Ночью, вдалеке и под зонтом

      Тома сидит почти недвижимо, осторожно прислушиваясь к любому шороху в комнате. Сквозь плотную повязку из темной ткани не видно совершенно ничего, и он невольно приподнимает уголок губ – господин постарался и свернул ее поплотнее, чтобы она точно не просвечивала.       Двигаться свободно Тома не смог бы, даже если захотел: хитроумные путы, на которые у Аято ушел добрый час, обвивают его руки, грудь и колени. Веревки сидят плотно; немного давят, фиксируя Тому в одном положении, и выбраться из такой западни – задача не из легких.       Но он этого и не планирует. Наоборот – добровольно отдался в руки Аято и послушно наблюдал, пока тот с расстановкой крутил узлы из веревок поверх рубашки Томы. А затем достал из ниоткуда вышеупомянутую повязку и, приказав ждать молча, покинул комнату.       Тома не может сказать, сколько времени прошло с тех пор.       Пять минут? Пятнадцать? Или больше? Часы остановили свой ход, заставив дыхание сбиться от легкого волнения. Но Тома не боится – Тома предвкушает возвращение своего господина.       Тишина в спальне будоражит воображение – на самом ли деле Аято ушел? Может быть, одурачил его и теперь молча наблюдает, ожидая неосторожных слов, что сорвутся с губ от сладкого нетерпения? От этих мыслей Тому бросает в жар. Он жадно хватает ртом воздух, словно выброшенная на сушу рыба, и невольно пытается свести колени, чувствуя, как натянулась в паху ткань брюк. Получается плохо – мешают веревки.       Сколько еще ему ждать?       Створка сёдзи отвечает на его немой вопрос негромким шуршанием. Тома чувствует, как татами отзываются еле ощутимой вибрацией на чьи-то мягкие шаги.       Походку Аято он узнает из тысячи, даже будучи связанным и лишенным обзора.       Привычное «вака» застревает в горле – разрешения говорить еще не было. Тома, внезапно разволновавшись, опускает голову, пряча от приближающегося господина заалевшие от нарастающего возбуждения и стыда щеки.       – Молодец, – наконец-то нарушает тишину Аято. – Я знал, что ты меня не ослушаешься.       Его голос звучит совершенно буднично, даже по-деловому – таким тоном он обычно разговаривает с членами Трикомиссии. Но слова похвалы заставляют Тому нетерпеливо повернуться в его сторону. Вербального поощрения недостаточно.       – Хах, – господин не оставляет этот жест без внимания, – это должно было быть наказанием, но тебе даже понравилось.       Еще два шага в его сторону. Одна нога Аято оказывается прямо между коленей Томы, но не касается их. Испытание еще не закончено.       – Было бы забавно, зайди сюда кто-нибудь из слуг, – Тома готов поклясться, что слышит в этих словах улыбку. – Не знаю, поднялся бы переполох, но слухи бы точно разошлись. Как думаешь, – ухо опаляет чужим дыханием, – кого из нас окрестили бы извращенцем?       Пальцы Аято нежно скользят вниз по скуле к подбородку и аккуратно, но властно приподнимают его. Тома чувствует вторую руку у себя на затылке, и в следующую секунду ткань соскальзывает с глаз и падает на колени. Аято не дает ему шанса даже привыкнуть к полумраку комнаты; его губы на вкус как вино из фиалковой дыни. Томе кажется, что он тоже пьянеет, но алкоголь не имеет к этому никакого отношения.       Сведенные за спиной руки уже затекли и немеют; Тома осторожно разминает кисти рук, но не просит себя развязать: с одной стороны, все так же повинуется приказу, с другой – ему чертовски любопытно, что же Аято предпримет дальше.       Но надолго его не хватает.       – Вака!.. – вырывается на полувздохе, когда Аято опускается на его колени и недвусмысленно трется бедрами о пах. – Вака, пожалуйста!..       – Что? – усмешка на губах господина выглядит почти издевательской.       Тома не находится с ответом. Слишком сложно думать о чем-то еще, когда Аято продолжает прижиматься к нему всем телом и задирать руками рубашку. Влажными после поцелуя губами он касается шеи и, дразня, прикусывает ее, медленно спускаясь ниже, к ключицам. Тома прекращает стыдливые попытки сдержаться и тихо стонет в ответ на каждое действие; ведет плечами, в надежде, что вязка уже ослабла, но веревки все еще не дают ему и шанса освободиться.       – Я старался.       Аято не оставляет его движение без внимания и выпрямляется. В затуманенных глазах будто мерцают демонические огоньки.       – Не волнуйся, Тома, – произносит вкрадчиво, убирая прядь волос с его лица, и нежно поглаживает щеку. – Сегодня я дам тебе много любви.