Сломанный компас, молодые крылья

[НАСТОЯЩЕЕ] Что касается похмелья, то все не так уж плохо. Но в мозгу Чанбина все еще есть неприятный шум и неприятный привкус во рту. Мир кажется покрытым коркой, цвета размыты и деформированы. Чанбину это совсем не нравится, и он решил, что алкоголь – это не его тема. Он протирает глаза и моргает. Чан уже проснулся, на его голове пара электрических синих наушников, а сам он отстукивает ритм по бедру. Когда он замечает, что Чанбин проснулся, он снимает наушники, опираясь подбородком на руку. - Утречка. - Утро, - Чанбин потирает ладонями глаза, - Я больше никогда этого не сделаю. - Могло быть и хуже, - говорит Чан. На его лице довольно травмированное выражение, и Чанбин задается вопросом, какие у него воспоминания, - Джисон пошел завтракать, если тебе интересно. Он должен скоро вернуться. Чанбин кивает и направляется в общую ванную, чтобы почистить зубы и собрать волосы во что-то, что не похоже на убийство на дороге. Когда он возвращается в комнату, Джисон заходит с испачканным жиром бумажным пакетом в руках. Это вроде как приятно. В семь утра Чанбин давится черным кофе, в то время как Джисон жалуется на головную боль, а Чан рассказывает ужасную историю прошлого года с участием его друзей, большого количества пива и растения в горшке. У всех троих есть некоторая форма головной боли, но их биологические часы настолько испорчены, что сон не является вариантом для восстановления жизненных показателей. Через полчаса Чан проверяет время и встает с извиняющимся выражением лица. - Я собираюсь пойти в библиотеку, чтобы напечатать газету. Увидимся, ребята. - Ты такой функциональный человек, - стонет Джисон. Но, несмотря на его самоуничижительные слова, Чанбин считает, что тот тоже хорошо выглядит. Чан слегка машет рукой, прежде чем выйти из комнаты, дверь с щелчком захлопывается за ним. - Чанбин, у тебя есть какие-нибудь планы на день? – спрашивает Джисон. Чанбин откладывает кофе, окончательно отказываясь от горького вкуса. - Не совсем. - Захватывающе. Но я солидарен. - Мы тоже могли бы пойти в библиотеку? - Не, - качает головой Джисон, - это место убивает мое творчество. Сам иди. - Ладно, веселись. Чанбин собирает свои вещи и выходит из комнаты. Чана уже давно нет, что устраивает Чанбина. Он может разговаривать с Чаном, пока Джисон рядом, но мысль о том, чтобы поговорить с ним один на один, все еще заставляет его чувствовать себя некомфортно. Выйдя из комнаты, он обнаруживает, что Феликс бесцельно бродит по коридору, одетый в мягкую серую толстовку. Чанбин вспоминает, что вчера вечером Феликс ничего не пил. - Привет, Чанбин, - улыбается Феликс. Голос у него глубокий, слегка хриплый. - Хэй, - отвечает Чанбин. Рукава толстовки Феликса закатаны, и Чанбин может видеть темный круг вокруг его запястья. Он забыл, что сделал это, и воспоминание о том, как он рисовал на коже Феликса, ударяет его, как кирпич. Чернила лишь немного выцвели – маркер, который использовал Чанбин, должно быть, был перманентным – и это определенно не лучшая его работа. - Жидкость для снятия лака хорошо справится с этим, - выпаливает Чанбин, указывая на запястье Феликса. Хёнджин носил с собой подобное всю старшую школу. Феликс хмурит брови, смущенный внезапным предложением. - А? – затем он понимает, о чем говорит Чанбин, - Подожди, нет, почему я должен избавляться от этого? Чанбин ежится, дергая рукава. - Я сделал это, будучи пьяным, это не лучшая моя работа. - Заткнись, это потрясающе, - парирует Феликс, - Во всяком случае, это не похоже на настоящую татуировку. Чанбин ухмыляется. Существует слишком много законов вокруг татуировок, чтобы это когда-либо произошло. - Да, я не заинтересован в том, чтобы меня преследовала полиция. - Ты такой талантливый, держу пари, что им будет все равно, - говорит ему Феликс, и Чанбин чувствует, как в груди что-то екает, - Твоей второй половинке так повезло. Чанбин смеется, и это звучит неловко. Подобные вещи говорили ему несколько раз на протяжении всей его жизни, прежде чем люди узнали, что у него нет родственной души. И Чанбин не похож на некоторых других людей, которых он встречал; он не знает, как сразу сообщить такую новость. Так что он просто натягивает рукава еще немного, говорит что-то о том, что ему нужно пойти в библиотеку, а затем убирается оттуда, прежде чем сможет еще больше опозориться. [ПРОШЛОЕ]

«Возможно, мы приукрашиваем идею родственных душ» - Еще один дубль, 2002

У них случается разговор в конце третьего класса. Честно говоря, это ужасно неловко - концепции взросления, которые они в настоящее время не понимают - и их класс незрело хихикает, когда дама говорит о телах и половом созревании. Конечно, она затрагивает родственные души, и лекция, которую Чанбин уже считал бессмысленной, теперь становится еще хуже. Он вяло переводит взгляд в окно, несмотря на предупреждения учителя о меньшем количестве перемен и дополнительных домашних заданий, если ученики будут отвлекаться. Его толкают в бок, и Хёнджин сует ему в руку клочок бумаги. Чанбин ухмыляется, настроение поднимается, и он открывает бумажку под столом. Это так скучно, пишет Хёнджин. Не знаю, о чем ты говоришь, отвечает Чанбин, мне нужно знать эту информацию, чтобы общаться со своей второй половинкой. Хёнджин смеется, плохо маскируя это под кашель. Дама говорит о том, что нужно быть добрым и уважительным, и Хёнджин пишет ответ. Сынмин уже дважды назвал меня пустышкой. Что ж, он не ошибается. Ты такой подлый, мы больше не друзья. Однако в конце концов их ловят, потому что они не так осторожны, как думают, и учительница выглядит так, будто она собирается убить их, прежде чем понимает, что это Чанбин. Затем она просто заикается о том, что стоит быть внимательнее, прежде чем поспешно уйти, и это заставляет Хёнджина мрачно положить бумагу в карман, а Чанбина пожалеть, что она просто не накричала на них. Все лучше, чем жалость. Что угодно лучше, чем эта напряженная тишина. В каждом классе в любой школе есть один или два человека без соулмейта, и хотя дети не такие злые, какими их изображают в фильмах, они тоже не ангелы. Чанбина не высмеивают за отсутствие родственной души, но по мере того, как он взрослеет, мелкие вещи случаются все чаще и чаще, особенно когда начинается четвертый класс. - Как зовут твою вторую половинку? – спрашивает девушка напротив него – Йери – когда они знакомятся в первый день в школе. - У меня ее нет, - прямо отвечает Чанбин. Позже он научится говорить что-то еще; избегать, лгать, но сейчас он все еще молод. Глаза Йери расширяются, и она шепчет: - Это потому, что она мертва? - Йери, ты не можешь так просто спрашивать об этом, - шипит ее подруга, подслушивая их разговор. Йери выглядит пристыженной. Чанбин смотрит на следующий вопрос в листе и спрашивает, где она взяла карандаш; она не отвечает, и они не разговаривают все оставшееся время. Лед между ними утолщается. Прекрасно. В любом случае, девушки странные. А потом была одна перемена, на которой группа парней устроила обезьяньи брусья – в их классе проходят эти негласные соревнования, где девушки пытаются добраться до брусьев быстрее парней и наоборот. Чанбин любит обезьяньи брусья, он может отжимать по три за раз, словно он на плаву, и этот парень, Джонхан, кричит: - Как ты это делаешь? - Может быть, он такой легкий, потому что у него нет души! – говорит в ответ другой парень, Тэхёк. На определенном уровне это смешно. Чанбин смеется, и около половины класса смеется, но есть еще несколько парней, которые говорят: - Заткнись, идиот. Приходит учитель, и Тэхёк вынужден отсиживаться до конца перемены. Чанбин протягивает ему половину апельсина за обедом, чтобы сказать, что все в порядке. Тэхёк бормочет нерешительное извинение. Никто не бьет его кулаками и не проявляет явной жестокости, но, если бы Чанбин был листом бумаги, у него были бы небольшие складочки и порезы по всему телу там, где небрежные руки сжали слишком сильно. Однако, возможно, самое большое оскорбление исходит от его учителя четвертого класса. Это день фотосессии, и Чанбин одет в свою любимую рубашку и черную футболку с синей электрогитарой спереди, немного потрепанную из-за слишком частой стирки. Это намного лучше, чем застегнутое на все пуговицы чудовище, в которое его хотела поместить мама. - Чанбин, - говорит его учитель, когда приходит время для фотографии в классе, - Убери руки за спину. Учитель имеет в виду, что руки Чанбина болтаются по бокам, и с фотографической точки зрения это неловко и выглядит плохо. Но все, о чем может думать Чанбин, это то, что на руках всех его одноклассников есть цвета и отметины, и Чанбин хочет плакать. Но он этого не делает. Мистер Мун новичок и не лучший в работе с детьми. В четвертом классе он так и не смог заставить Чанбина открыться ему. Чанбин тихий и вежливый, но он никогда не смотрит мистеру Муну в глаза, и мистер Мун не понимает, что он сделал не так. [НАСТОЯЩЕЕ] Чанбин посещает «Введение в живопись», и достаточно сказать, что он в ужасе. Это немного похоже на то, как если бы вас вытащили из пруда и бросили в океан. Люди в классе в основном первокурсники и второкурсники – можно сказать, где ребята с первого курса, по растерянным выражениям их лиц – и все они художники. Вернувшись в свой родной город, Чанбин, возможно, будет одним из лучших, но здесь он всего лишь один из многих, пруд пруди. Чанбин дергает завязки фартука. Его мольберт установлен рядом с девушкой, которая рисует твердой рукой несмотря на то, что готова подпрыгивать от беспокойства, и парнем с закрытым выражением лица; первокурсник и второкурсник соответственно. В настоящее время девушка рисует осеннюю сцену, и, глядя на нее, Чанбин почти чувствует, как ветерок шелестит листьями на земле. Они уже разговаривали. Ее зовут Джиюн, у нее очки в квадратной оправе и мандала на тыльной стороне ладони, ярко окрашенная и невероятно замысловатая. Чанбин задается вопросом, является ли это татуировкой, сделала ли она это сама или ее родственная душа. - Мне нравится твой рисунок, - говорит она. Их первое задание состоит в том, чтобы нарисовать что-нибудь, чтобы профессор мог почувствовать их стиль и текущие способности. Чанбин скопировал свой рисунок 4419 из альбома для рисования. - Спасибо, - говорит он, неуверенный, говорит ли она это для того, чтобы пошутить над ним, - Мне тоже нравится твой. - Эх, это как-то скучно по сравнению с твоим. Может быть, мне стоит добавить базуку в середину? Возможно, это сделает его более интересным? - Просто случайная базука? – спрашивает он, слегка смеясь, и она кивает, ухмыляясь, - Я думаю, что и так хорошо. Тебе нравится делать пейзажи? - Да, это мой стиль, - говорит она, - У меня есть крошечный интернет-магазин, где я их продаю, дерьмо, которое можно разместить в гостиной и все такое. У нее есть магазин, и Чанбин понимает, что даже невинные разговоры здесь имеют зубы. Джиюн даже не пытается превзойти его, но уже сделала это. Но Чанбин понимает, что это то, с чем ему придется иметь дело здесь. - Я бы купил это, - говорит он, - Я бы хотел, чтобы сейчас была осень, слишком жарко. - О да, определенно, это похоже на несбыточную мечту. Но мне все равно очень жаль, что я не могу рисовать как ты, понимаешь? Я скучаю по своему лучшему другу. И поэтому, когда Чанбин устанавливает свой мольберт по средам и пятницам, он обычно заканчивает тем, что разговаривает с Джиюн в течение нескольких минут. Она милая, время от времени заикается, и у нее на запястьях куча слов от ее второй половинки. Джиюн талантлива совершенно иначе, чем он, и в их разговоре есть определенная легкость, несмотря на соревновательную атмосферу. Однако большую часть времени они не разговаривают. Они работают. С парнем рядом Чанбин вообще почти не разговаривал. Дело не в том, что он пугает, хотя то, как он рисует - смело и отточенно – очевидно, что у него больше техники, чем у Чанбина. Его зовут Минхо, и Чанбин впервые разговаривает с ним, когда его браслет скользит по запястью в пятницу. - Оу, - говорит себе Чанбин. Он выцвел и смазался, но Чанбин может узнать его где угодно. На запястье Минхо изображен круг, состоящий из нот, окруженный виноградными лозами. Тяжелый браслет первоначально закрывал его, золотая позолота откалывалась, обнажая никель под ней. Минхо поднимает глаза и замечает, что Чанбин пристально смотрит на него. Чанбин сразу же улавливает связь. У Феликса есть сосед по комнате по имени Минхо, и он сказал в лифте, что они общались раньше. Минхо - сосед по комнате - также должен быть родственной душой Феликса, хотя Чанбин совершенно уверен, что Феликс ничего не говорил об этом. - Ээ… - произносит Чанбин, - Я просто… я… - Ты Чанбин, - тихо говорит Минхо, - Тот самый, о котором мне рассказывал Феликс. - Да, наверное. И ты сосед Феликса по комнате. Родственная душа. Чанбин не в том положении, чтобы судить, но он думает о голых руках Феликса, о том, что он никогда не говорил прямо, что Минхо – его родственная душа; он думает о том, что Минхо носит браслет, чтобы скрыть рисунок Чанбина, о том, как Минхо сейчас смотрит на него с определенной настороженностью, которая заставляет Чанбина хотеть спрятаться, и задается вопросом, все ли в порядке у Феликса и Минхо. - Да, - говорит Минхо. Он снимает браслет и крутит запястьем в разные стороны, - Феликсу это очень понравилось. Он до сих пор не смыл его. Джиюн с любопытством смотрит на них, и Чанбина спасает от необходимости отвечать голос их профессора, доносящийся с другой части помещения. - Хорошо, - говорит она, - На каком бы этапе вы ни были, будем двигаться дальше! Чанбин и Джиюн в панике переглянулись – она никогда не называла им крайнего срока, и поэтому ни один из них не готов полностью – но теперь уже слишком поздно переживать об том. Пальцы Чанбина сомкнулись вокруг ткани его фартука и сжали его. - Следующее задание для вас, ребята, - говорит профессор ясным голосом, - это нарисовать кого-то вокруг себя. Это может быть сосед по комнате, друг, черт возьми, это может быть случайный человек в столовой, если вам это сойдет с рук. Оценки и заметки по этому проекту будут опубликованы к концу выходных. У вас есть тридцать минут, чтобы закончить. Вперед. Итак, разговор с Минхо прерывается, поскольку Чанбин лихорадочно добавляет последние штрихи к своей картине, пытаясь сделать ее как можно более презентабельной. Он сдает ее в конце урока с осознанием, что она далеко не самая лучшая, и пытается выбросить эту мысль из головы. - Воу, - говорит Джиюн, когда они выходят, - Может быть, в следующий раз нас стоит предупредить? - И не говори, - бормочет Чанбин, засовывая руки в карманы. - Наверное, я потерплю неудачу, - просто говорит Джиюн – она все равно почти закончила, когда профессор поставила срок сдачи, но Чанбин не стал отвечать на это, - Неважно. Кого ты собираешься рисовать для следующего проекта? - Хм… - произносит Чанбин, - Может быть, моего соседа по комнате? - Это хорошо. Я почти уверена, что моя соседка ненавидит меня, поэтому, думаю, мне нужно найти кого-то другого, - вздыхает она, - Хэй, как думаешь, насколько вероятно, что мне сойдет с рук идея со столовой? - Это не преследование, если другой человек об этом не знает, - шутит Чанбин, и она ухмыляется. - Я почти уверена, что это точное определение преследования, но спасибо, - она секунду колеблется, затем решительно поворачивается на каблуках, - Увидимся позже, Чанбин. Удачи в твоем проекте. Она поднимает сумку и идет в другом направлении. Чанбин задумывается. Он сказал Джиюн, что может нарисовать своего соседа только потому, что ему нужно было что-то ответить, но на самом деле это довольно хорошая идея. *** Это не очень хорошая идея. - Джисон, могу я нарисовать тебя для проекта? Джисон поднимает голову от учебника, доставая наушники. - Прости, что? – зевает он, - Я занимался… учебой. - Верно, - говорит Чанбин, поднимая брови. - Не суди меня, я занимался, - хнычет Джисон, - Какой у тебя был вопрос? - Мне дали задание нарисовать кого-то вокруг себя, и я просто… - выражение лица Джисона становится извиняющимся, и Чанбин уже знает ответ, - Неважно, забудь об этом. - Чувак, мне очень жаль, - говорит Джисон, - Но кое-кто другой уже рисует меня. - Все в порядке, - Чанбин проклинает себя за то, что не спросил раньше, и в глубине души задается вопросом, кто рисует Джисона. Чан сидит у стены с полузакрытыми глазами. Чанбин подумывает о том, чтобы попросить Чана, но не чувствует себя достаточно комфортно, чтобы просить его об одолжении, к тому же их графики совершенно не синхронизированы. Единственный шанс нарисовать его, это когда он спит, и хотя спящее лицо Чана ни в коем случае не является непривлекательным, это не тот вариант, который понравится Чанбину. - Что за тема с рисованием кого-то? – спрашивает Чан. - А, ничего, - быстро говорит Чанбин, - Судя по всему, Джисон пользуется большим спросом, а также, по-видимому, вселенная не на моей стороне. Позже, когда Чан вышел из комнаты, а Джисон оторвался от своего учебника и рисовал на полях своих тетрадей, Чанбин спрашивает: - Хэй, Джисон, кто тебя рисует? - О, - отвечает Джисон, - Ты знаешь соседа Феликса? - … Минхо? - Да, Минхо. Чанбин не знает, почему он так удивлен, но это так. Он не знал, что Минхо и Джисон были друзьями – на самом деле, тот факт, что они знали друг друга, должен быть само собой разумеющимся, поскольку Джисон уже подружился с половиной кампуса, включая белок и дерево за окном. У Минхо не было шансов избежать этого. - Да, я знаю Минхо, - говорит Чанбин, - Он действительно хороший художник. - Да, я мог понять это только по тому, как он говорил. - Возможно, он действительно сможет заставить тебя хорошо выглядеть, - ухмыляется Чанбин. - Чувак, грубо, - смеется Джисон. Он на мгновение замолкает, прежде чем продолжить, - Мне очень жаль. Я не знал, что вы двое учитесь в одном классе… - Серьезно, все в порядке, - говорит Чанбин, потому что Джисон выглядит виноватым. И не похоже, что в кодексе соседей по комнате есть правило, которое говорит об эксклюзивных музах для домашних заданий или что-то в этом роде, так что это совершенно необоснованно, - Я что-нибудь придумаю. Джисон слегка улыбается ему, и Чанбин вздыхает. Может быть, он мог бы нарисовать Хёнджина; он находится по другую сторону Тихого океана, но Чанбин рисовал его достаточно часто, чтобы знать его лицо лучше, чем свои пять пальцев. Кроме того, Хёнджин достаточно красив, что, вероятно, принесло бы ему несколько подсознательных дополнительных очков. По какой-то причине, однако, это кажется легким выходом, и Чанбину это не нравится. [ПРОШЛОЕ] Положительным моментом всей этой темы с родственными душами является то, что есть много художественных принадлежностей. Все начинается с ручек. У них есть ручки, разработанные специально для кожи: долговечные, быстро выцветающие, ручки с пахнущими чернилами, меняющие цвет во время письма. После их копируют компании по производству маркеров, карандашей и тому подобного, пока полки близлежащих магазинов не взрываются цветами всех оттенков радуги. А Чанбин любит искусство. У него есть природный талант к этому. Не тот, что делает его гением, и не тот, что делает его маленьким Пикассо, а своего рода талант, как семя дерева, что-то с потенциалом, которое, если бы он работал над этим, могло бы вырасти во что-то высокое, раскидистое и огромное. Чанбин, конечно, этого не знает. Он просто любит рисовать. Начиная с четвертого класса, он ходит в общественный центр после школы, потому что рабочее время его мамы было увеличено, и она не может оставить его дома одного. Ему нравится общественный центр, даже если в нем нет Хёнджина, потому что у них есть закуски, игровая площадка и художественный стол с кучей мелков и ручек, у которых почти нет шансов не быть полностью лишенными чернил. Здесь же он встречает Ким Джина. (- Джин действительно крутой, - говорит Чанбин Хёнджину однажды. - Типа, как Капитан Америка? - Никто не крут так, как Капитан Америка, - насмехается Чанбин. - Верно, - говорит Хёнджин, - Блин, хотел бы я пойти с тобой в центр. Моя мама всегда заставляет меня делать домашнее задание, как только я прихожу домой.) Джин учится в седьмом классе, и он заслуживает восхищения как минимум поэтому. Но он также очень хорош в искусстве, настолько, что ученики начальной школы всегда просят его нарисовать что-то для них, и Чанбин иногда украдкой просматривает его рисунки, чтобы попытаться скопировать их на свою бумагу. Они никогда не выглядят так хорошо, как у Джина. Однажды Джин рисует, когда приходит один из новых консультантов. - Вау, ты так хорошо рисуешь! – говорит она, глядя на его недоделанного медведя. Ее тон совсем не покровительственный; это искренний шок. Вот насколько хорош Джин, даже в двенадцать лет. - Спасибо, - смущенно говорит он. - Твоей второй половинке так повезло. В мейнстримной культуре это высокий комплимент. Но довольная улыбка сходит с лица Джина, и на смену ей приходит покорная. - Еще раз спасибо, но у меня ее нет. При этом Чанбин роняет маркер, и он с грохотом катится по полу, прежде чем он поспешно поднимает его обратно, яростно краснея. Консультант понятия не имеет, как реагировать, и она бормочет что-то, что звучит подозрительно, как будто все в порядке, прежде чем уйти. Чанбин объясняет это шоком, когда выпаливает: - У меня тоже нет родственной души. Позже той ночью Чанбин съеживается, потому что, во-первых, это ясно дает понять, что Чанбин подслушивал, и во-вторых, кто просто говорит такие вещи? Но в тот момент, если Джин и удивляется, он не показывает этого. - Неужели? – говорит он, - Ого, я никогда не встречал кого-то, у кого не было бы родственной души. - Я тоже, - Чанбин опускает взгляд. - Ну, все бывает впервые. Тебя зовут Чанбин, верно? - Ага, а ты Джин, но ты уже знаешь это, - Джин ухмыляется, и Чанбин непропорционально гордится, - Как ты так хорошо рисуешь? - Ээ… я не знаю, - Джин смущенно чешет затылок. Возможно, из-за того, что он действительно не знает, как объяснить, он в конечном итоге смотрит на то, что рисует Чанбин, то есть на то, что должно быть солнечной системой. У Чанбина есть три эскиза планет, в которых он уверен, но ему не нравится, как выглядят его падающие звезды. Он работает над этим. - Ты тоже очень хорошо, - говорит Джин, поднимая брови, - Ты ходишь на уроки рисования? - Нет, - качает головой Чанбин, - Я взял кучу таких из интернета. - Ты не должен спрашивать меня, как я так хорошо рисую, когда сам рисуешь так. И вот как это начинается. Чанбин и Джин не друзья, по крайней мере, не такие, как Чанбин и Хёнджин. Трехлетняя разница в классах затрудняет это, особенно в этом возрасте. Это больше похоже на отношения дальних родственников. Восхищение Чанбина Джином – это звезды в глазах, а доброта Джина по отношению к нему – это очень специфический тип нежных отношений, взъерошенных волос и восторженных улыбок. В течение года художественный стол становится его центром тяжести. Чанбин учит такие слова, как тень и пропорции, и становится привередливым к деталям, упрямым в том, чтобы сделать их правильно. Джин по-прежнему намного опережает его с точки зрения мастерства, но он фигура на расстоянии, за которой может следовать Чанбин. Однажды, когда Джин заболел, третьеклассница спросила Чанбина: - Ого, как ты их рисуешь? Ее голос громкий, из-за которого на нее много раз кричали многострадальные учителя. Ее зовут Эха, на коленях у нее пластырь, а на лице требовательное выражение. Чанбин рисовал эти звезды, наполняя их сложными рисунками. Он неуверенно говорит: - Я просто рисую? - Это не помогает, - отвечает она, закатывая глаза, а затем подпрыгивает на своих светящихся туфлях, - Не мог бы ты нарисовать это на моей руке? - На твоей руке? – тупо говорит Чанбин. Она нетерпеливо щурится. - Ага. Моя вторая половинка сейчас грустит, потому что его родители кричали на него, и он любит звезды. Иу, любовь, думает Чанбин. - Какие цвета ты хочешь? - говорит он вслух. Она поджимает губы, задумавшись. - Хм, фиолетовый и черный. Чанбин берет ее руку, покрытую каракулями и переписками, и закатывает рукав до локтя. Он достает два маркера фиолетового и черного цветов, что не слишком высохли, а затем тщательно копирует рисунок на ее кожу. Он не привык рисовать на людях, поэтому неровности ее руки делают его неуверенным, но в остальном получается хорошо. - Спасибо, - сияет она. В четвертом классе его семь раз просят нарисовать на коже, и каждый раз он соглашается. В следующем году Джин перестает ходить в общественный центр, и Чанбин скучает по нему. В конце концов Джин исчезает из его памяти, но воспоминания имеют определенную привычку всплывать на поверхность, и Чанбин будет вспоминать его со смесью нежности и ностальгии каждый раз, когда это происходит. *** Зимой пятого класса снег быстро и густо покрывает улицы тяжелыми белыми простынями. Хёнджин и Чанбин катаются на маленьких снежных горках и строят форты из холодных кристаллов, потому что, по логике, это должно работать как песок. Это хорошее время. - Завтра Рождество! – кричит Хёнджин, подбрасывая в воздух горсть снега. Он падает на рубашку Чанбина и в его штаны, и тот бросает горсть снега в Хёнджина в отместку, - О, принято, - говорит Хёнджин и зачерпывает кучу в перчатку. Это не игра в снежки, они просто швыряют друг в друга пригоршни снега, пока он не попадает под рубашку Чанбина и не делает помпоны на шапке Хёнджина мокрыми, а затем они вдвоем направляются внутрь, чтобы согреть свои замерзшие лица. Позже тем вечером их семьи ужинают вместе. Чанбин хлебает рамен и не обращает внимания на жжение во рту. У всех праздничное настроение, на данный момент голову не заполняют налоги и стресс, взрослые слишком заняты разговорами, чтобы заметить, как Хёнджин и Чанбин по очереди скармливают собаке Хёнджина овощи. До тех пор, пока их все же не замечают. - Хёнджин, Чанбин, съешьте свою морковь, - говорит мама Чанбина. Хёнджин ангельски улыбается. - Извините, миссис Со, сейчас праздник. Она неодобрительно цокает языком, хотя ей слишком нравится Хёнджин, чтобы злиться. - Скажи это Санте, когда он не подарит тебе подарок завтра. - Санты не существует, - говорит Чанбин. Этот миф был полностью развеян для него и Хёнджина парой крикливых шестиклассников. По лицу его мамы пробегает тень грусти, которую Чанбин не совсем понимает, и она говорит: - Может быть, существует. - Его не может быть, - качает головой Хёнджин, - Если бы кто-то объехал весь мир так быстро за одну ночь, он бы взорвался. Джемин рассказал мне об этом несколько недель назад. - Хорошо, хорошо, вы, дети, знаете все, - говорит отец Чанбина и кладет руку ей на плечо, - Какой фильм хотите посмотреть? Хёнджин и Чанбин устали, но при этом перевозбуждены – Санта может и не настоящий, но подарки определенно да – и ни один из них не засыпает примерно до полуночи. В три часа Хёнджин встряхивает его. - Чанбин! – кричит он шепотом, - Рождество! Чанбин быстро стирает с глаз последние остатки сна. Как ни странно, ему снились кошмары. Они вдвоем на цыпочках спускаются по лестнице и осторожно снимают скотч с завернутых коробок. Хёнджин получает конфеты и видеоигру, а Чанбин… Чанбин – маркеры. Однако они не являются обычными – у них золотой логотип, украшающий переднюю часть упаковки, и они выглядят так же, как и в рекламе. - Ого, - говорит Хёнджин, подпрыгивая, - Это довольно круто. Чанбин достает из упаковки один маркер и подносит ко свету. - Да, - вздыхает он. Хёнджин вынимает маркер из его руки, и Чанбин сразу же паникует и говорит: - Если ты сломаешь его, я надеру тебе задницу. - Не сломаю, не волнуйся, - обещает Хёнджин, - И ты не смог бы надрать мне задницу, даже если попытался бы. Чанбин глупо нервничает, когда Хёнджин снимает крышку и смотрит на него так, что он даже не может придумать ответ. В последнее время Чанбин рисовал намного больше, делал это всякий раз, когда мог, просматривал учебные пособия на YouTube и пытался скопировать то, что он видит в Google Images. Хёнджин возвращает его, и Чанбин кладет его обратно в упаковку, прежде чем запечатать. Они спят еще четыре часа, прежде чем встают, поздравляя родителей с Рождеством. Это весело; Чанбин обменивает у Хёнджина три карты покемонов на конфеты, и они тестируют новую видеоигру Хёнджина. Когда тот наконец должен вернуться в свой дом, Чанбин говорит маме: - Большое спасибо за маркеры. - Это была не я, - говорит она и тычет большим пальцем в отца, - Это был он. Чанбин удивился, потому что думал, что его отцу не очень нравится его хобби. Может, и так, но Чанбин все равно благодарен и идет обнимать отца, бормоча благодарности. Их семья никогда не была особо ласковой, а в десятилетнем возрасте это еще более неловко. Маркеры скользят по странице в ярких красных, синих и зеленых тонах, и Чанбин слишком боится использовать их ежедневно, поэтому хранит их для особых случаев. В день рождения Хёнджина, вместе с другим подарком, Чанбин достает маркеры и рисует корону на коже Хёнджина в красных и золотых цветах. На другой руке формируется сообщение под нитью пожеланий на день рождения и шуток о неспособности Сынмина быть хорошим соулмейтом. Ого, это так круто! Хёнджин пишет ответ дешевой шариковой ручкой. Это был мой друг Чанбин. - Чувак, ты должен заставить людей платить за это, - говорит Хёнджин вслух. Чанбин на самом деле не считает себя художником. Но он начинает чаще рисовать на коже Хёнджина, пока на другой руке появляются комплименты, и за месяц до окончания пятого класса, его учительница рисования зовет его в свой кабинет. - Чанбин, ты действительно талантлив, - говорит она, - Есть региональный конкурс, где в качестве первого приза дают двести долларов. Я думаю, ты должен поучаствовать. Я поставлю тебе дополнительную оценку, если ты сделаешь это. И Чанбин участвует, даже если это вопиющий фаворитизм. Миссис Ким – та, кто любит слово «талант», кто ценит это выше тяжелой работы, но поскольку усилия Чанбина остаются за кулисами, он все равно получает ее любовь. Он не ожидает первого места, но выигрывает второе, и когда он получает полтинник, что-то внутри него открывается. Он любит искусство, но впервые понимает, что оно может куда-то привести. В тот день он делает шаг по каменистой дороге, и к тому времени, когда кто-либо, включая его самого, понимает, в каком направлении он ушел, он уже слишком далеко в лесу, чтобы остановиться. [НАСТОЯЩЕЕ] В воскресенье Чанбин направляется в художественную студию, кладет свои вещи в маленькой комнате со светом, струящимся через окно, и достает планшет. Он получил четверку за свой первый проект. Стиль преподавания профессора Ли может показаться эксцентричным и неорганизованным, но ее заметки совсем не похожи на два плотных абзаца критики, зажатых между комплиментами в одно предложение. Немного жжет, но в том-то и дело. Он не хорош в этом. Чанбин читает ее заметки и пытается использовать советы для разогрева, но мысль о том, чтобы найти кого-нибудь, кого он мог бы нарисовать, нависает над его разумом, и в конечном итоге он рано покидает студию. Завтра у него еще уроки. Чанбин более, чем осознает, что его нынешняя жизнь, вероятно, не является вершиной обучения в колледже, но это нормально. Ему это не нужно. Он возвращается и видит Феликса в коридоре, который ест Skittles и смеется с Минхо. Они выглядят комфортно друг с другом, и это заставляет Чанбина отказаться от попыток оценить их отношения. Может быть, они просто странные. Кто знает? Феликс замечает Чанбина и вскакивает на ноги. - Хэй, - говорит он, - Почему мы постоянно сталкиваемся друг с другом в коридоре? - Не всегда в коридоре, - хотя Феликс прав, большинство их взаимодействий являются непреднамеренными, - Еще мы застревали в лифте. - О, Феликс рассказывал мне об этом, - говорит Минхо, - Звучит весело, - на его лице вежливая, хотя и слегка застывшая улыбка, и Чанбин задается вопросом, только ли он замечает это, - Мне нужно в уборную. Удачи в твоем проекте, Чанбин. Он засовывает руки в карманы, прежде чем пойти по коридору. Взгляд Чанбина задерживается на его спине, пока он думает, почему слова Минхо звучали так неестественно. - Хочешь Skittles? – подталкивает его Феликс. - Конечно, - говорит Чанбин, отрывая взгляд. Феликс раскрывает упаковку пошире и высыпает в руку Чанбина несколько конфет, большинство из которых фиолетовые. - Прости, я ненавижу виноградные. Обычно их ест Минхо. Что за проект, о котором он говорил? - Мы должны кого-нибудь нарисовать, - кривится Чанбин. - О, верно, да, я забыл. Вы с Минхо учитесь в одном классе. Кого же ты рисуешь? - Видишь ли, это своего рода проблема. Я собирался нарисовать Джисона, своего соседа по комнате, но потом оказалось, что его рисует Минхо. Так что да. Понятия не имею. - Это грустно. Удачи, чувак. Тем не менее, Феликс звучит слегка выжидательно, и внезапно Чанбин понимает, что может нарисовать Феликса. Это очевидный вариант, даже если он не знает его так же хорошо, как Джисона, но по какой-то причине эта идея ему не очень нравится. Он думает, что это может быть связано с тем, что Феликс и Минхо – родственные души; это странным образом заставляет Чанбина чувствовать, что он делает шаг ближе к краю пропасти. Но это нерационально, и сам проект обязателен. - Хэй, Феликс, - медленно произносит Чанбин, - Ты не возражаешь, если я нарисую тебя? - Если я подойду, - глаза Феликса яркие, светящиеся. - Что ты имеешь в виду? Ты окажешь мне огромную услугу, - говорит Чанбин. Облегчение заполняет его тело, хотя оно окрашено набором тревог, - Когда ты будешь свободен? - Завтра в шесть подойдет? В это время заканчивается моя смена в Tik Tok. У Чанбина занятие до пяти тридцати. Если он побежит, он успеет. Ему не нравится, что он будет отнимать время Феликса и не давать ничего взамен – он знает, что некоторые люди в его классе будут платить кому-то за то, чтобы он стоял на месте часами напролет. - Да, это подойдет, - говорит Чанбин, - Еще раз спасибо. Это займет всего час или около того. - Чувак, не за что, я рад помочь. Минхо говорит, что ты действительно хорош. Слова заставляют Чанбина чувствовать тепло, но он старается не показывать этого. В его голове уже формируется идея о том, что он хочет нарисовать, и когда Феликс машет рукой на прощание, Чанбин говорит: - Возьми с собой свою скрипку. Феликс растерянно хмурит брови, но заинтригованно кивает. Только час спустя, после того как Чанбин делает черновые наброски книжных полок и нот, ему приходит в голову, что Минхо так и не вернулся из уборной. *** На следующий день Чанбин понимает, что он не назначал место встречи с Феликсом, и продолжает проклинать свою некомпетентность, пока ищет, где находится Tik Tok. Это занимает у него некоторое время; Чанбин не слишком хорош в картах. Он находит его в без десяти минут шесть и толкает дверь. Tik Tok представляет собой слияние большого офиса и кофейни, а Феликс стоит за стойкой и обзванивает людей с латунной табличкой с надписью ФЕЛИКС и мягким черным шарфом, который свисает до талии. Феликс замечает Чанбина и машет ему руками, а Чанбин садится за один из столов и пытается провести текстовыделителем по половине страницы учебника. Несколько минут спустя он слышит, как стул отъезжает от стола, и поднимает голову, чтобы увидеть Феликса, снимающего фартук, но все еще одетого в шарф, прижимающего руки к столешнице. - Привет, - здоровается Феликс, - Смена окончена. Извини, что не сказал, где встретиться. - Все в порядке, я нашел, - говорит Чанбин и проглатывает заявление о том, что Феликсу не нужно извиняться, когда он спасает Чанбина, - Я никогда не был в Tik Tok. Здесь мило. - Мм, да, атмосфера хорошая, - отвечает Феликс, - Но все напитки водянистые и по завышенным ценам. На самом деле я здесь только ради денег. - Разве не так работает большинство вакансий в кампусе? - Воистину, - ухмыляется Феликс и выуживает из кармана коричневый бумажный пакет, - Хочешь торт? У меня есть три кусочка. Одно из негласных правил, по которому действует Чанбин, заключается в том, чтобы никогда не отказываться от бесплатной еды, но он начинает понимать, что Феликсу присуща природная щедрость, что немного опасна. - Все в порядке, - говорит Чанбин, - Я съел бутерброд перед тем, как прийти сюда. Феликс пожимает плечами и кладет кусочек в рот. - Это хорошо. Кстати, ты должен дать мне свой номер. На случай будущих встреч. Чанбин кивает. Феликс протягивает телефон, и Чанбин вводит свой номер. Список контактов Феликса настолько длинный, что полоса прокрутки кажется бесконечной. На его домашнем экране видно, как он играет на скрипке, и Чанбин борется с желанием рассмеяться. - Что? – требует Феликс. - Ничего. Твой домашний экран. - Не суди, - говорит Феликс, кривя лицо, - Кроме того, эта моя скрипка – настоящая, а не та, которой я балуюсь, что сейчас в комнате персонала. Я заберу ее, и мы сможем пойти. Чанбин почти забыл о своей просьбе, что, вероятно, делает его ужасным художником, но он думает, что его это устраивает. Они идут к зданию Е и устраиваются в одной из студий в дальнем конце коридора, где мало кто будет обеспокоен музыкой, которая неизбежно будет слышна из комнаты. Феликс настраивается и спрашивает: - Каков план? - Ну, - говорит Чанбин и ненавидит то, насколько неуверенно звучит его голос. Глаза Феликса круглые, податливые, и уже не в первый раз Чанбин про себя проклинает профессора за это задание, - Просто… достань свою скрипку? Такое ощущение, что он снова застрял в лифте. - Окей, - говорит Феликс и подчиняется. - Потом просто положи ее себе на плечо. Со смычком на, гм, струнах и все такое. Феликс удивленно закатывает глаза. - Так, как если бы я был на игровой позиции? - Именно, вот так, - Феликс поднимает смычок и устанавливает его на струны, и Чанбин может сказать по посадке скрипки на плече и естественному изгибу запястья, что Феликс практиковался годами, - Словно… ты на середине мелодии. - Действительно странно стоять вот так и не играть. - Прости, - вздрагивает Чанбин. - Нет, нет, все хорошо, - говорит Феликс, и его смех заставляет скрипку урчать, - Я просто никогда не делал ничего подобного, вот и все. Чанбин кивает, а затем достает блокнот и приседает, чтобы посмотреть на Феликса под разными углами, задаваясь вопросом, в какую позицию его лучше поставить. В какой-то момент Феликс неосознанно начинает кусать губу, и Чанбин собирается попросить его остановиться, прежде чем понимает, что это делает Феликса более реальным. То же самое и с тем, как скрипка делает воротник перекошенным, обнажая ключицы. Почему Чанбин чувствует себя разоблаченным, когда Феликс позирует? - Клянусь, еще пара минут, - бормочет Чанбин. - Я же говорил тебе, все в порядке, - говорит Феликс, хотя его голос кажется усталым, - Все в порядке. Несмотря на заверения Феликса, чувство вины заставляет Чанбина рисовать быстрее, чем обычно, и он вздыхает с облегчением, когда говорит: - Окей, готово. Феликс опускает скрипку, осанка расслабляется. - Это было довольно быстро, - говорит он, - Минхо заставлял людей стоять часами напролет. Чанбин внезапно вспоминает своего соседа по комнате и то, что его рисует Минхо. - Отстой для Джисона. Он действительно великолепен, но я не думаю, что он знает, как стоять на месте. - Надеюсь, Минхо знает, во что ввязывается, - смеется Феликс. Он потягивается, хрустя пальцами и костями громко и безжалостно, - Хэй, Чанбин, не мог бы ты показать мне свои эскизы? - Они действительно плохие… - замирает Чанбин. - Почему-то я в этом сильно сомневаюсь. - Но это так. Первые черновики всегда такие. Возможно, ты не согласишься позволить мне нарисовать тебя после того, как увидишь их. - Я обещаю, что не буду судить. Чанбин хочет поспорить еще, но протягивает Феликсу свой альбом для рисования, как заколдованный, позволяя Феликсу видеть шероховатости, линии и пятна графита. Чанбин знает, что это далеко не хорошо, но Феликс, тем не менее, кажется впечатленным, широко раскрыв глаза и нежно обхватив руками альбом для рисования, словно это что-то драгоценное. - Ты даже не старался, а это так хорошо, - говорит Феликс. - Я почти уверен, что ты не серый и не белый, - отвечает Чанбин, - Я почти уверен, что у тебя нет линии посередине лица. - Знаешь... - говорит Феликс, - Знаешь что? Я покажу тебе, как выгляжу на самом деле. Могу я добавить сюда небольшой рисунок? Чанбин немного боится, но ему также любопытно. Он протягивает Феликсу карандаш, и тот поднимает альбом, чтобы он был вне поля зрения Чанбина, высунув язык изо рта, пока рисует. Через минуту он возвращает его Чанбину, и взгляд того падает на набросок Феликса – маленькую фигурку в углу страницы со скрипкой, застрявшей в шее. Голова слишком большая, а руки и ноги – тонкие палки. - Вот видишь, - говорит Феликс с фальшивой гордостью, - Это я. Скованность тает, и Чанбин смеется. - Я не знал, что ты играешь на леденце. - Мое альтер-эго в виде палочек играет, - говорит Феликс, - Я должен стать великим, чувак. Мои картины должны быть в музее. - Да, хорошо, что Пикассо мертв, потому что ты бы затмил его. - И не говори, - отвечает Феликс, светясь как солнце, - Ладно, если серьезно, ты можешь стереть это. Я чувствую себя так, словно я только что нарисовал граффити на святыне. - Хорошо, - говорит Чанбин, хотя не планирует избавляется от рисунка Феликса. Сейчас около семи, и Феликс почти нервно говорит: - Хочешь поужинать вместе в столовой? Странно. Ужин с Феликсом повлечет за собой полчаса или около того потенциальной неловкости, но по какой-то причине Чанбин больше не боится. - Конечно, - отвечает Чанбин. *** - О да, - говорит Джисон позже, когда Чанбин спрашивает, как продвигается позирование для Минхо, - Я на самом деле ужасен. Это довольно забавно. А затем он быстро падает обратно на пол. Прошла всего пара недель, но, тем не менее, понедельники ужасны. В их общежитии царит аура истощения; Чанбин устало рисует Феликса, Чан постукивает по клавишам на своем ноутбуке, Джисон прислоняется спиной к стене, вокруг него куча скомканных бумаг. - У меня болит задница, - говорит Джисон некоторое время спустя. Чанбин поднимает глаза. - Рядом с тобой есть мебель. Джисон лениво поднимает один из бумажных шариков и подбрасывает его в воздух. - Но мне нельзя чувствовать себя физически комфортно, когда у меня писательский блок. Чанбин не понимает писательского блока, но понимает творческий и считает, что это болезненно независимо от сферы деятельности. - Мне жаль, чувак, - говорит он, - Как долго он длится у тебя? - Хм, ну, однажды это длилось около года, но я надеюсь, в этот раз не так. Я думаю, это просто из-за того, что я слишком долго этим занимался? На самом деле, это просто не та тема, в которой я разбираюсь. - Что за тема? - Родственные души. Это вообще не имеет смысла для Чанбина, потому что Джисон постоянно пишет на своей руке. Хотя, может быть, это не то, чем кажется. Чанбин задается вопросом, есть ли у кого-нибудь в этом здании нормальная личная жизнь. На самом деле… у Чана есть. У него есть девушка в Америке, которая изучает медицину, и они собираются встретиться, когда закончат учебу. По правде говоря, Чанбин завидует такой уверенности. - Прости, не могу тебе помочь, - по нескольким причинам, думает Чанбин. - Ты совершенно бесполезен, - ворчит Джисон, - Я подаю заявление на смену соседа в следующем году. Пять минут спустя Джисон ищет вдохновения у Чана, что каким-то образом превращается в то, что Джисон принуждает Чана включить свои микстейпы на Soundcloud. Джисон встает и танцует на кровати, таща Чанбина на матрас, и тот чувствует, что его может сбить с ног сила мастерства Чана, а также, возможно, испанский стыд. Но это работает; после этого он чувствует себя легче, даже если говорит Джисону, что его навыки убеждения адские. После этого Джисон выдавливает из себя пятьсот слов, которые ему не особо нравятся, и ложится спать в полночь. Чанбин не ложится до тех пор, пока не сделает точный набросок Феликса на бумаге, который позже перенесет на холст. Пока он спит, его телефон загорается уведомлением от Хёнджина. Сынмин попросил меня встретиться.