в пгт южном всё спокойно

лëня не любил фильмы ужасов. не важно, проходной это слэшер или же артхаус, завёрнутый в красивую, блестящую обёртку, с подписью «created by lars von trier». но ещё больше лëне не нравились ужасы, основанные на реальных событиях. разве мало в жизни дерьма? на кой резон транслировать грязь и безнадёгу, когда можно снимать что-то, сильно похожее на дружелюбных поняшек? прочитанное в ромкином блокноте в очередной раз заставило пошатнуть его мировосприятие. мозг отказывался просто сказать «нет», а противиться бредовым идеям карташëва было практически невозможно — как бы ни старался, не мог не стать соучастником. как всегда, в поисках признания у кого бы то ни было, он ввязывался в однозначно проигрышную авантюру. снова. а ведь в то, какую тайну скрывают строки, сложенные из прыгающих каракуль и множества помарок, поверить может только сумасшедший. лёня, с одной стороны, воспринимал всё как детскую ролевую игру, фантазию. на другой чаше весов тяжёлым камнем лежало видеодоказательство, подкрепляющее многие слова ромы, даже самые страшные и не поддающиеся объяснению. да, суперковид существует, но так ли он опасен? может быть, правительство что-нибудь придумает и обуздает слетевших с катушек? зачем так переживать? ох, знал бы мальчик-зайчик, почему рома действительно так трясётся над этим... язык неприятно обожгло горячим бульоном. ни вкуса, ни запаха. — ой, — охнув, лёня отодвинул в сторону тарелку с заваренным дошираком, который родители заботливо оставили перед скорым отъездом, и закутался в плед посильнее, — грустно и не вкусно. в попытках отвлечься от размышлений он достал телефон и принялся буднично листать твиттерскую ленту. сам давно ничего не постил — мозги были в кашу, всякий раз отказывались работать, а в особенности при попытке решить какой-либо вариант ЕГЭ по литературе. шурх, шурх, шурх. бездумное пролистывание не приносило успокоения. на свою беду ему попался тред, очень схожий с двачевским, и снова о наболевшем. правда, основной тейк послания был немного искажён и не соответствовал ромкиной теории: автор утверждал, что улицы мегаполиса наводнили сумасшедшие и это якобы являлось следствием какой-то эпидемии психических расстройств (ага, конечно, будто беды с башкой передаются воздушно-капельным путём, а не высекаются ремнем и хворостинкой). парнишка полистал реплаи и был поражён количеством зафиксированных свидетельств — наверное — суперковида. огромное количество прилично одетых и выглядящих людей устраивали брачные игрища прямо на улицах, агрессируя в сторону недовольных незнакомцев с телефонами в руках. впрочем, предположение о ментальных нарушениях как о первопричине проблемы не выдерживало критики. пользователи твиттера вступали в дискурс (скорее разводили откровенный срач), предлагая одну теорию бредовее другой. хотя промелькнувшее среди сотен комментариев мнение о распространении нового наркотика, влияющего на либидо, звучало довольно убедительно. галя и марина григорьевна — живой тому пример. лёня не знал, что и думать по этому поводу, но решил не делать поспешных выводов. однако ромке лучше не говорить, что, на его взгляд, корень зла может оказаться вовсе не суперковидом. он всё ещё надеялся, что дело в гормонах и рано пришедшей весне и, конечно, что всё обойдётся. но на всякий случай отправил тред карташёву — пусть хотя бы на отснятые материалы посмотрит. в попытках успокоиться лëня лишь усугубил ситуацию. и так взмокший от температуры, он коснулся затылка — волосы, казалось, стали ещë более влажными, словно от макушки пóтом струился ниагарский водопад. он чувствовал, как мурашки одна за другой пробегают по коже, и в этом была виновата никак не температура. противный ком встал в горле, всë расширяясь и расширяясь, перекрывая дыхание. дрожащими пальцами он кое-как водил по дисплею, «тапая» словно наугад. нужный контакт, отмеченный смайликом чëрного сердечка, перекрыл экран, переходя в режим вызова. как и в предыдущие, мрачные и без того дни, лëня услышал механический женский голос, отчеканивающий фразу, которую он выучил уже наизусть: «абонент временно недоступен, пожалуйста, перезвоните позже». сжав в руках мобильник, он не торопился отключаться, будто это что-либо изменит, и посильнее зарылся в одеяло, уткнувшись лицом в подушки. мурашки перешли в крупную дрожь. подобно «ведьме», самому нелюбимому врагу в какой-то из жутких стрелялок ромы, он лежал, согнувшись в позе эмбриона, окутанный защитной оболочкой в виде одеяла, и протяжно скулил. завывания эти были похожи на вой подбитого зверька или скорее на хомячка, которого нерадивая хозяйка придавила, сев на питомца. было невыносимо тошно, противно от самого себя, а вместе с тем очень жарко и мокро — болезнь добавляла в этот коктейль безумия солоноватые нотки, которые никак не перебивали горечь и смрад. мальчик закашлялся, отчего скулёж побитого щенка на мгновение стих, чтобы начаться в ту же минуту с новой силой. куда он делся? как долго не будет выходить на связь? может быть, он решил бросить всë и сбежать? нет, быть такого не может, тогда бы осталась младшенькая, совсем одна, один на один с ужасной семейкой… «а я… — он посильнее сжал простынь, орошённую упавшими каплями то ли пота, то ли слëз, — а я ничего…» горечь сменилась злобой — всепоглощающей, затуманивающей. будто не он, а кто-то другой, такой непохожий и в то же время понимающий, способный унять душевные терзания, постепенно завладевал телом, устанавливал свои правила и тихонечко шептал не на ухо, а изнутри, из далёких отголосков сознания: «вспомни. записи. вспомни записи…». лëня, переходя из защитной позы в более расслабленную, перевернулся на спину, широко распахнул глаза и уставился в потолок. ни шёпота, ни обволакивающего панциря, сотканного из подобия заботы, ни даже чувства брошенности и глубокой печали — лишь обильное потоотделение осталось с ним. он потёр переносицу, слегка побил себя по щекам, приводя в чувства. не в первый раз он испытывает что-то подобное, поэтому привык. или даже пошëл на контакт со странным «помощником», потому что… — ромкины записи, — слабый голос, еле слышимый, был направлен вверх, к натяжному потолку, в котором лëнька видел своë отражение, — такие странные, будто шифр… и нет, он понимал, о чëм шла речь: суперковид; этапы заражения, видимые ромкой воочию; те, кто попал под подозрение, и однозначно инфицированные. но было в этих записях то, что выбивалось из общей внятной, структурированной информации, что удивительно для записей и хаотичных по жизни мыслей ромы. то, что не поддавалось внятному объяснению, ведь блокнот больше походил на чëтко сформулированный отчëт для какой-нибудь научной организации, а не на записи из личного дневника. [двигал тяжëлые предметы, невероятная силища. нормально для бывшего футболиста?] но костя не был известен как силач — больше как гибкий, ловкий парнишка, который мог и без мыла вылезти из любой задницы. [затащили мешок картошки в подвал. предложил ему соленья, он отказался, не понравились. реакция как по методичке] глаза лëни сузились, как у мудрого персонажа в его любимых китайский мультиках, и загорелись недобрым огоньком — таким, который обычно нельзя было увидеть у дружелюбного, лучезарного мальчугана, каким его все знали. — ах ты ландыш! гвоздика… выругавшись, он задумался, пожалев, что поторопился с выводами, посмел сомневаться в карташёве. рома странный, от него можно ожидать чего угодно, но ставить эксперименты над лучшим другом? озвучь лёня эту мысль вслух, он бы просто рассмеялся в лицо, забрызгав слюной. «поправлюсь и сразу поговорю с ним. да», — украдкой взглянув на плакат обожаемой мику, парень решил доесть уже остывшую лапшу. организму нужны силы на восстановление.

***

*** неизвестно, сколько суток он не ел: пирожки, оставленные ромкой, залетели на ура, но с каждой новой подачкой заключённому становилось всё тяжелее запихивать в себя еду, а в какой-то момент сделать это попросту не получилось. неизвестно, сколько суток он не мылся: кожа покрылась зловонным липким слоем, но разобрать, от чего фонит сильнее — от него самого или от подсохших внутренностей разбитых банок с закрутками — было невозможно. и даже если бы довелось освежиться — он бы не смог. от одной только мысли о воде его бросало в дрожь. неизвестно, сколько суток он провёл в кромешной темноте: он давно потерял счёт времени. сначала он путался в пространстве и не мог разглядеть абсолютно ничего, опираясь лишь на тактильные и слуховые ощущения. но в какой-то момент его зрение обострилось, словно стало кошачьим. крохотных лучей, пробивающихся из-под крышки подвала, хватало, чтобы не врезаться в полки и разбросанный по углам хлам. свет на кухне, просачивающийся вниз каплей в море, почему-то горел всегда — наверное, ромка сходил с ума. он был голоден. несмотря на вечную прохладу, свойственную погребам, его трясло от жары и удушья. ему было одиноко и боязно. он почти забыл, кто он такой. его зовут костя. ему восемнадцать лет. он донашивал одежду за старшим братом, единственный в классе работал и на скромную зарплату покупал себе сигареты, а сестре — розовые бантики, книжки и новые игрушки. он не блистал умом, но тупым не был, а в старшие классы пошёл лишь потому, что до безумия любил своих друзей. один из которых слетел с катушек, запер его в подвале и обрёк на верную гибель. ему нравилось жить, хоть жизнь его была никчёмной и будто заранее обречённой, и он знал, что рано или поздно всё закончится весьма трагично. но не так. даже гипотетическая смерть от крокодила выглядела в его глазах куда более радужной. нужно было идти в пту… он бился головой о стены, кричал до хрипоты, пытался добраться до выхода из подвала — безуспешно, потому что складная механическая лестница опускалась вниз только тогда, когда крышка поднималась, — кидался найденным хламом, громыхая похлеще барабашки. плакал — слёзы обжигали его лицо, а падая на ладони, ошпаривали и их заодно, как было с рассказчиком в «бойцовском клубе»: щёлочь плюс вода равно химический ожог. только вот крупные волдыри тут же затягивались. дрочил до беспамятства — руки горели в стократ сильнее, чем после крапивы или растёртых листьев кизила. молился богам, но они его не слышали. в какой-то момент он осознал — спасения ждать не стоит. скорее всего он встретит свою смерть здесь, практически замурованный заживо, забытый с концами. — кость, — сестра лежала на животе, подметая своей и так не свежей футболкой пол, — скоро школу заканчиваешь. уедешь? он не ответил, лишь присел на колени рядом и с нежностью посмотрел на неё, слегка коснулся плеча. он помнит, кем является. его зовут костя, у него есть большие мечты — если не поступить, так пойти в армию, выбиться в люди, помочь самому светлому человечку в своей жизни. перед глазами, почему-то залитыми бордовым, похожим на менструацию очередной подружки на ночь, не отслеживающей цикл, мелькало лицо кариночки. смазанное, неявное, в то же время детское, а вроде и подростковое. образ ускользал, то и дело вспыхивая в воспалённом сознании, даруя моменты просветления, а затем быстро гаснул и заставлял вновь провалиться в забытьё, тёмными выжженными пятнами откладываясь на подкорке. он точно костя? он не ученик младшией школы, знающий чуть больше о взрослой жизни, чем его сверстники? он не супергерой марвеловской франшизы? очередное нервное вздрагивание заставило прийти в себя. ничего не поменялось, это был не сон: затхлость подвала, полумрак и звериный голод, мучающий как желудок, так и не прекращающий изнывать пульсирующий член. костя перевернулся на бок, простонал, закрыл обеими руками лицо, зажал сальные волосы меж пальцев. хватка была сильнее обычного, отчего парочка колтунов была выдрана, но боли он не заметил — слишком подавлен или его чувства притупились? хотелось закричать — не вышло. в горле пересохло уже давно. даже слюна не смачивала стенки, дабы не задеть нервные окончания, не вызвать очередной спазм, за которым следует агония, разрывающая как горло, так и сознание бедного кости, — он чувствовал, как с каждым приступом всё сильнее забывается, становится заложником в своём же теле, теряет контроль и превращается в животное. неконтролируемое, голодное, дикое и озабоченное. — ты такой хороший друг, спасибо тебе! лучезарная улыбка лёньки, до коликов раздражающая, местами будто наигранная, странно отозвалась в костиной душе. может быть, они с мальчиком-зайчиком похожи? — ну ты это, — кай сидел на скамейке, облокотившись о сашку, с видом напыщенного индюка, — держись. всё ок будет. да, знал бы он, как ободранному котёнку, выбившемуся из сил, держащемуся на последнем издыхании, пригодятся слова поддержки. даже такие унылые. — да, брат, — вторил лучшему другу спортсмен, якобы очень вовлечённый в беседу, — всё в итоге будет заебись. зимнее солнце не грело, лишь щекотало глаза, норовило залезть в ноздри, заставляя чихнуть. ещё свободный, не закрытый против воли костя смотрел куда-то вдаль, зажав в зубах сигарету без фильтра, игнорируя высказывания друзей детства. никто на самом деле не задумывается, как тяжело ближнему. — ч-чёрт, — он вновь оказался один на один с ужасом своей камеры. в тысячный раз рука, уже покрывшаяся лёгкими мозолями, проникла под штаны, минуя ткань трусов, коснулась лобка. трудно сдерживать эту странную похоть. хотя бы совсем чуть-чуть, но хочется почесать… — ты скоро заразу какую подхватишь, а мы с тобой пьём с одной бутылки, фу. рома, как всегда, уминал обветревшийся пирожок, купленный в столовой, и смотрел на парня с поросячьим прищуром, будто заплывший жиром ехидный китаец. события, люди, обстоятельства — всё смешалось в единую цепочку и прокручивалось на поцарапанной виниловой пластинке, то и дело заедающей каждые пару минут. кадры менялись с молниеносной скоростью. перед смертью все просматривают киноленту своей жизни, чтобы покаяться? увидеть дорогих в последний раз, плюнуть врагам в лицо напоследок? под странный видеоряд костя дрочил, не задумываясь об ощущениях — движения были механические, рваные, словно он хотел поскорее расправиться с болезненным возбуждением, — его яйца не успевали накапливать заряд, парень невольно стал гуру сухого оргазма. он подумал, что к паршивому состоянию, мигрени и боязни воды добавились слуховые галлюцинации — ему почудилось, что крышка подвала заходила ходуном, а под потолком, который, вообще-то, был полом первого этажа, тихонечко заохали. однако спустя парочку рваных движений крышка съехала, впуская в одноместную камеру искусственный свет. с членом наперевес костя отполз в тёмный угол будто инстинктивно, не понимая, что новый симптом в копилочку «страшной болезни» всё-таки добавился. в ноздри ударил едва уловимый аромат, распаляя новое, неизвестное для него желание. зрачки расширились, взгляд зафиксировался на жертве. перед ним стоял лёня, совсем не испуганный, необычно уверенный, но вовсе не это привлекло костю. уши ласкал приглушённый звук: «кап-кап», — подобно крокодилу, заметив движение в районе запястья мальчика, костя перевёл на него взгляд. жидкость, на удивление не пугающая, даже наоборот привлекательная, желанная на подсознательном уровне, сочилась из разодранной ладони. — т-ты? — из последних сил прошептал костя. непривычно спокойный лёня вытянул руку, в которой была зажата яркого оранжевого цвета пушка. откуда у лошка оружие? или это ангел спустился, чтобы проводить в последний путь? тяжело было отличить наваждение от жестокой и несправедливой реальности. сука, дико хочется пить. как в самый жёсткий отходняк. а тут он — до одури манящий, почти беззащитный — лёнька сейчас как спасительная сиська пива в жаркий августовский денёк. — пиздец, — выругался лёня, разрушив библейскую, блядь, картину. — что он с тобой сделал? костя даже представить не мог, насколько плохо он выглядел в этот момент и как сильно напугал своего — предположительно — спасителя: грязная одежда, щедро орошённая следами спермы (и старыми, и поновее); вместо волос — пакля; искажённая от боли гримаса, отражающая зарождающееся желание чего-то вполне реального, осуществимого — нужно только протянуть руку; торчащий колом член как вишенка на торте. одним словом — животное. больное и безумное. которое лучше усыпить, не церемонясь. однако, что ещё страннее, от образа сахарного — окуни в воду, и он растает — мальчика-зайчика тоже мало что осталось. возможно, так теперь работал его мозг: превращаясь в чудовище, костя больше не мог видеть мир таким, какой он есть, отравляя всё вокруг себя в собственном восприятии. или, быть может, лёня действительно изменился. в нём тоже зарождалось что-то противоестественное. что-то неправильное. что-то, не поддающееся описанию. лёня подошёл ещё ближе — слишком близко, чтобы называть дистанцию безопасной; даже ромка, этот задрот с записной книжкой, уже давно не пересекал черту в виде последней лестничной ступеньки — чем ожидаемо вызвал ответную реакцию. он слижет каждую оброненную каплю крови с грязного пола. он будет душить лёню голыми руками до последнего издыхания, до последней конвульсии. он разгрызёт черепную коробку зубами, будто орешек, и полакомится серым веществом. он будет долбиться в глазницы затвердевшим хуем. он раскроет лёнины рёбра, как заколку-крабик сестры, и спустит в полость между легкими и сердцем, закованным в тиски. он почешет своё нутро о чужое в буквальном смысле. он проглотит лёню. он сожрёт его с потрохами. ощутив небывалый прилив сил, костя бросился на мальчишку, словно хищный лев, но вместо желанного вкуса сладковатой плоти ощутил жжение, будто тело бросили в чан с кислотой. в последний момент лёня выстрелил из водяного пистолетика.

***

после очередного рандеву в еврейской обители ромка направлялся домой. настроение было приподнятым, даже несмотря на духоту, которую источал одним своим присутствием его товарищ — хотелось задохнуться вместе с ним на пару, лишь бы не приходить обратно, не спать в месте, где тебе грозит опасность, не возвращаться к травмирующим воспоминаниям, не трястись за свою шкуру и выпустить уже из рук эти чёртовы средства защиты. резко потухший свет и звук блымкающей фонарной лампы заставил рому содрогнуться, подпрыгнуть на месте и замереть, не моргая. развернувшись на носочках, он оглянулся, посмотрел по сторонам. никого. сердце пропустило удар. «ссыкло», — подумалось ему, когда он продолжил путь, всë ещë оборачиваясь на малейший шум. его эмоциональное состояние оставляло желать лучшего. он был как заряженное ружьë со сломанным предохранителем. и его барабан под завязку набит никак не солью. может быть, по первому впечатлению и не скажешь, что в поведении карташëва что-то переменилось — такой же язвительный и ядовитый. совсем не заметно, как он мучается, будто маленький червячок по кличке совесть грызëт черепушку, подбираясь к мозгу. он не видел в этом проблемы, пока общество кая скрашивало одиночество. однако наедине с самим собой гноящиеся раны обнажались из-за сорванной корочки и болели сильнее, а сверху словно посыпали солью — это было самокопание. и безнадëга. осознание, что опасность скоро схватит за жопу, блять! калитка скрипнула, сообщая соседям о возвращении карташëва. он остановился на полпути. обратил внимание на окно, выходящее на кухню, где часто видел мать по возвращении домой. осколки были рассыпаны по разросшемуся газону, а шторы, перекинутые через раму, свободно свисали по внешней стороне дома — на улице стоял штиль. свет еле-еле горел в дверном проёме кухни, в остальном хоть глаз выколи, никаких подозрительных силуэтов. — блять, — вырвалось у ромки чуть громче, чем ему хотелось бы, — ëбаный пиздец! он хотел выбежать со двора и помчаться прочь, истошно вереща. инстинкт самосохранения был заточен на бегство, но никак не на отпор опасности. парень вобрал в лёгкие побольше воздуха — его ноздри смешно расширились, как у бычка — и задержал дыхание. досчитал до десяти. «всë будет хорошо, ты у меня смелый мальчик», — голос матери неожиданно возник в голове. рома сильно ударил себя по лбу, отгоняя сентиментальные мысли. ещë с ума сойти ему не хватало. в такой-то ситуации. он решил не убегать. и дело не в «мамином наставлении», которое ему нахуй не упало. он рассудил: это точно не полиция, но и не друзья. друзей у него нет (теперь). это не менты — пешком не ходят, только на машине приезжают. вывод напрашивался сам собой: кто-то из адской групповушки решил навестить елену, ведь долгое отсутствие и тишина с еë стороны явно заинтересуют остальных — не зря ведь тиграныч в столовой заговорил о родительнице. ебутся! так ещë и с еврейской свинома-... матерью кайла, господи боже. «всë будет хорошо, я достаточно смелый. теперь». он двинулся в сторону дома как можно тише, позабыв от притока адреналина хотя бы прикрыть за собой калитку. по спине предательски бежали мурашки, лëгкий мандраж сковывал движения. рома действительно был далеко не глупый, как о нëм думали многие. ну и что, что по химии двойка? ну и что, что прогульщик? кто-нибудь из одноклассников хранит на всякий случай — после слетевшего с катушек родственника — в разных местах дома «оружие»? он присел на корточки около порожек и, легонько поддев дощечку, стараясь не издать лишнего шума, отставил еë в сторону. в мини-тайнике лежала фомка — несмотря на то, что старшего мужчины в доме не было, это не являлось причиной не хранить «мужских» инструментов, ведь елена сама прекрасно справлялась с любыми работами по дому, однако чаще всего звала «помощников», чтобы после отплатить им «как следует». увесистый ломик лежал в руке, как влитой. металл слегка холодил кожу, придавая уверенности. оставалось лишь открыть дверь, что явно будет сопровождаться громкими звуками, поставит в известность ворвавшегося и лишит ромку своего единственного козыря — эффекта неожиданности. лезть в окно не вариант: застрянет, поранится, разворотит всë, к тому же и приземлится однозначно неудачно, повредив пятую точку — это был единственный и, ради всего святого, последний (как хотел бы сам карташëв) раз, когда он пожалел о своей не самой лучшей физической форме. — к чëрту, — он вставил ключ в замочную скважину, еле как из-за дрожащих пальцев провернул несколько раз и, схватившись за ручку, чуть ли не рывком открыл дверь. в доме, на удивление, было тихо. лишь странный шум там, где… — нет, нет, нет, — рома сорвался с места, вновь позабыв о двери. не мог, не мог костя выбраться сам, никак не мог! он корчится в муках, только этим и занимается, а потому не предпринимает попыток выбраться — рома видел его, когда открывал крышку для проверок, чтобы скинуть несчастному немного еды (ел ли он — уже дело второе). одна часть кошмара сбылась: крышка подвала была отодвинута, а ручка еë в багровых пятнах — теперь он узнает кровь даже беглым осмотром, его можно называть «роман кровяной сомелье карташëв» (только не менструальной). а учитывая, что мелкие пятна тянулись с кухни, сомнений не оставалось — ворвавшийся порезался. на негнущихся ногах он буквально подполз к злосчастному подвалу и заглянул в дыру, сравнимую по своему ужасу, пожалуй, с глубинами, где покоится йог-сотот — он же в этот миг проснëтся от вечного сна, проглотит сначала лучшего друга, не испугавшись его зловония и не подавившись костя́ми, а после мигом сожрёт и загипнотизированного рому. причудливые фантазии не оправдались, только вот картина, открывшаяся ему, была в стократ хуже: в небольшой коморке, куда еле помещался рома с костей, было видно двоих. белокурый малец с водяным пистолетом в одной руке, а другую он сжимал и разжимал. это действие сопровождалось хлюпаньем — странным, с каким отсасывает тебе девушка в порно от первого лица. из-за небольших габаритов парня можно было увидеть за ним сидящего на коленях костю. макеев, подобно молящемуся, склонился перед ногами лëни — это был акт поклонения неведомой хтони, грязное осквернение всех догм и «правильных» установок. — э, блять, — ромка незамедлительно прервал сие безобразие, — что за гуро-порно вы тут устроили? лëня, услышав знакомый раздражëнный голос, обернулся не сразу. он, как один из опытных воинов против суперковида, сначала запустил водяной снаряд прямо в рожу костяну — тот заскулил, скорчился, сильнее вжавшись в затхлый пол. — это ты мне скажи: зачем так жестоко? — мальчик, которого все знали как доброго и трусливого, слегка развернулся к роме корпусом, продолжая смотреть на макеева, не упуская его из виду. — совсем не кормил его? — кормил, — карташëв неуверенно ответил, почесал спину фомкой. с удивлением подметил, как стойко держится мальчик-зайчик и даже не дрожит. — что за хуйню ты вытворяешь? если у льва на вольере нет таблички «не кормить», это не значит, что можно совать между прутьев пальцы. лëня не ответил. вновь повторил это странное движение, сопровождаемое раздражающим звуком стоматологического слюноотсоса, и отступил, открывая ромке обзор на согнувшегося в три погибели монстра, практически не похожего на их одноклассника. он с жадностью, с упоением облизывал почти засохшую лужицу, иногда поддевая зубами землю и заглатывая еë, не подавившись. — какого?.. — я вижу в его глазах блеск, ром, — всë ещë держа в руках детский водяной пистолетик, лëня неистово пугал. пугал так, словно в руках его была настоящая волына, как у старшеклассников в колумбайне. — нам надо его покормить! он чувствует себя лучше, видишь? он излечится. и всë будет хорошо, ром! лëня странный. помешанный. правду говорят — ковид отупляет, вон мозги у мальчика набекрень. — в-вылазь, — он запнулся, но тут же взял в себя в руки, дабы не растерять авторитет, — он тебя сожрёт, дебила кусок! либо я закрываю крышку, и вы сидите вместе, пока у тебя заряд не кончится, будешь мочой отстреливаться. одноклассник не стал спорить. лишь в последний раз накапал своей крови и принялся отступать к лестнице, держа импровизированное оружие наготове. когда крышка за лëней захлопнулась, рома схватил его за шиворот и припечатал к стене, приставив к хрупкой шее лом — в тот же миг выражение лица мальчика-зайчика изменилось, зрачки расширились. — ты чего? — голос его дрожал и казалось, будто это тот же лëнька, каким его знали. — я ведь это. вода. и. и! мамочки, всë обошлось, отпусти меня! рома был в ярости. несколько венок вздулись, выступили на потном лбу, а гримаса его была искажена нервными тиками, не перестающими сменять один причудливее другого. — еблан! — он надавил сильнее, отчего мальчик закашлялся. — а если бы ты сдох? лёня прохрипел в ответ что-то неразборчивое. карташёв отшвырнул фомку — инструмент с громким лязгом врезался в хорошо знакомую тумбу, посещающую его в кошмарах каждую проклятую ночь. — как же вы меня все заебали, уроды. цыплёнок поджал лапки и соскользнул по стене вниз, закашливаясь, трясясь от страха. рома же, не обращая на него никакого внимания, приземлился рядом со злосчастной крышкой. принялся сверлить еë взглядом. — и всë-таки, — откашлявшись, лëня заговорил, продолжая держаться за горло, — кровь! она странно влияет на костю. тебе стоит записать это в блокнот. — в пизду, я лучше сдохну к хуям собачьим. ромка откинулся спиной на пол, тяжело вздохнул, махнул рукой в сторону лëньки, намекая ему сваливать откуда пришëл (и желательно через окно), и уставился в никуда, размышляя: «а двойное самоубийство в какой-то степени привлекательно, смотря как посмотреть…».

***

она умирала. её тело, поражённое неведомой болезнью, продолжало бороться с факторами, воздействующими физически, не давая сделать последний вздох так долго, насколько это было возможно. обычный человек уже давно скончался бы из-за навалившейся сверху тяжести грунта и нехватки кислорода, что уж говорить о затянувшихся повреждениях, нанесённых собственным сыном. она умирала. долго и мучительно. её тело, поражённое неведомой болезнью, постоянно регенерировало, но в то же время устраняло само себя, будто бомба с замедленным механизмом. одному богу известно о поломках в её днк. она не знала, что с ней происходит, не знала, что смертоносный вирус-кукловод постепенно прогрессирует в организме. не знала, что болезнь, которая её убьёт, по сути своей являлась крайне метафоричной: вся твоя жизнь ничего не стоила по сравнению с временем, когда ты стала носительницей; ты никогда не была настолько счастливой; тебе никогда не было так легко и спокойно. хватит нести свой крест, улыбнись, смахни скупую слезу и станцуй свой последний танец так, как ты никогда ранее не танцевала. зажги танцпол, детка. «зажги танцпол, детка», — едва знакомый голос отразился о стенки черепной коробки. а ведь она почти забыла его. того, с кем виделась единожды в жизни на сельской дискотеке, того, кто сделал ей ребёнка и ушёл восвояси, того, кто разрушил её жизнь и подарил самое дорогое в мире сокровище и самый убийственный яд. она засыпала и просыпалась, но бодрствование не длилось долго. перед закрытыми глазами, усыпанными землей, мелькали ужасные, животные картинки. как покусилась на святое и как была раздосадована тем, что ничего не получила; как оседлала бедного во всех смыслах этого слова мальчика, лучшего друга своего ненаглядного поросёночка; как воздух искрил между ними; как ей было хорошо. как ромочка бил по голове и по хребту деревянной махиной. как свежие раны обволакивали похотливые тромбоциты, стягивая рваные края один с другим. было в этом что-то до жути возбуждающее, и, если бы она родилась мужчиной, походила бы на деда максима из одноимённой песни: «положили его в гроб — хуй упёрся в потолок». ни гроба, ни эрегированного члена, ни даже достойных похорон — лишь набухший клитор, пульсирующий глубоко под землёй; зародыш, семечка свадхистаны, которой суждено распуститься немного позже. по правде говоря, она ненавидела свою жизнь, поэтому была даже немного рада тому, что скоро всё закончится. елена умирала, пока сынок считал её покойницей.