Учительница и королевский трутень

      Ни на кого Лариса не смотрела, никого не слушала — потому, что в клетке сидела, это да, но ещё и из-за того, что ужасно было бы сблизиться и потом видеть, как человека уволакивают. А тут смотрела. Мысли в голове вертелись ну совершенно неподобающие, но приятно было их думать, а в последнее время так мало приятного случалось, что она не давила себя и расслабилась: «До странности радует глаз, а казалось бы, что такого? Если разобрать, то станет понятней? Гордая посадка головы, плечи развёрнуты, но не напряжены… нет, не то… выражение тела. Вот. У него доброжелательное выражение тела. Спокойное, без агрессии, без страха. Как будто одетый в приятной компании находится. Здесь никто так себя не ведёт. Потому что не с чего. Странный. Но хороший», — и она проводила взглядом золотистые, налитые силой плечи, ухоженные длинные волосы, мужественный профиль. Ниже старалась не смотреть. Потому что нехорошо пялиться. Надо уважать в человеке человека. Сама такого уважения Лариса Ивановна в последнее время почти не видела — тем более, не хотелось уподобиться.       «Какое красивое… воспоминание. Мне хочется запомнить этот свет и этого человека. Никогда таких красивых живьём не видела. Смазливых да, но это такой пустой вид красоты… и скучный. И хорошо-то как… это у меня, наверное, от несчастий и от стресса чувствительность повышенная», — подумала, и тут радость исчезла. Тянущая, намекающая боль внизу живота наконец осозналась и моментально привела в дурное расположение духа.       «Мало мне унижений и грязи всякой, ещё и это… и ни помыться, ничего», — в клетке сидеть и спать на земле, хоть бы и тёплой, очень надоело, и женские недомогания, и в нормальных-то условиях не украшавшие жизнь, сейчас вызвали злые слёзы и приступ тоски.       «Всё-таки возможность преодолевать огромные расстояния сделала жизнь такой непредсказуемой. Живёшь в двадцать третьем веке, а дикари съедят, как в каком-нибудь семнадцатом. Вот и весь прогресс».       Опустила голову, печально поковыряла палочкой землю и вздрогнула, когда совсем рядом спросили:       — Почему вы плачете?       Напряглась. Отползла в середину клетки, чтобы не дотянулись. Проморгалась, сглотнула ком в горле и посмотрела на спрашивающего.       Он улыбался тепло, всем видом демонстрировал расположение, смотрел строго в глаза, а не куда-нибудь — крыситься в ответ показалось глупым. Но и мрачную издёвку удержать не получилось, когда буркнула:       — Вы так спрашиваете, как будто руками любую беду развести можете.       Он пожал плечами, неопределённо так, и тут же, присев перед решёткой, представился:       — Кастелуччи. Альдо Кастелуччи.       Лариса вздохнула (придётся знакомиться, а кто его знает что ему надо… красавец, да… ну так и пусть бы глаз порадовал и мимо прошёл), но деваться было некуда, и вежливенько ответила:       — Лариса Ивановна.       И, приглядевшись получше, добавила:       — Товарищ, вы не похожи на итальянца.       — Я не землянин вовсе.       Лариса понятливо кивнула:       — А, просто корни итальянские… — и подозрительно спросила: — Господин Кастелуччи родом из Новых Штатов?       Приверженцам капиталистического строя удалось обосноваться на планете земного типа. Упятившись от мировой революции вместе со своими капиталами, там они и строили любезный их сердцу капитализм, эксплуатируя уже коренное население — впрочем, и тут следуя старинной традиции. Планета развивалась стремительно и славилась своими казино и прочими развлечениями.       «Интересно, кто он? Не похож на богача», — в представлении Ларисы Ивановны все богачи были старыми, толстыми (или болезненно тощими) и подлоглазыми.       «Голос какой красивый, низкий… и поставлен профессионально. Наверное, певец. А может, и жиголо. Не может просто человек так хорошо выглядеть».       Вслух спросила только первое, но господин Кастелуччи от звания певца отрёкся и мякенько сказал, что по дипломатической части подвизается. И тут же перехватил инициативу:       — И что это вас, Лариса Ивановна, в отдельной клетке держат? Вы опаснее прочих? — в голосе Альдо было умеренное любопытство и проблеск насмешки.       Лариса честно ответила:       — Думаю, деликатеснее… прочих.       Альдо всё-таки не удержался, скользнул взглядом вниз, но тут же отвёл глаза и раздумчиво, как будто сам с собой, проговорил:       — Ну да, логично: нежная кожа, сладкий запах… они вас специально раскармливают? Судя по непоражённым суставам, такой вес вы набрали недавно.       Первую фразу Лариса Ивановна благополучно пропустила мимо ушей, а вторая обескуражила и заставила взгрустнуть: «Господи, в кои веки хотелось бы хорошо выглядеть, а я толстая, грязная, в ссадинах и синяках! Про лицо лучше не думать, как оно там расцветает… И голая, и в вонючей клетке! Что ж, надо меньше думать о глупостях».       На молчание он отреагировал обеспокоенным:       — Я не был бестактен? Прошу простить, некоторые вещи…       Она сама не заметила, как перебила, совершая тем самым ответную бестактность:       — Альдо, вы врач?       Он вздохнул, слегка нахмурившись:       — Не совсем. В своём роде, — на изумлённо поднятые брови среагировал, поправившись: — Имею образование, но мало практики. Вы больны?       Лариса Ивановна, помявшись, всё-таки попросила:       — Альдо, я со спутницей в плен попала, — описала Ксению Никифоровну и печально добавила: — Я у входа сижу, мимо меня её не протаскивали. Но и ко мне она не подходила — возможно, больна… можете посмотреть, что с ней?       Альдо сходил и довольно быстро вернулся с отчётом. Ксения Никифоровна действительно была больна.       — Поражение печени, повышенное давление. Медикаменты, а лучше клиника поправили бы дело, но в наших условиях всё, что остаётся — покой.       «Что ж, её, может, и не трогают потому, что нездорова… много ли толку в проволочке, не знаю, но вдруг спасут», — подумала и тут же посмотрела на Альдо с безумной надеждой, тихо спросила:       — Вы полицейский? Нас нашли? — «Вдруг засланный?!»       Втайне она верила и надеялась, но старалась не слишком увлекаться мечтами. И всё равно огорчилась, когда он покачал головой:       — Не думаю, что полиция об этом месте что-то знает.

***

      Вечером, когда дикарка открыла клетку, Лариса решила, что вот — смерть пришла, забирали обычно ближе к ночи. Но нет, её снова ощупали в несколько рук, полопотали и загнали обратно. Есть не заставили, и Лариса поняла, что смерть не вот, но близка. На ферме биомассы, где она в студенчестве подрабатывала, съедобных слизняков перед умерщвлением поститься заставляли день-другой, чтобы кишечник очистился.       Сползла по стенке и безнадёжно ссутулилась. Несмотря на жару, зябко обняла себя руками. Согреться было нечем, но догадалась распустить волосы, от их шелковистого тепла стало получше.       Альдо, так и не отошедший от клетки, индифферентно наблюдавший (и также индифферентно, даже с аппетитом, съевший миску зелёной дряни — «Ну да, он же голодный, наверное, сколько его везли… не успело опротиветь»), подошёл поближе. Он был приятен, напоследок хотелось поговорить и тепла человеческого.       Инфернальный инопланетный закат догорал, заливая пещеру красным, решётки косыми резкими тенями ложились на камни и песок, и Лариса, вздохнув, решилась:       — Альдо, мне кажется, что меня завтра… — и смягчила думавшееся «съедят», сказав иначе: — Заберут.       Он слегка нахмурился, спросил с недоумением, так, как будто не ожидал:       — Лариса Ивановна, мне показалось, что вы не понимаете их речь?       — Да ну, откуда, — она отмахнулась, — я, кроме русского, других языков не знаю, а это ж совсем неведомые инопланетяне!       — Да я б не сказал, что уж совсем неведомые, — Альдо раздумчиво повёл атласной бровью, — это видоизменённый, но всё-таки узнаваемый язык нигеро-конголезской группы, предположительно адамуа-убангийский диалект, причём крайне архаичный… полагаю, предки этого племени были зачем-то похищены на Земле, веке так в седьмом-восьмом, точнее не скажу. Возможно, какие-то исследования. А потом попросту отвезти до дома поленились и здесь выбросили. Другой гипотезы у меня нет. Пока, по крайней мере. Но если провести углублённые исследования, в том числе анатомические…       Лариса Ивановна, глаза которой уже стали размером с блюдце, не выдержала и потрясённо выдохнула:       — Господин Кастелуччи, вы великий филолог? — и крайне огорчённо выпалила: — Как же вы так неосмотрительно пиратам попались, не поберегли себя?! Мир так много потеряет… — «если вас сожрут» не выговорилось.       Кастелуччи, немного опешив, похоже, не знал, на какой вопрос отвечать, и смущённо признался:       — Да я в новом месте решил прогуляться, зашёл в бар, выпил этот ваш национальный напиток «водка», — тут Лариса впервые заметила, что русский всё-таки Альдо неродной, некоторые слова выговариваются немного комично и чуждо.       Посмотрела с негодованием — «пить надо меньше!» — но смолчала, конечно, а Альдо, пожав плечами, закончил:       — А очнулся на скотовозке уже. То есть на корабле пиратском, — и продолжил, как ни в чём не бывало: — Я в своём роде филолог, да, но не великий. Язык местных тяжел для восприятия. Из сказанного понял, что завтра у них праздник, чествование добрых духов.       Лариса сглотнула:       — Ну вот завтра меня и съедят. На праздник, — и, неожиданно для самой себя, горячо попросила: — Господин Кастелуччи, я надеюсь, что вы останетесь живы. Так вот, вы полиции про меня не рассказывайте — не хочу, чтобы мама узнала, что я так умерла. Пусть лучше буду без вести пропавшей. Хорошо?       Кастелуччи, сморгнув, опять слегка застопорился и медленно сказал:       — Вы не умрёте завтра, Лариса Ивановна.       Лариса, благодарно улыбнувшись, протянула руку сквозь решётку и прикоснулась к его руке:       — Спасибо за утешение, господин Кастелуччи, — сжала горячие пальцы («всё-таки как у пианиста!»), — скажите, у вас есть родные, которым, вы, возможно, хотели бы что-то передать, если?..       «Если получится наоборот».       Альдо подумал, опустив глаза, и сказал наконец:       — Да, у меня тоже есть МАТЬ, — и голосом подчеркнул так, что Лариса с отстранённым восхищением подумала, что вот-де, дипломат, умеет интонациями выразить многое.       Но тут же добавил:       — Наш род велик, о ней есть, кому позаботиться.       Лариса умилённо и немного завистливо закивала: «Ну да, итальянские корни, там же принято помногу детей иметь и матерей трепетно любят», а господин Кастелуччи вторил её мыслям:       — Большая семья.       В этом месте Лариса вспомнила и прочие итальянские традиции, в частности, что в Италии называли «семьёй». Новыми глазами посмотрела на великолепного господина Кастелуччи: «А всё может быть и так, у них, в Новых Штатах, и мафия наверняка есть… в своём роде врач, в своём роде филолог, политик… мафиозный принц, никак, и образование соответствующее. И спокоен так потому, что всякой дряни навидался, а может, и сам участвовал. Что ж, может, этого и правда спасут».       Мафиозный принц тем временем снова перехватил инициативу и дотошно выяснил, что у Ларисы Ивановны иных родственников, кроме матери и кота, нет, и поймала себя Лариса на том, что, пытаясь не плакать, рассказывает:       — Красавец Васенька.       Господин Кастелуччи насторожился:       — Кто?       В коротком слове чувствовался чуждый акцент гораздо сильнее, чем во всех предыдущих речах, но Лариса, не отвечая, продолжала, её уже несло:       — Он похож на совушку, мой кот: ма-а-аленькие аккуратные ушки, круглая голова с круглыми глазами и лапы — железные когти с трогательными меховушками между ними. Меховушки есть даже на пятках, и ходит он очень мягко, как в валенках. Белый, на голове и ушах рыжий меховой шлем; рыжий хвост, обгрызенный и переломанный при неизвестных обстоятельствах, пушится роскошным пером; пятна на спине складываются в карту Огненной Земли, — она не выдержала и завсхлипывала: — Он такой вежливый, мой котик, такой воспитанный. Вот если понравились ему бонбошки на покрывале, так он одну оторвал и играет, а не как другие коты, которые всё оборвут. И еда: мама говорит, он заелся и барствует, но я знаю, что Васенька просто стеснительный — если ему еды накласть, то он убегает, и нужно принести его к миске и упрашивать отведать. Я так бывала счастлива, что могу засыпать в кровати, на чистом белье, под пуховым одеялом, и кот тарахтел под боком. Всегда знала, чувствовала, что это счастье может кончиться, отнимут. Вот по утрам в субботу особенно прекрасно бывало: просыпаешься без будильника, когда захочешь, а рядом кот вылизывается. Смотрит на тебя с безмятежностью, и с симпатией свежевымытую, пахнущую кошачьей слюной мохнатую лапу благосклонно кладёт на нос. Он такой пуховый, мой котик, — слёзы уже лились рекой, она лихорадочно шептала в сочувствующую темноту: — А потом я шла на кухню, чувствуя себя, как пароход на реке, кот впереди бежал, как волна — и пекла сырники. Васеньке отдельно, без сахара, — и наконец уже не смогла говорить и просто завыла.       Кастеллуччи ничем не мешал, только сочувственно сжимал её руку горячими пальцами, и Лариса Ивановна понемногу утихла и пришла в себя.       Всё ещё всхлипывая и шмыгая носом, призналась:       — Мне легче стало. Что бы завтра ни случилось, что бы ни было, вы для меня это сделали легче, господин Кастелуччи. Спасибо, — и прижалась к решётке, почувствовав его плечо и волосы.       С тем и уснула.

***

      Утро началось бодро: визг и воинственные крики Лариса услышала задолго до того, как вопящая толпа подбежала к пещере.       Подумав, что это за ней, Лариса собралась с духом: вчерашний разговор как будто распрямил её, и она была готова принять судьбу. Альдо поблизости не было, и это было хорошо — ей не хотелось, чтобы он вступился за неё и пострадал.       Но толпа на Ларису Ивановну большого внимания не обратила. Женщин, в ней, кстати, не наблюдалось: воины, потрясающие копьями и беснующийся колдун — судя по его маске, посоху и многочисленным украшениям. Ухая, он крутился так, что только украшения из каких-то длинных белых хвостов разлетались в стороны, а дикари с копьями кидались то туда, то сюда, угрожая воздуху, стенам, пленникам — без разбора. Экспрессивно обтанцевав пещеру, колдун наконец-то почти человеческим (но скорее, птичьим) голосом что-то прокаркал, и толпа вымелась вон. Решётку снова заперли. Еду не принесли в обычное время.       «Это начало праздника, а сейчас за мной придут всё-таки, надо держаться», — Лариса и держалась, но подошедший Альдо, наверное, видел её состояние, потому что сказал:       — Не ждите, Лариса Ивановна. Не сегодня.       На удивлённый взгляд пояснил:       — Из криков я понял, что в деревне ночью злой дух убил нескольких женщин: жену и дочерей вождя, жрицу с сёстрами… ещё кое-кого. По местным верованиям полагается их проводить с почётом: съесть. Понятно, из экономии пленников в это время на харч пускать не будут. Нерентабельно, — Ларису Ивановну скорчило от такой капиталистической бездушности, но слушала всё равно заворожённо, Альдо же продолжал: — А добрым духам приношения не будет — не справились, не заслужили. До следующего Дня Добрых Духов два оборота, то есть месяц примерно.       Лариса недоуменно подняла брови:       — А сюда-то они зачем прибежали?       Альдо был невозмутим:       — Так злого духа искали. Не нашли.       Лариса выдохнула: «Хорошо хоть не поблазнилось колдуну этому, что кто-то здесь и есть злой дух».       Посмотрела на господина Кастелуччи с оттенком досады и восхищения: «Да неужто и правда так спокоен? Не может быть, наверное, уроки актёрского мастерства брал, отыгрывает», — и поняла, что спокойствие его напоминает то, как держатся артисты в кадре, некую характерную их статичность. Повернуться правильным ракурсом, замереть. Улыбнуться на камеру, зафиксировать улыбку и выигрышную позу. Не чесаться, как обезьяна, не обирать с себя крошки, сохранять чистоту движений.       «Ну да, наверняка и этому учился, а спросить, так скажет, что и артист. В своём роде. Всё-таки мошенник, наверное. Я слышала, они вызывают безотчётные симпатию и доверие. Если судить по этому, он должен быть королём мошенников. Но мне всё равно, прощелыга и прощелыга, что я-то теряю?» — и поулыбалась, поговорила с весьма заинтересованным господином Кастелуччи о великой русской культуре.       Слова Альдо, что Ларису в ближайшее время не убьют, подтвердились тем, что к вечеру еду всё-таки принесли, и для неё тоже.