Учительница и королевский трутень

      Раньше Лариса не думала, что страх и боль могут сочетаться с оглушающей скукой. В плену в полной мере поняла, что могут. Но это было до того, как в пещеру попал Альдо. Теперь, несмотря на ужасность обстоятельств, жить стало увлекательно. Не хотелось думать, что заставляет такого мужчину держаться рядом. То есть всё равно думалось: Ларисе Ивановне казалось, что в иных обстоятельствах он бы её попросту не заметил — а тут не отходит, развлекает разговорами, чистой воды приносит в ладонях (миска сквозь решётку не пролезала), и всячески демонстрирует, что это не он ей, а она ему честь и радость своим вниманием оказывает. И смотрит в глаза. Впрочем, что до Ларисы Ивановны, то она уже давно боролась с желанием получше разглядеть и иные вещи. Мучительно этого стеснялась и отводила взгляд слишком нарочито, как ей казалось. Но Альдо вёл себя подчёркнуто спокойно и никак не показывал, что понимает её смущение.       Смущало и другое: раз сказав, что не имеет права распространяться про свою работу и обстоятельства личной жизни, о себе он говорил мало, обмолвками. Напрямую же спросить, женат ли красавец и есть ли у него дети — не хотела.       «Ему лет сорок, хоть и сохранился очень хорошо. Невозможно, чтобы меньше —такое образование и столько опыта вряд ли в более раннем возрасте можно приобрести. И, конечно, женат. Чтобы такой мужчина к сорока не женат был, в жизни не поверю. Только всё это мысли глупые и ненужные. Ну узнаю я, что женат — и что, откажусь разговаривать и принимать услуги? Нет. Ну и всё. Завтра-то всё равно никакого нет. Скрасим друг другу жизнь, сколько ни осталось», — думала так, а всё равно чувствовала неловкость. Всё представлялась итальянская ревнивая жена и выводок детишек. И не выдержала, спросила, почти с грубостью:       — Вы женаты, Альдо?       Он так же прямо ответил:       — Нет, — и, с откровенной насмешкой: — А почему вы спрашиваете, Лариса Ивановна?       Решив, что всё, что угодно, лучше, чем сказать правду, вместо ответа спросила:       — А почему?       Тут прямота Альдо поотпустила, и он глумливо напомнил, что ответ вопросом на вопрос, насколько он знает, является древней и уважаемой традицией исключительно у народа израильского, так нет ли у Ларисы Ивановны корней соответствующих? И легко, с непринуждённостью перешёл на еврейские анекдоты. Лариса поймала себя на том, что счастливо беззаботно хохочет, и тут же заметила пару осуждающих взглядов от товарищей по несчастью. И завистливых. Потому что это были товарищи женского пола.       Ксения Никифоровна тоже не больно радовалась повеселевшей коллеге. Кое-как оклемавшись («А что вы хотите, голубушка, акклиматизация в таком гадком болоте в моём возрасте!»), на Альдо она косилась откровенно неодобрительно. Лариса было решила, что дело в его гражданстве штатовском, такое на Земле не жаловали, но нет: подловив момент, когда Лариса осталась одна (что, надо сказать, случалось нечасто), Ксения Никифоровна захотела поговорить не как-нибудь, а серьёзно. Лариса Ивановна говорить серьёзно желания не имела, но и деваться ей некуда было, из клетки-то.       — Я, голубушка, понимаю, дело молодое… — судя по сжавшимся в курячью гузку губам, Ксения Никифоровна, может, и понимала, но порицала, и выдержала укоряющую паузу, — но вы приглядитесь получше! Он ненормален, это видно. И, возможно, опасен. Может, маньяк — в Новоштатах этих какой только дряни не водится.       Лариса Ивановна слушала, опешив, не в силах возразить. Помолчала оглушённо, потом только смогла спросить:       — Да с чего вы взяли, Ксения Никифоровна?! — и начала заливаться краской, сама ещё не понимая, от злости или от смущения.       Ксения Никифоровна не стеснялась:       — Я пожила, милая, я понимаю. Мы тут, как вы, наверное, помните, голые, — с осуждением помолчала, а Лариса опустила глаза, поняв, что она как-то забыла об этом.       — И нормальный мужик, — подчеркнула голосом, — пялился бы на ваши… ножки и рожки. И на чужие тоже. Этот не смотрит. Хохотали вы сегодня так, что тряслось всё ну совершенно неприлично! А он глаза опускал.       Лариса Ивановна безголосо, от возмущения, просипела:       — Это просто воспитание хорошее! — и, с обидой, думая, что лучше бы и Ксения Никифоровна глаза-то свои прибирала иногда: — Один попался человек среди всякой… всякого… а вы уж его в ненормальные записываете!       — Это ненормально. И движется он, как манекен.       Лариса зло шмыгнула носом:       — Может, балетом занимался или сценическое движение изучал, — что движется Альдо уж очень плавно, и она тоже замечала.       И снова было впала в мечтательность, но Ксения Никифоровна не унималась:       — Слишком красиво. Слишком вылощен. Спокоен тоже слишком. Тут что-то очень нечисто. А я, милочка, за вас беспокоюсь.       Лариса вздохнула. Похоже, Ксения Никифоровна забыла, что она не в учительской сплетничает. Не хотелось напоминать, но и смолчать не получилось:       — Нас, Ксения Никифоровна, скоро съедят. Нормальные такие людоеды. Они и смотрят, как нормальные, и всё у них в норме, — и сухо добавила: — Альдо нормальный. Человечнее человека, я, может, за всю жизнь не встречала. Это остальные какие-то уроды, прости господи.       И остались они каждая при своём. До следующей недели.

***

      Лариса проснулась в глухой тьме тропической ночи. Выспавшаяся, с ощущением чистого глубокого счастья и сожалением, что сон закончился.       С лёгкой досадой, что сон хороший забудется и что неправда он был, вспомнила, что в начале стояли они с Альдо возле огромной кровати, и он её за руки взял и поцеловал. Такой радости и такого счастья, как от этого поцелуя во сне, никогда она не испытывала — ну, или это во сне да в послесонном состоянии казалось. Не думала она о поцелуях наяву вовсе, и удивлялась. Потом Альдо приобнял, на ушко тихо говорил, ласково так и виновато, что, возможно, толстоват (речь вёл вовсе не про талию), и прощения заранее просил за неудобство. Лариса Ивановна, вспоминая это уже не во сне, больше всего себе поражалась: никогда бы она до такого живьём не опустилась, а во сне алела, опускала глазки и шептала, что из любви к Альдо (господи, любовь-то откуда взялась?!) потерпит. Про себя же алчно думала, что наконец-то получит настоящее удовольствие. И на кровать поглядывала, но красавец почему-то туда не торопился, а очутились они вдруг в торговых рядах, и повёл господин Кастелуччи Ларису Ивановну шопингом заниматься. Покупал он ей то и это (она и не запомнила, что именно), а дама, опуская глаза и губы покусывая, с досадой думала, когда же до кровати той огромной доберутся. В какой-то момент отчётливо поняла, что это сон — и судорожно попыталась ускориться и всё-таки урвать хоть что-нибудь из постельных радостей — ну, с тем окончательно и пробудилась.       Чем больше просыпалась и вспоминала, тем смешнее сама себе казалась, и под конец взоржала в голос, неприлично, и тут же осеклась: ночь, люди спят. А и не спят, так подумают, что окончательно с ума сошла, вон, и так косятся. Порадовалась ещё темноте и тому, что с самим Альдо не придётся объясняться.       «Но чтобы так бесстыже… как я могла! Но, с другой стороны, снится и снится, тут никто не виноват. Во сне растормаживаешься, чего только не привидится», —обескураженно думала, а сама старалась дышать поспокойнее, чтобы неуместное веселье схлынуло, а оно всё не оставляло.       «Может, и не зря меня заперли, Альдо целее — я, оказывается, знойная женщина. Господи, да когда же хрюкать перестану! Но хороший сон, весёлый. Вряд ли такой ещё приснится», — и тут земля дрогнула.       Сквозь пещеру прошла волна тёплого затхлого, застоявшегося воздуха, и тут же ветер достиг ураганной силы, откинув Ларису к решётке и раздув волосы. Всё это сопровождалось чудовищным грохотом и вспышкой, сделавшей ночь днём. Днём Армагеддона.       В свете адского пламени Лариса уловила тень движения на потолке и подняла глаза — сквозь большие, но недосягаемые для человека отверстия падали огромные, размером с хороший танк, камни.       До странности упруго приземлившись, камни пришли в движение и растопырились конечностями с торчащими из них зазубринами и крючьями, и ближайший к проснувшимся пленникам вызверился на них, нависнув и щёлкая жвалами. Визг перепуганных женщин перекрыл грохот взрывов, и Лариса завизжала тоже. И умолкла, увидев.       Господин Кастелуччи оказался вдруг очень близко к чудовищам, принял странную, анатомически вроде бы невозможную позу, и человеческий его силуэт менялся. Мучительно дрожащие руки вытягивались и трансформировались в острые шипастые конечности, чем-то схожие с голенями бронированных крабопауков; из спины выламывались жёсткие надкрылья, из-под которых разворачивались пятнистые сложенные крылья. Голову Лариса не видела — и рада была. Истошно визжавшие дамы тоже видели всё и подавились воплями. Взрывы прекратились, стало тихо. Инсектоид, в которого превратился (которым был?!) господин Кастелуччи, двинулся в сторону крабопауков, шипя, пощёлкивая и треща надкрыльями. Он был раза в четыре меньше, выглядел гораздо более изящным и хрупким, но крабопауки пятились, отступая к стенкам — и вдруг склонились перед ним.       И тут Лариса снова завизжала.

***

      — Дорогая моя Лариса Ивановна, что ж так ужасаться? Заолассцы такие же члены Общегалактического Содружества, как и земляне. У некоторых из нас имеется антропоморфная форма, — господин Кастелуччи располагающе улыбался и смотрел с укором, — но есть и боевая. Не могу поверить, что великолепный вид королевского трутня поверг столь просвещённую женщину в состояние шока.       Кработанки стояли уже ранее виденной Ларисой Ивановной стеной — и теперь она знала, что они скрывали тогда, в космопорту. Точнее кого. Полномочный заоласский посол Альдо Кастелуччи, не обращая внимания на лес цокающих по камню колючих ног, велеречиво уговаривал не ужасаться. Ещё и водички из ручья принёс.       — Сейчас деревня и лес догорят, и спустится шлюп, чтобы нас забрать. Всё. Всё плохое кончилось, Лариса Ивановна, — он опустился на колени и протянул сквозь решётку сложенные лодочкой ладони с водой, — попейте, легче станет. Я не мог сказать заранее… и не хотел, надо признаться. Мы так славно разговаривали. Вы рассказывали вчера про вонючий земной чай Эрл Грей, и что есть, наверное, больше никогда не захотите, но вот Эрл Грея со сгущёнкой попить очень хочется… осталось совсем немного подождать, и мы сможем вместе…       Лариса смотрела на эти руки — откуда из них лезли те белёсые шипы? — и не могла прикоснуться. Покашляла, помотала головой и севшим, охрипшим голосом попросила:       — Откройте клетку, господин Кастелуччи, я способна сама дойти до ручья.       Он опустил руки, и вода пролилась на землю. Огорчённо сказал:       — Приношу извинения, не догадался, — рванул дверь, и та, перекосившись, слетела с петель.       Лариса заторможенно прошла мимо боевых инсектов. Альдо шёл следом, и перед ним они приседали, но двигались вокруг, продолжая прикрывать от остальных пленников. Вошла в ручей, нашла ямку и наконец-то отмылась и попила. В голове пояснело, и осознались перспективы: жизнь, свобода, возможность снова увидеть маму. И одеться. Ради этого стоило потерпеть и быть милой. И да, неблагодарной себя чувствовать не хотелось, поэтому какую-никакую беседу с господином Альдо она поддерживала, пока перед пещерой не приземлился заоласский шлюп. Тут Ларисе снова пришлось пережить культурный шок: более всего шлюп напоминал гигантскую бронированную блоху.       — Бионические технологии? — она смотрела, силясь понять, как ЭТО взлетит.       — Не совсем… Бионика — подражание живому? Тогда нет. Это не подражание. Он живой. Смотрите, мощные конечности нужны шлюпу для прыжка, позволяющего вырваться в стратосферу. Не переживайте, внутри амортизация достаточна, чтобы человек мог без ущерба перенести прыжок, — Альдо, конечно, видел её колебания, — а на планете ждать помощи полиции нецелесообразно. Мы отвезём вас на Гиганду, там ближайший крупный космопорт.

***

      Боевой крейсер инсектоидов тоже оказался живым и чуть ли не дышащим: во всяком случае, какие-то белёсые кишки, идущие, подобно пучкам кабелей, вдоль стен, сокращались и побулькивали. Материалы были далеки от привычных: хитин заменял металл и пластмассу, отовсюду свисали липкие тяжи, пол напоминал скорлупу грецкого ореха. Лариса, вывалившись из клятой блохи, чувствовала себя не очень (что бы ни говорил Альдо, но перегрузки были), и в некой прострации смотрела, как господин посол собственноручно разводит спасённых по ячейкам гибернации.       Посол поизвинялся, что на боевом заоласском крейсере нет ни воды, ни пищи; одежды и сонного газа тоже не запасено, поэтому есть смысл сразу, на всё время полёта погрузиться в гибернацию.Как раз-де гибернационные ячейки после небольшой коррекции химсостава наполняющего их геля и для людей сгодятся.       Гибернационный отсек выглядел, как декорации фильма про космических монстров: лес гладких чёрных колонн разной толщины, вырастающих из пола; никакой правильности и точности — видно природное происхождение, не промышленное. Часть гигантского отсека была заполнена, и Лариса, идя мимо, косилась на вроде бы камни, проглядывающие в зелёном геле, за полупрозрачными мембранами. Но она уже знала, что это крабоиды в такие камни сворачиваются. Крейсер перевозил небольшую армию. Но часть отсека была пуста.       — Господа, бояться не нужно. Смотрите: в ячейку требуется встать по центру и расслабиться. Гибернационный гель сделает всё остальное. По мере заполнения ячейки он всасывается в кожу и вводит в глубокий сон. Абсолютно безопасно и комфортно. Кто первый?       Что Ларису удивило, товарищи по несчастью восприняли всё гораздо позитивнее, чем она сама, и были действительно благодарны заолассцам. Вполне себе спокойно в ячейки забирались и ждали, пока их гелем заплюёт.       Ксения Никифоровна, кстати, благоразумно молчавшая, глазами, однако, не молчала. Даже когда в ячейке стояла и зелёный гель сочился из щелей, заливая её, выражение лица красноречиво говорило: «А я предупреждала!», и Ларисе оставалось только гадать, насколько обескураженным было её собственное лицо.       Альдо же развёл всех по ячейкам, как-то притушил свет (в полутьме застывшие в геле человеческие фигуры стали ещё больше напоминать декорацию к фильму ужасов) и двинулся на выход. Лариса, дотоле молчавшая, напомнила о себе.       — Немного позже, Лариса Ивановна. Вы мне понадобитесь, — инсект не замедлился.       Подозрительное:       — За какой надобностью? — пропустил мимо ушей и пошёл впереди, и Ларисе Ивановне ничего не оставалось, как идти следом.       Оказавшись в рубке, которую до того Лариса видела только в головидео, но опознала несомненно, Альдо задумчиво подошёл к обзорному стеклу, из которого открывался вид на планету. Напоминал он сейчас персонажа знаменитой картины Дар Ветра «Космический Адам». Со слов художественных критиков, архаика и первобытность, представленные голым мужчиной, отрешённо глядящим на планету за стеклом, противопоставлялись силе человеческого разума, позволившего поместить свежепроснувшегося переселенца в антураж космического корабля. Намёки на дальнейшие перспективы и юность мира шли в комплекте. Какие намёки и перспективы критики могли бы увидеть в человекоподобном инсектоиде, отрешённо глядящем на изумрудный шар планеты, Лариса Ивановна и думать боялась. Но как натурщик Альдо был не хуже. Однако ждать, пока он повернётся передом, почему-то не хотелось. Смена обстановки сделала смутительнее факт наготы, поэтому, чтобы не смотреть издали, Лариса подошла поближе, слегка споткнувшись о пересекающий пол корнеподобный тяж. Проследила взглядом — он уходил к торчащему в центре рубки возвышению, более всего напоминающему диван. Ноги по-прежнему держали не очень хорошо, и она было двинулась в сторону дивана, но тут Альдо встрепенулся и сообщил, что садиться на пилота так себе идея.       — Вы-то ему не повредите, все три мозга хорошо защищены, но он может начать стрекаться, это неприятно.       Лариса отскочила, сразу почувствовав, что ноги держат достаточно хорошо. Зато задрожал голос:       — Господин Кастелуччи, что вы от меня хотели?