Ночью, вдалеке и под зонтом

      На Рито всегда шумно.       Даже по вечерам; когда в поместье слуги тихонько собирают посуду со стола после ужина и помогают господам готовиться ко сну, на улочках Рито зажигаются фонари, а в городском гуле что-то неуловимо меняется.       Сумеречный, незнакомый Рито завораживает и так манит, что Аято мучается непривычным для себя возбуждением почти неделю, после того, как отец вскользь сообщил за ужином, что их следующая поездка на остров займет несколько дней.       Волнение мучает Аято потому, что отец нечасто берет его с собой. Но в этом году будущему наследнику клана исполнилось уже целых десять(!) лет, и он должен постепенно погружаться в дела клана и учиться подобающе вести себя на людях. По крайней мере, именно так ему было сказано.       Но все обернулось немного иначе. В первый день отец потащил его на полу-официальный обед с семьями членов Трикомиссии, на котором Аято чуть не умер со скуки, пытаясь вникнуть в разговоры взрослых. Те, по заверениям отца, касались политики и прочих несомненно важных государственных вопросов. Но то ли юный господин Камисато действительно был еще слишком юн, чтобы их понять, то ли аристократы в идеале владели искусством пустословия.       Зато во второй день – спасибо занятости отца – Аято оказывается предоставлен самому себе. И, конечно же, слуге, в компании которого он с самого утра бродит по городу, заглядывая в каждый магазинчик в поисках сувениров для малышки Аяки и ее няни. Фигурка кицунэ из юмэмиру, шарнирная кукла сёгуна Райден монштадской работы, плюшевый тануки… В гостевой дом они возвращаются только под вечер с полными сумками подарков – даже своему сопровождающему он выбрал цветочный чай, привезенный из Ли Юэ.       Для себя же у Аято только два приобретения – набор для каллиграфии и танто с резной рукоятью и ножнами. Второй был куплен совсем спонтанно: глаз зацепился за пляшущие на кленовом дереве языки пламени и контрастную синюю оплетку. Уже сидя на футоне в комнате Аято рассматривает нож со смесью любопытства и недоумения («и зачем?..»), а затем кладет его в глубокий карман кимоно.       Ведь его главная миссия на Рито еще не закончена.       Дождавшись сумерек, о которых он так давно грезил, Аято выскальзывает из комнаты, стараясь закрыть за собой сёдзи как можно тише. Слуги, кажется, поблизости нет – скорее всего, ушел ужинать, убедившись, что молодой господин собирается спать. Идеальный момент.       Практически на цыпочках, держа гэта в руке, Аято прокрадывается на улицу и, обувшись, торопится скрыться в тени переулков, пока в гостевом доме не заметили его исчезновения. До утра в его комнату войти никто не должен. Однако отец по возвращению с собрания Трикомиссии может заглянуть, чтобы проведать его сон… поэтому стоит поторопиться.       До порта Аято добирается без происшествий. Вечерний Рито оказывается практически таким же, каким он представлял его себе из рассказов молодой прислуги: иноземные торговцы закрывают лавки на ночь, шумно смеющиеся моряки прогуливаются в компании юных дам, а из окон питейных заведений пробивается слабый свет и громкая музыка, так непохожая на ту, что играют в столице. Детей его возраста в такой час на улицах уже нет, и он, чтобы не привлекать лишнего внимания, сворачивает в сторону порта. Идет быстрым шагом, стараясь не сильно глазеть по сторонам, чувствуя, как сердце начинает колотиться все сильнее. И Аято не может понять – от страха или же от предвкушения.       Он не может сдержать восхищенного вздоха, когда наконец-то добирается до побережья. Горящие в порту и на кораблях фонари бросают желтоватые отблески на поверхность воды, в полутьме кажущейся практически черной; редкие работники еще снуют, усталые, туда-сюда, перетаскивая груз. Они слишком заняты, чтобы заметить притаившегося за ящиками Аято, и тот, в свою очередь, пользуется возможностью – жадно охватывает взглядом полусонный порт и быт его припозднившихся обитателей.       Как вдруг чуть не вскрикивает от удивления, успевая сдержаться в последний момент. Метрах в двадцати от него, чуть ли не пополам сгибаясь от тяжести, тащит какой-то тюк мальчишка. Примерно его возраста!       «Юнга, наверное», – успокаивает себя Аято, тряхнув головой, и продолжает наблюдение.       Но уже спустя минут десять понимает, что на юнгу мальчик все-таки не похож. Оттащив тюк на борт одного судна, он быстрым движением кланяется моряку и, получив пару монет, бежит к другому. Там получает поручение – Аято не слышит их разговора, но догадывается по движениям, – и, поднявшись на борт, исчезает в трюме.       Аято не спускает глаз с корабля все то время, пока мальчик вновь не возникает в поле его зрения. Снова навьюченный грузом, как небольшая лошадка, он повторяет свои действия – волочит его до одного из складов и возвращается к члену экипажа за своей небольшой наградой. Но в этот раз что-то идет не по плану. Аято не понимает, о чем они говорят, но атмосфера ощутимо меняется: моряк повышает голос, в то время как мальчишка склоняется в низком поклоне, сложив руки в молельном жесте.       Его голова опущена, а глаза, скорее всего, закрыты, и Аято не успевает даже додумать эту мысль до конца – ровно в тот момент, когда моряк заносит руку для удара, он высовывается из-за ящиков и кричит первое, что приходит в голову, разрывая тишину сумеречного порта:       – Эй! Тебя уже все заждались!       И замешкавшийся моряк, и растерянный «юнга» вскидывают головы, пытаясь найти источник звука. Нескольких секунд промедления вполне хватает на то, чтобы мальчишка оценил ситуацию и рванул в сторону такого же растерявшегося Аято. Он оказывается рядом в одно мгновение; Аято чувствует хватку маленькой, но сильной руки на своем запястье и, повинуясь рывку, бросается следом за ним, громко стуча гэта по каменной кладке.       Их никто не преследует, и бегут они недолго, на адреналине. Всего спустя несколько улиц мальчик затаскивает Аято в один из темных переулков и, тяжело дыша… заливается смехом?!       – Вот это ты! – разгибается он с громким вздохом, улыбаясь при этом во все зубы. – Представляешь, он… – недлинная пауза отражается на лице выражением крайней задумчивости, – не хотел платить и грозился меня… в комиссию Кандзё сдать!       Говорит мальчик с заметным акцентом, и Аято старается вглядеться в его лицо в полутьме переулка. Выглядит… странно. Вроде нездешний, но некоторые черты, кажется ему, выдают в «юнге» что-то инадзумское.       – В общем… спасибо! Я, наверное, пойду.       – Куда? – вопроса лучше просто не находится.       Мальчишка неуверенно мнется и пожимает плечами:       – Не знаю. Куда-нибудь. Так вышло, что у меня, ну… нет дома.       Аято приподнимает бровь в недоумении и смотрит ему прямо в глаза. Улыбка напротив из лучезарной словно превращается в какую-то дурацкую.       – Как тебя зовут? – наконец-то спрашивает он.       – Тома, – тут же звучит ответ.       Посерьезнев, Аято запускает руку в карман кимоно и извлекает оттуда позабытый в суматохе новенький танто. Вызванная вечерним приключением детская непосредственность пропадает из образа, как только резной нож оказывается в руках: Аято расправляет плечи и приподнимает подбородок, подобно своему отцу, и одергивает кимоно. Рост у них с Томой почти одинаковый, но смотрит он будто бы сверху вниз.       – Держи, Тома, – и протягивает ему клинок, держа его в двух руках. – Ты пойдешь со мной.       Не вопрос – утверждение.       Растерявшись, Тома принимает танто из его рук и, держа осторожно, словно сокровище, приоткрывает ножны. Обнажившаяся сталь ловит отблески фонаря с улицы, холодно переливаясь. Это дар. И предупреждение.       «Клан Камисато не оставляет нуждающихся в беде, – вспоминает Аято слова отца, – но ждет от них непоколебимой верности в ответ».