в пгт южном всё спокойно

рома влетел в комнату своего заклятого друга крупнокалиберной пулей, будто между одноклассниками ничего и не было: ни многолетней почти что вражды, ни запретов от обеих родительниц, ни банального приглашения или хотя бы обоюдной симпатии. и сделал он это так уместно и так естественно, так знакомо и так привычно, что кай ненароком глаза потёр — не поверил увиденному. — вот же ёбань, — выругался карташёв, жадно хватая ртом воздух, — на улице адово пекло. кай сидел на стуле, не шелохнувшись. в голове прокручивался один и тот же вопрос: «какого хуя ты здесь забыл, дебил?» — но озвучить его парень не решился. вместо этого, всё ещё наблюдая за вторгшимся на чужую территорию жиртрестом, брофловски спросил: — а чего в куртке тогда? — увидишь. ромка блеснул рядами кремовых зубов, выдающих любителя кофе и фастфуда, подошёл ближе, практически на бессовестное расстояние, и медленно потянул вниз «собачку» молнии на модной джинсовке. из-за пазухи вывалился ничем не примечательный конверт — прямо каю под ноги. — это что? — без особого энтузиазма поинтересовался брофловски. — подарок, — одноклассник по-прежнему улыбался. — не ссы и открывай уже. «что еще за подарок? в честь чего? наверняка очередная подстава», — с этой мыслью кай, не скрывая опаски, осторожно наклонился вниз, дабы поднять с пола неопознанный предмет — лишь бы не крикливое письмо из «гарри поттера». плотная белая бумага казалась девственно чистой — ни единого слова, ни единой чернильной или печатной буквы. аккуратно подцепив клеевой слой ногтём, отогнул треугольный клапан и заглянул внутрь — там его встретили очередные бумажки. с абсолютным непониманием косясь на одноклассника, брофловски вынул содержимое. ознакомился с «подарком» — глаза чуть не полезли на лоб от удивления — поморщился, сжал листки в руках. глубоко вздохнул. если бы мог и если бы это входило в привычку — закурил бы. — что это? — процедил кай сквозь зубы. на сетчатке появились выжженные словосочетания: «ответы на ЕГЭ по...». четыре складненьких, наверняка противозаконных и аморальных комплекта, распечатанных мелким шрифтом. непонятно откуда взявшихся и непонятно насколько достоверных. — с днём рожденья тебя, — вдруг запел карташёв слишком высоким, ломающимся голосом, — с днём рожденья тебя-я, с днём жиденья, любимый ка-ай, с днём жиденья тебя. он сгрёб виновника несостоявшегося торжества в охапку, щекотно уткнувшись носом в шею. кай попытался легонечко оттолкнуть, отодвинуть тучную махину, но быстро смирился, почему-то не чувствая раздражения. какое сегодня число? неужели?.. брофловски недоумевал: как можно забыть о столь важной дате, о дне собственного совершеннолетия? судя по всему, ковид сплавил мозги, как солнце плавит асфальт жарким днём и отпечатывает на подошвах своих детей. может быть, при подобном раскладе вещей и подарок ромкин уместен? — как тебе удалось? — по голосу было понятно, что парень сменил гнев на милость. — ничего не спрашивай, – отрезал рома, шепнув на ушко. по телу именинника пробежали мурашки, и кожа стала гусиной. одноклассник продолжал стоять неприлично близко, нарушая все мыслимые и немыслимые для кая границы дозволенного. почему-то совсем не потная, будто невесомая рука спустилась ниже, к пояснице. вслед за лёгким движением прошлась тёплая волна, словно нет никакого барьера в виде одежды, который мог хоть сколько-то притупить осязание. не успел брофловски вымолвить и слова, как уже был прижат к кровати, а сверху навис ромка, эмоции которого распознать было попросту невозможно. непроницаемое лицо пугало, а при виде глаз дыхание спёрло — две бездонные воронки поглощали, высасывали душу, словно кай оказался во власти медузы горгоны. может быть, вот он, путь к спасению? как бы ни хотелось двинуться, тело отказывалось подчиняться. воздух в комнате наэлектризовался, то и дело туда-сюда метались искры. время замерло? почудилось, что он растекался, подобно жидкому клубничному киселю из их школьной столовой. однако и это не спасало, даже в жидкообразном состоянии вытечь из-под ромки никак не удавалось. всё какое-то неправильное, неестественное. рома будто учуял странный, неестественный фруктово-ягодный запах от заклятого друга — какова вероятность, что он вспомнил духи гали? — и вновь приблизился к шее, продолжая нависать над тяжело дышащим каем, не оставляющим попытки вялого сопротивления. кожа в области кадыка стала влажной, а дыхание одноклассника холодило. затем ниже. ещё ниже, опускаясь к ключице. какого чёрта, он что, собака? — фу, — резко прикрикнул кай, как ругаются на назойливых или несмышленых пёсиков, вытворяющих очередную пакость без злого умысла. почему-то ромка в данный момент был похож именно на дружелюбного бобика, увлечённого садками к ноге хозяина. но это не возымело должного эффекта. под рубашкой что-то начало шевелиться — кай почувствовал касание тёплых, слово одетых в шерстяные перчатки, ладоней, скользящих по торсу. вот только через мгновение они перестали существовать, растворившись в податливой ягодной гуще. расщепились на атомы, смешавшись с неоднородной консистенцией каева естества. он не мог описать словами, не мог придумать нужных формулировок — и не был уверен, что подобные имеются хоть в каком-либо языке, существующем на планете, — но знал наверняка: что-то копошится внутри него, растирает метафорическими пальцами, от которых осталось лишь одно название, проклятые комочки личностных составляющих брофловски. будто прогоняет через сито застывший кисель. это больно, правда совсем чуть-чуть. но с каждым устранённым сгустком груз на сердце как будто становился чуточку легче. он посмотрел на ромку, который внезапно снова стал материальным и ощутимым, и понял: заклятому другу нужна идеальная консистенция. однако на каево «фу» карташёву было абсолютно плевать, что отразилось, на удивление, не словами, а действиями. шаловливые ручонки спустились дальше, минуя аморфный кисельный участок. он быстро потерял к этому месту интерес, хотя казалось бы: что будет интересовать жиртреста сильнее еды? сильнее ванильного мороженного... ох, блять. на бёдра кая надавили, вынуждая чуть податься вперёд, накрыть своими ладонями его, тисками сжимающие, дробящие кости, продолжающие превращать всё тело бедного еврейского мальчика в кисель — бледный, с вкраплениями веснушек и комочками из перемолотых костей, похожих на сгустки недоваренного крахмала. было видно, как рома упивается новоприобретённой властью. почему его не смущает ситуация? часто он так лапает парней? ромкины пальцы скользнули под домашние, растянутые штаны, которые всё это время так и норовились слезть сами по себе, словно тряпичные уроды сговорились с ублюдком-диверсантом, нарушителем каевого спокойствия. ткань натянулась, чуть сползла, открывая вид на боксеры, на резинке которых виднелась нечитаемая надпись. от чего так взгляд замылился: от страха, смятения или же от невыносимого желания узнать, что учудит нерадивый одноклассник дальше? — всегда знал, что ты латентый, — хихикнул рома, поглаживая предательский, неожиданно для кая появившийся бугорок, обтянутый тёмной тканью боксеров. брофловски по инерции вновь попытался ухватиться за чужие ладони, но сообразил, что это будет весьма двояко, а потому вцепился в запястье руки, продолжающей активно поглаживать в области паха. тело в очередной раз отказалось слушаться, будто под действием лёгких наркотиков, и казалось, что он не сопротивляется, а лишь задаёт темп движениям ромы. — ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь, — прошептал рома. или подобное ему существо. кай не мог сказать наверняка — картинка плыла перед глазами, рябила, рассыпалась на пиксели. в какой-то момент ему казалось, что он видит мир, как муха, — фасеточно. потом — что вообще ничего не ощущает глазными рецепторами. но, стоило ромке стянуть белье окончательно, комнату залил ослепляющий неоновый свет. — ты ведь уже догадался, баран упёртый, — его голос слышался не в ушах, а где-то внутри, каким-то неведомым образом отражаясь эхом о полости, не имеющие ни начала, ни конца. он коснулся кая губами. коснулся того, чего не должны касаться друзья и враги, педиковатые учителя, рассказывающие о вич, и даже сексуальные одноклассницы, растоптавшие твоё сердце. одноклассницы в просвечивающих рубашках. одноклассницы с клубничным гелем на губах. одноклассницы с разбушевавшимся либидо. одноклассницы, готовые... сожрать тебя заживо, будто чудовище. кай смотрел на акт любовного поклонения высшим силам, не отдавая себе отчёта в происходящем, не соглашаясь и не противясь, будучи всем и ничем одновременно. смотрел, как ромка, подобно умудрённому жрецу, совершает ритуальное жертвоприношение перед древним монументом, сверкающим, бесплотным, божественным. как во рту жреца распускаются розовые кувшинки. как свое «я» сливается с чужим, одаряя эфирной лёгкостью и разливающимся по горлу карташёва светом. битая картинка вспыхнула, заливаясь светом. это были неоновые, переливающиеся цвета, похожие на пёстрый от лучей дешманского прожектора актовый зал, где обычно проходила школьная дискотека, — однако сейчас, в сравнении с обычным колхозным торжеством, было пронзительно тихо. кай отчётливо слышал себя: своё дыхание, как стучит и гоняет сердце кровь, как лёгкие противно сжимаются до состояния иссохшего инжира, перекрывая доступ к кислороду... и всё от того, что в этой страшной, давящей на мозг тишине, в ушах, несмотря на шумы собственного тела, отчётливо отдавалось чавканье одноклассника. ему хорошо? плохо? вокруг порхали тысячи бабочек, но не цветастых и игривых, а металлических, раскрывающиеся крылышки-лезвия которых вмиг пронзили низ живота, принося болезненное удовольствие. ножи кромсали, но желейные кусочки вновь срастались, а лезвия продолжали с новой силой, царапали, выворачивали нутро. это эйфория? разложение? кай приподнялся на локтях, болезненно выдохнул, несмотря на чудовищные спазмы — невыносимые, но вместе с тем очищающие, подобно отпущению через самобичевание. он запустил пятерню в волосы ромы, который скрючился над его телом в три погибели, и, не понимая зачем, надавил на затылок сильнее. это неправильно? но до чёртиков заводит. рома заглотил до основания, коснувшись носом рыжего лобка, остановился. изо рта потекло, смешиваясь с кисельной жижей. кай содрогнулся, подался навстречу. одноклассник будто назло повёл головой вверх, выводя языком слизкую дорожку, отчего бёдра продолжала бить мелкая дрожь. — если бы ты не отрицал, — рома легко чмокнул головку, а затем наклонил голову вбок и вновь двинулся вниз, продолжая покрывать член кая влажными поцелуями, иногда специально покусывая, — всё бы давно случилось. случилось что? разве они не ненавидят друг друга до тошноты, до боли в висках, до страстного желания... вгрызться друг другу в глотки, испить «вина» из артерии, жадно впиться зубами в плоть и закусить прескверную кровь недруга. это ли не экстаз? их проклятие, их спасение. кай давно оставил попытки сопротивляться, отдавшись странному наслаждению, граничащему с безумием. он с каждым неловким толчком, с каждым мокрым поцелуем, с каждым соприкосновением с горячей глоткой ромы чувствовал, как доходит до пика — вот-вот и он вспыхнет, чтобы в то же мгновение погаснуть, окончательно растворившись в самом себе, в клубничной жиже. очередная резкая вспышка, поглотившая сумасшедший колористический букет. отрезвляющая сирена, бьющая по ушам. это наркотики? так действует на него рома? сдавленный вскрик, потонувший в глубоком, грязном, неправильном поцелуе, не успел сорваться с губ потерявшего всякую возможность мыслить кая. он не чувствовал ни рук, ни ног, ни даже эрегированного члена, которым был так увлечён его заклятый друг. его сердце, бешено бьющееся в немом крике, отчеканивало бит давно засевшей в мозгу мелодии шейп оф ю, пока рома бесцеремонно, словно самый искусный из хирургов-неумех, продолжал раскрывать грудную клетку, ломая рёбра, целуя их, слизывая кровь. он с яростью ворвался в его нутро, копошился в нём, искал в сердце хоть какие-то их совместные, памятные воспоминания. были ли они? как давно пылятся на задворках памяти, в месте, похожем на свалку? рука схватила сердце, притянула ко рту — поцелуй был таким же, как если бы их губы вновь соприкоснулись — рома не постеснялся, откусил приличный шмат и проглотил, не жуя. это жертва? подарок? несмотря на странные тёмные ритуалы, каю не было страшно. напротив, он потянулся к нему, обнял слабыми руками за шею, прижался к ней носом, ощутив невероятное тепло, что-то дорогое, но при этом такое далёкое, недостижимое... это ненависть? дружба? или он запутался? они запутались. звериный голод затуманил разум. рот наполнился вязкой слюной — он кисельный теперь и изнутри? пиздец. — ром, — прошипел кай ему в шею, — помоги. оно внутри меня. казалось, что они сливаются вместе — их тела, их разум, их душа, если оная, конечно, вообще существует — они единый паразитирующий организм. кто из них сильнее хватается за другого? спасение в крови и плоти. спасение в любви. спасение во всепрощении. спасение в принятии. и кай принял, вгрызаясь в плечо ромы, забирая должок — ни вкуса, ни запаха, лишь голый факт. теперь они едины в своей сути, теперь они вместе, теперь-то он понимает, что... что?

***

видеть кая таким — беззащитным, открытым, ничего не подозревающим, отключившим наконец-то вечно тревожный мозг — пиздец как непривычно, подумалось ромке. парни сидели на кровати, в месте еврейской духовной силы, прислонившись спинами к акриловым обоям, и смотрели какую-то хуйню про влюблённого зомби с тони из «молокосов» в главной роли — рома предпочёл бы забыть о существовании этого сериала вообще, но пару лет назад ебливая нифоманка буквально писалась из-за него кипятком. ну, как «смотрели»: их обоих вырубило где-то на середине фильма, до одури тупого и сопливого, выбранного, впрочем, самим брофловски. теперь уже не разберёшь, кто поступил так бесхребетно и заснул первым, но до конца киноленты оставалось около пятнадцати минут — оно и к лучшему. кай делал вид, что тихонько посапывал у заклятого друга на плече, но ромка знал, что внутри рыжей еврейской черепушки мечутся бесы: они-то его и разбудили совсем недавно безудержным завыванием — кай по-прежнему болел и чувствовал себя хреново, поэтому начал храпеть из-за заложенного носа. для ромки это было странным: так когда-то давно покойная киса засыпала у него коленках, и парень ощущал себя иисусом христом, прибитым к кресту, — невозможность пошевелиться подбешивала, но какая-то неведомая, высшая сила не позволяла сделать простых движений, заставляла замереть, пока ноги не затекут и жопа не начнёт болеть. возможно, он просидел бы так и дальше, приняв мученическую участь подушки, если бы брофловски, всё ещё ослабевший и хворый, вновь не загудел, как «кировец» , на котором разъезжал по округе санькин папаша-тракторист. — проснись, ты обосрался, — шепнул рома на ушко и от души двинул еврею в плечо, отталкивая от себя. в тот же момент кай распахнул веки и вздрогнул — взгляд у него был, как у шляпника из «алисы в стране чудес», да и сам он походил на рыжее обезумевшее нечто в целом. роме прилетел в ответ рефлекторный удар, но тот успел не только наклонить корпус тела вбок, но и придержать руками нагревшийся ноутбук, который так и норовил свалиться с коленок — ты что творишь, полудурок?! — заверещал насильственно разбуженный. не без удовольствия карташёв наблюдал за тем, как парень закипал, — это даже приятнее, чем лицезреть всплывающие в жерле кастрюли пельмени. кай громко шмыгнул носом, втянув в себя мешающие дышать сопли, и, будучи чуть сползшим вниз, поправился, снова приняв сидячее положение и прижавшись спиной к стене. всё казалось привычным, в том числе их мелкие перебранки, и ничто не предвещало беды — только вот рома, всё ещё немного сонный, наконец-то заприметил нечто шокирующее, но лежащее на поверхности — как раньше не разглядел-то? — и тут же присвистнул. — мда-а-а, начали за здравие, а закончили за упокой... — отставив ноутбук в сторону, особо не заботясь о сохранности чужой перегретой техники, он продолжил бессовестно разглядывать такое удивительное явление, как еврейские поллюции. — ладно костян, но ты... — в типичной для себя театральной манере ромка прикрыл широкое лицо ладонью. — возбуждаться на трупы это совсем пиздец. — чего? — одна из рыжих бровей вопросительно изогнулась. это было его фишечкой. наверное. кай не задумывался о подобном раньше и не станет теперь. он потёр виски пальцами в надежде, что это поможет избавиться от болезненного спазма — голова раскалывалась, будто кто-то зарядил по черепу чем-то тяжелым. вроде биты или увесистого черенка от садовых инструментов. каю казалось, будто он застрял в каком-то дурацком сне и никак не может проснуться. какие-то мутные, едва заметные фрагменты мелькали перед глазами, но детали пазла упорно не желали складываться в единую картинку. однако даже воспоминания о детальках вызывали противные мурашки. как ни странно, роме было абсолютно плевать на еле видимое пятно на серых штанах заклятого друга. конечно, ситуация презабавная, но злобно подтрунивать намерений не было. только если совсем капельку... — ах, ну, знаешь, — он придвинулся ближе, невзначай потянулся, будто разминал спину и так же непринуждённо протянул руку через шею кая, похлопал по плечу, — может, мама тебе не говорила, но это половое созревание. не переживай, оно совсем не болючее. как на зло, парень никак не отреагировал, а лишь ошарашенно отпрянул. — ну ладно, ладно, — рома поднял руки в знак поражения, — тогда не говори, что ты обоссался. это в разы хуже, чел... касание карташёва будто обожгло и без того разгорячённую кожу. кай раздражённо опустил взгляд, пытаясь понять, о чём загадочный увалень вообще пиздит, и тут до него дошло... ошпаренный, парень соскочил с кровати, словно в игре «пол — это лава» наоборот, и максимально спокойно, насколько вообще мог, стараясь не переходить на высокие ноты, выпалил: — тебе пора домой. уходи. пожалуйста. он и порнуху толком-то не смотрел — боялся, что рано или поздно поисковые запросы могут попасть не в те руки, а перед страшным судом даже режим «инкогнито» не поможет, — а от предложений кости отказывался и никогда не переходил по ссылкам, которые друг периодически скидывал в общий чат. и вдруг — обкончался во сне, сидя плечом к плечу с карташёвым. быть такого не может! что за нелепица?! но страшнее всего было то, что при виде проступающих влажных следов на одежде кай внезапно прозрел, вспомнив сон целиком. сон, в котором ромка смачно ему отсасывал метафизически. — да брось, давай помогу, — продолжая сидеть на кровати, рома подался вперёд и так резко, что кай даже не успел воспротивиться, ухватился за резинку его штанов, сильно оттянул и тут же отпустил. послышался тихий звук удара по коже, — а то ты, поди, сам справиться не можешь, — поднялся с кровати, чтобы поравняться с ним, и вызывающе взглянул на заклятого друга в ожидании реакции. — тёти лейлы нет. кто поможет, если не я? знал бы ромка, отчего у одноклассника штаны на мокром месте, вряд ли вёл бы себя так беззаботно. или нет? пытаясь справиться с бушующими внутри чувствами, названия которым кай придумать не мог, он еле сдержался, чтобы не ударить карташёва по руке. это провокация, очевидно же. то, что нарисовало воспалённое сознание брофловски, не имело ничего общего с реальностью. кай знал это наверняка: сон — всего лишь переработка вторсырья. так говорил школьный психолог, проводивший очередное беспонтовое мероприятие под эгидой минобра. так говорил какой-то приличный блоггер на ютубе. так было написано в умных книжках. ромка не голубой — придуривается, подтрунивает, троллит в привычной манере. но, что ещё важнее, кай тоже не голубой. и то, что ему приснилось нечто подобное, пугающее до жути, ничего не значит. и сегодня не его день рождения. парень сделал шаг назад и, чуть ли не умоляя, ещё раз попросил: — пожалуйста, уходи. — хм... рома продолжил многозначительно смотреть то на кая, то на постыдную нелепицу, которую теперь разделяют два заклятых друга. был в этом некий успех, ведь теперь у них есть маленькое, презабавнейшее воспоминание на двоих. блять, а зачем он сюда вообще пришёл? только сейчас ему показалось, что ситуация вышла за все мыслимые и немыслимые рамки, переходя границу абсурда, которую можно было сравнить лишь с описываемыми сюжетами в литературе постмодерна. если бы не удушающие мысли, терзающие его и в кошмарах, и наяву, чёрта с два он бы переступил порог этого неприятного, вылизанного домины с его цыганскими в своей ослепительности интерьерами. рома боялся оставаться один, хоть и не признавал этого. боялся, что кай всё-таки превратится в монстроподобное нечто. как бы странно это ни звучало, но он был готов размозжить черепушку брофловски, даровать ему освобождение от оков неизвестного вируса. а сделал бы так шурочка? смог бы он, не наблевав, не наложив в штаны, взять на себя этот грех? и просил бы уйти его кай, случись «последний день помпеи» при лучшем друге? ромка знал ответ, и он ему не нравился. почему-то. — ладно, кусок ваксера, — наконец-то неприлично близкая дистанция между ними была нарушена, рома проследовал к выходу, «ненароком» задев плечо брофловски своим, — помни, галю лучше не вызывать... откусит и не подавится! ему не хотелось возвращаться домой. проще уже сжечь дотла пронизанную заразой халупу и бегать вокруг, как ведьма на шабаше. смеяться, смеяться, смеяться... пока не впадёт в летаргический сон от изнеможения. кай молча смотрел вслед уходящему приятелю, искренне желая провалиться сквозь землю. но пол под ногами казался как назло прочным. он успел сходить в душ, переодеться, застирать следы своего бесстыдного, но непреднамеренного безобразия и даже не спалиться перед братом — благо, родители снова где-то пропадали, и ромкин визит остался незамеченным; что-то они зачастили. странно это всё. по понятным причинам нога карташёва уже несколько лет не переступала через порог их дома, а тут вдруг старая недодружба вновь вспыхнула и загорелась ярким пламенем. каю стыдно было признавать, что компания жиртреста ощущалась на удивление приятной, особенно если учесть, что других вариантов не оставалось: санёк боялся подцепить вирус и заразить свою возлюбленную, костя пропал с радаров (в который раз за этот год?), а лёня тоже болел, но даже со здоровым мальчиком-зайчиком коммуницировать довольно тяжело и очень нудно. а ромка ничего не боялся: ни их обезумевшей общей бывшей, ни каевой мамаши, ни проклятого ковида — наверное, переболел а лёгкой форме до этого и даже не заметил, потому что даже спустя неделю никаких симптомов не проявилось. он был здоров как бык. возможно, оно и к лучшему, подумалось каю. после экзаменов они разойдутся по-хорошему, и никто не будет отравлять другому жизнь. это как с публичными выступлениями: даже если ты будешь лажать всю дорогу, но завершишь феерично, зритель всё равно чётко запомнит лишь конец и построит мнение в основном на финале. пораскинув мозгами, кай достал телефон и, чтобы сгладить неловкость сложившейся ранее ситуации, написал карташёву. [кай: тебе фильм хоть понравился?] [рома: у меня нет слов, чтобы выразить восхищение твоим наихуëвейшим вкусом, бубочка :*] брофловски с облегчением выдохнул, получив привычный ответ. и, хоть он и проспал половину хронометража «тепла наших тел», в этот раз был полностью согласен с ромкиным мнением. [кай: пятикратно переваренный кал] кай не знал, что рома улыбался его сообщению, пересекая пустынную улицу в одиночестве и понимая, что свидетелей этому нет, попутно размышляя о том, как бы ещё потянуть время, дабы не переступать порог дома-монстра. [рома: потраченного времени не жаль] в ответ кай прислал лишь дурацкий эмодзи с обезьяной, закрывающей глаза, из знаменитой восточной триады: «не слышу зла, не вижу зла и не говорю о зле».