух иного мира не принёс облегчения, ворвавшись в открытый шлюз волной горячего пара.       У Ларисы один глаз совсем закрылся, второй видел плохо, и фигуры встречающих дикарей казались размытыми пятнами, но одеты они почему-то были в цивилизованную яркую одежду и блестящие побрякушки.       «Видно, не мы здесь первые… Вон, и сесть-то получилось только на прибрежную полосу, везде деревья. Ад, зелёный ад «, — корявые мрачные деревья, вытарчивающие из земли на огромных корнях, свисающие с них бороды мха, гнилостные испарения, которые даже у крохотной речушки не рассеивались — это и вправду был тропический ад, а не курорт.       Спутникам кэп велел оставаться у шлюпа, напомнив, чтобы не в игры резались, а сторожили, «а то обезьяны опять что-нибудь украдут», а сам с вождём двинулся по узкой тропке, и следом воины погнали пленников.       В процессе торговли вождь угощал — чем-то пьяным, судя и становящимся всё громче голосам. Сидели они под навесом, воины в тени хижин, и только земляне жались на солнцепёке, в центре деревенской площади, окружённой со всех сторон хлипкими хибарками и наступающими джунглями.       Солнце кувалдой било по голове, дышать испарениями джунглей было тяжко, и Лариса почти отключилась. Пришла в себя только когда один из дикарей толкнул её копьём и жестами показал, что нужно раздеться. Лариса оглянулась беспомощно — сотоварищи по несчастью тоже раздевались, складывая одежду в кучу. Сочтя сопротивление плохой идеей, почти с облегчением избавилась от вонючих мокрых тряпок. Про заколку забыла — и грубая рука содрала её с волос, тут же рассыпавшихся шелковистой волной. Дикари заинтересованно загомонили, начали хватать за пряди. Животный ужас скрутил Ларису Ивановну снова — знала она, что без одежды выглядит лучше, чем в ней, и что рыжие волосы, если распустить, внимание привлекают. Дома-то на элегантную одежду денег не хватало, а дешёвая была либо вульгарной, либо мешковатой. Лариса Ивановна выбирала мешковатую, лишнее внимание было ни к чему — не нравились ей сальные взгляды и прочее, к ним прилагавшееся. Матушка уж давно поговаривала, что, если не замуж, так хоть ребёночка завести для себя, но Ларисе и с котом жилось хорошо. Пока в путешествие не отправилась.       Оглянулась безнадёжно — и не поняла сразу, что господь прислал ангела во спасение, это уж потом дошло. Выглядел ангел полуголой бабищей, коричневой, как и прочие дикари, и визжал с яростью, а следом двигался сонм похожих. Мужики резко сдулись, заюлили — даже Ларисе, без знания языка, оглушённой и с заплывшим глазом, это понятно было.       Дальше всё быстро было: собрали пленников и снова куда-то повели, уже дикарки.       Лариса спотыкалась, и Ксения Никифоровна взяла её под руку. Пока шли, тихо говорила:       — Взяли за нас раковины какие-то и слитки… задорого, наверное, в цивилизации продаётся, редкое что-то.       Лариса непослушными губами шепнула:       — А расплатились крадеными нами. Сплошной доход.       Ксения Никифоровна невесело хмыкнула:       — Известное дело: краденая кобыла дешевле купленной, — помолчала и добавила: — Повезло вам, дорогая, что бабы местные вовремя пришли.       Вздохнула, снимая одну из резинок, державших её куцый седой хвостик:       — Вот, уберите волосы.       Лариса Ивановна тоже вздохнула, взяла резинку и согласилась:       — Да, повезло.       «Только надолго ли?» — и старательно соорудила как можно более противную тугую гульку.

***

      Дышать по-прежнему было нечем, жаркий тяжёлый воздух с трудом всасывался. Налетел мелкий гнус, жалящий, как раскалённое железо, и лезущий в глаза и в ноздри. Местные бабы как и не замечали, а пленникам приходилось туго. Ларису же Ивановну и родные комары всегда любили более прочих — она валила это на тонкость кожи, сквозь которую твари чуяли кровь. Одна радость, что не связали, и можно было хоть как-то отбиваться, но помогало плохо, на запах давленых мошек налетали новые полчища.       В пещере, в которую их привели, дышалось полегче, и гнус отстал. От входа было видно, что пещера сквозная, проточенная ручьём через узкую каменную гряду, и что оба входа перекрыты решётками. Охранницы расплели грубые верёвки, двое из них с натугой приподняли решётку, остальные жестами показали пленникам, чтобы заползали.       Лариса проползла, голой спиной почувствовав шероховатость верёвок и гладкую скользкость стволов, похожих на бамбук.       Когда решётка захлопнулась, Лариса Ивановна первым делом, не подымаясь, заползла в ледяную воду ручья и напилась. Потом отмылась, как смогла. Шатаясь, вышла и только тогда увидела, что в пещере были ещё люди. Но ей было не до людей; добрела до наваленных в углу огромных каких-то листьев и отключилась.       Очнулась в середине следующего дня от того, что пнули. Скорчилась, забиваясь глубже в угол, с трудом разлепила заплывшие, тут же заболевшие даже от рассеянного света глаза: над ней стояла дикарка. Бухнула грязную миску из половинки какого-то здоровенного ореха и жестом показала, что нужно есть.       Грязно-зелёное месиво в миске аппетита не вызывало. Ларису знобило, и есть она не хотела. Отрицательно покачала головой, отодвинула миску — и тут же плечи обожгло болью. Дикарка грубо прикрикнула, отводя плеть для замаха, снова повелительно указала на миску. Лариса поняла и потянулась к еде: ложки не было, пришлось загребать рукой. Месиво оказалось кашей, похожей на просяную, но из зелёного зерна, и запах у неё был землистый, чересчур насыщенный, с резким оттенком то ли травы жжёной, то ли пластика. Вкус соответствовал.       Всё время, пока пленница давилась, дикарка стояла над душой, и толстая плеть из грубой кожи покачивалась перед лицом Ларисы.       После еды дикарка заставила подняться и ощупала, как скотину — и Лариса выдохнула от облегчения, когда та отошла, забрав пустую посуду. Остальных пленников кормили так же: те же миски, те же коричневые бабы с плётками.       После их ухода Лариса хотела было подойти, посмотреть, есть ли охрана и крепко ли заперта решётка, но не смогла, и обессиленно привалилась к стене, морщась от боли в растянутом желудке.       «Да и что подходить, на что надеяться? Вон сколько народу, уж всё, что могли, прощупали. И нас здесь, похоже, откармливают на мясо».       Голова болела, перед глазами плавали мушки, свежие рубцы поднывали — она кое-как устроилась на животе и уплыла в болезненную дрёму.       Вечером пришлось съесть такую же миску, и желудок спустя небольшое время настоятельно потребовал облегчения, пришлось пойти искать угол потемнее. Угол нашёлся по запаху. Возвращаясь и придерживаясь за стену, смотрела Лариса в пол и почти уткнулась в двоих мужчин. Попыталась обогнуть, предполагая, что они идут в тот же отнорок — не пропустили. Мелькнула мысль, что товарищи по несчастью хотят познакомиться, поддержать, но что-то в вороватых движениях навело на мысли о худшем.       «Ну куда им, смерть близка, почему не вести себя, как люди?», — подумала вымученно, а сама собралась, подхватила с пола камень и пружинисто распрямилась, оскалилась не хуже дикарок.       И узнала о себе, что она дура-баба, не желающая напоследок получить удовольствие. Молча слушала оскорбления, отслеживая движения, готовая защищаться, но шакалы ушли.       От облегчения ноги стали ватными, затрясло, и Лариса с трудом добралась до места. Камень не выбросила, так и сжимала в руке. Нагота, на которую она не обращала внимания (и без того полно печалей!) начала смущать. По всему выходило, что товарищи по несчастью не такие уж и товарищи. Эти мысли подтвердила и Ксения Никифоровна:       — Не хотела вас будить, дорогая, но на ночь лучше устроиться с другими женщинами. Безопаснее, — в полутьме не видно было, но слышно по дыханию, что она сжимает губы в привычную недовольную гузку. — Кто один спит, к тому ночью… прийти могут. Раньше-то, говорят, и вовсе лютовали, да потом самых лютых съели, так что сейчас хорошо, тихо. Кто вместе спит, тех не трогают.       Но тем же вечером её отселили. После с трудом съеденной миски с мерзкой кашей Ларису ощупало уже несколько дикарок. Полопотали между собой и отвели в стоящую в углу клетку из того же скользкого тяжёлого дерева. Маленькая, не выпрямиться, в полтора Ларисиных роста в длину и в ширину.       «Похоже, оценили деликатесность и сюда законопатили, как поросёнка на выкорм, чтобы с жирку не сбрыкнула», — думалось мрачное, но чувствовалось и облегчение.       Товарищи по несчастью не достанут. Хорошо.       Плохо же во всём этом было то, что пить приходилось из затхлой половины ореха, а воду в ней меняли раз в сутки, и по делам ходить в такую же половинку, которую вместо крышки накрывали листом. Это тоже убирали раз в сутки. А кормить начали три раза, и миску наваливали верхом. Ларису как-то стошнило, и её избили плетью. С тех пор рвотные позывы при дикарках она мучительно сдерживала, а потом желудок и сам успокаивался, и потихоньку привыкал и к порциям, и к растянутости. Двигаться в клетке было почти невозможно, разносило Ларису Ивановну с этой каши не по дням, а по часам. Двух недель не прошло, а фигура с формами, но и с талией начала приближаться к очертаниям шара.       И — каждый вечер кого-то уводили. Кто-то шёл сам, кого-то волокли, оглушив дубинкой. Назад, само собой, не возвращались. Зато привели новых пленников. Они кинулись пить, но один встал у входа, осматриваясь. Заходящее солнце подсвечивало силуэт — и Лариса Ивановна, удивляясь, что в такой ситуации может думать об этом, всё-таки отметила, что он хорош собой.