Сломанный компас, молодые крылья

[НАСТОЯЩЕЕ] - Почему ты сходишь с ума? – спрашивает Чанбин, - Подожди, что более важно, ты меня слышишь? Сейчас Хёнджин – размытое пятно на экране, его лицо – сгусток пикселей, более красивый, чем любой сгусток пикселей имеет право быть. Некоторым людям везет. Разница между их часовыми поясами объективно ужасна; для Чанбина небо начинает темнеть, в то время как рядом с Хёнджином появляются блики от позднего утреннего солнечного света, освещая его лицо красным. - Да, я тебя слышу, - подтверждает Хёнджин, - Тем не менее, эта связь заставляет тебя звучать как персонажа аниме девяностых. - Тебе лучше знать, - бормочет Чанбин раздраженно. Цвета на экране закружились, когда Хёнджин переместился в удобное положение, - Но ты разбил мой телефон своим спамом прошлой ночью. - Дай мне поблажку, я нервничаю. Я никогда не встречался с Сынмином лицом к лицу. - Ты разбил мой телефон. - Ты уже пять раз ронял его в унитаз. Я просто приближаю его смерть. - А ты переписывался с Сынмином, спамил ему ночью, случайно набирал ему, намеренно набирал ему, намеренно набирал ему ночью- - Может быть, но это совсем другое. Хёнджин намеренно драматичен; он из тех людей, что шутят над своими синяками, чтобы контролировать это. Чанбин также считает, что актерская игра может быть частично для него. Хёнджин не позволит себе говорить об этом слишком серьезно, когда у Чанбина даже нет родственной души. Думать об этом все равно, что вылить перекись на открытую рану, поэтому Чанбин спрашивает: - Когда встретитесь? - Хм, примерно через неделю, - Хёнджин прикусывает губу, - Он тоже в Калифорнии, в паре миль отсюда. Есть Starbucks, который находится на одинаковом расстоянии от наших кампусов. - Оу, - говорит Чанбин, издавая рвотный позыв, - Вы двое встретитесь посередине. - Заткнись, - стонет Хёнджин, - Что, если типа… что, если что-то пойдет не так? - Ты уже много раз ставил себя в неловкое положение перед ним, - безжалостно говорит Чанбин, - Тебе больше не нужно держать лицо, у тебя не осталось достоинства, которое можно было бы спасти. - Лицо... Боже мой, а что, если ему не понравится мое лицо? Типа, я знаю, что я фотогеничен, в отличие от тебя, но что, если он, не знаю, подумает, что я урод в реальной жизни. - Тебе лучше не беспокоиться об этом, засранец, - прищуривается Чанбин. - Что, если я знаю недостаточно песен Day6, чтобы соответствовать его стандартам? Чанбин отключает видеозвонок и снова подключается только через добрых пять минут. Он думает, что если это то, что любовь делает с людьми, может быть, ему лучше без второй половинки. - Чувак, - говорит Чанбин, когда они возвращаются к звонку, - Глубокий вдох. Все будет хорошо. С тобой все будет в порядке. - Не могу поверить, что ты повесил трубку. - Ты вел себя невыносимо, - пауза, - Ну, даже больше, чем обычно. - Может быть, ты мог бы приехать в Калифорнию, - размышляет Хёнджин, - И тогда ты сможешь, например, спрятаться на улице в пальме или что-то в этом роде и спасти меня, если что-то пойдет не так. - Эм... пальма? Ты хоть слышишь себя сейчас? - Да, хорошая мысль, ты достаточно маленький, чтобы подняться туда. - Я действительно убью тебя, - говорит Чанбин и задается вопросом, стоит ли ему снова отключиться, когда Хёнджин разражается смехом, успешно забывая про весь свой стресс в свете нападения на слабое место Чанбина. *** Однако, Хёнджин не единственный, кто испытывает стресс. Кажется, что время в колледже работает иначе, чем в остальном мире, искривляясь и растягиваясь, чтобы увеличить дедлайны и свести к минимуму все остальное. И Чанбин не может заснуть. Уже час ночи, на циферблате мигают резкие красные цифры. Он измучен, но в то же время его желудок – яма нервов, его разум – смерч из мыслей, работы, которую он не закончил, и сомнений о том, как он собирается выжить здесь. Может быть, его родители были правы. Может быть, он не должен быть художником. - Чанбин? – тишину прорезает сонный голос Джисона, - Ты не спишь? – голос становится громче, - Чувак, я слышу, как ты думаешь. Это ненормально. - Тсс, - говорит Чанбин, садясь, - Ты разбудишь Чана. - Слишком поздно, - весело произносит Чан. Джисон подходит к выключателю и включает свет. Чанбин протирает глаза, Чан уже встает, беззастенчиво одетый в пижаму с резиновыми уточками. - Почему вы, ребята, не спите? – бормочет Чанбин, - Вы все хотите умереть? - Я мог бы задать точно такой же вопрос тебе, чувак, - говорит Джисон, - Я думаю, это просто одна из таких ночей. Все в порядке. - Ребята, хотите купить рамен? - Чан натягивает толстовку с капюшоном. Джисон и Чанбин секунду смотрят на него. Это странное предложение для их бессонницы – лекарство из долларового магазина с половиной шансов на успех. Джисон говорит первым. - Я готов к этому, - медленно произносит он, - Я люблю рамен. - Почему? – спрашивает Чанбин с большим сомнением. - Мы с Джексоном делали так иногда, когда не могли заснуть. В этот момент Чанбин понял, что у Чана был целый ряд друзей, и, по словам Джисона, почти все они закончили учебу в прошлом году. Чан, кажется, не возражает против того, что Чанбин, вероятно, является плохой заменой его прошлым соседям по комнате, но… - Хорошо, - говорит Чанбин, - Я тоже в деле. - Отлично, в прошлом году нас чуть не ограбило братство, когда мы делали это, но Марк выбил из них все дерьмо, - ухмыляется Чан, - Хорошо, тогда пойдем найдем мелочь. Чанбин находит в глубинах своего рюкзака несколько разрозненных монет и кучу смятых купюр, Джисон делает то же самое, и они отправляются в путь. Несмотря на небольшую вероятность быть ограбленным, нет ничего необычного в том, чтобы пойти в магазин. Но ночью задача меняется; в темноте есть какое-то неопределенное ощущение. Чанбину это нравится, нравится, как она его прикрывает, но Джисон боится. Он подпрыгивает от каждого звука и идет сжавшись, а Чанбин подавляет смех, когда Джисон кричит на сломанную ветку - Заткнись, чертовски странно выходить так поздно, - хмуро смотрит на него Джисон. Но они добираются до круглосуточного магазина, не умирая, так что это победа. Втроем они берут с полки лапшу и наполняют водой, запихивая несколько упаковок в пакет для будущих обедов. Кассир с бейджиком с надписью БЭМБЭМ знает Чана и в конечном итоге случайно втягивает его в разговор, в результате чего Джисон и Чанбин остаются наедине. Чанбин помешивает рамен и подавляет зевок. Он устал – у него, вероятно, не будет проблем с засыпанием, когда он вернется. - Похоже, у твоего друга в Калифорнии сейчас середина дня, верно? – лениво спрашивает Джисон. Чанбину требуется секунда, чтобы сойти с одного хода мыслей и сесть на другой. - О, да, - бормочет он и набирает полный рот лапши, - Часовые пояса… дикие. - Я никогда не был за пределами Кореи, так что да, об этом немного странно думать. Чанбин однажды был за пределами Кореи, в Калифорнии. В океане было не так много ракушек, но если он в нужный момент засовывал руку в прилив, то иногда мог получить крошечную раковину. - На самом деле, он встречается со своей второй половинкой через неделю, - говорит Чанбин. - О, - произносит Джисон, его голос меняется, - Это невероятно. Впервые? - Ага. Он испугался, но я сказал ему, что он не должен волноваться. - … Ты уже встретил своего соулмейта? – мычит Джисон. Чанбин думает о том, что солгать, как и в первый раз. Но Джисон больше не чужой, и то, что говорится ночью, в любом случае можно выдать за сны. - Нет, - говорит он, - У меня его нет. - Правда? – глаза Джисона расширяются, - У меня тоже. Чанбин давится раменом. Проходит несколько тревожных секунд, в течение которых он чувствует, что не может дышать; Джисон подходит ближе, чтобы постучать по спине или, возможно, набрать 119, но Чанбин, наконец, сглатывает и говорит: - Но ты всегда... твои руки... Джисон смотрит вниз. - Да… Раньше он у меня был, но теперь его нет, - Чанбин наклоняет голову, и Джисон добавляет, - Несколько лет назад она сильно заболела. Я даже не успел встретиться с ней до того, как она умерла. Воздух становится тяжелым. Голос Джисона звучит прерывисто, и Чанбин говорит: - Мне жаль, - слова кажутся зияюще пустыми, но он не знает, что добавить, - Уверен, она хотела бы… встретиться. Ты пишешь на своей коже. Джисон отворачивается, и Чанбин задается вопросом, не плачет ли он. Вполне возможно. Джисон проводит рукой по глазам, слегка шмыгает носом и говорит: - Надеюсь. Я просто… не могу отвыкнуть от этого. С моральной точки зрения, это ужасно; они стоят посреди грязного магазина, пытаясь скрыть тот факт, что оба сломлены. Родственные души, как правило, умирают парами; одной душе трудно функционировать без помощи другой. Чанбин рад, что Джисон все еще здесь. - Воу, я только что, типа, полностью убил настроение, - говорит Джисон с неловким смехом, - Гадость. - Все хорошо, - автоматически говорит Чанбин, желая быть тем человеком, который знает, как утешить, как обнять кого-то посреди прилавков с чипсами, чтобы это не было неловко, - У меня никогда не было родственной души. - Не могу поверить, что мы соседи по комнате, - бормочет Джисон, - Эй, судьба, какого черта? Во что ты пытаешься здесь играть? Чанбин смеется и прячет лицо в чашке. Он чувствует себя так, словно его раздели догола. Лапша почти закончилась, так что теперь это просто суп и несколько кусочков сырых овощей, и Чанбин делает маленькие глотки бульона и думает с чувством легкого истощения, что, возможно, судьба знает, что делает. Чанбин просто хотел бы, чтобы у него был более четкий план. [ПРОШЛОЕ] Вселенная всегда любила издеваться над Чанбином, но, вероятно, хуже всего было в средней школе. Просто потому, что это, ну, средняя школа. Чанбин не знает, как Джину удалось стать таким уверенным в себе. Когда Чанбин был младше, он думал, что ученики средней школы в основном взрослые, но теперь, когда он здесь, он просто чувствует себя полным беспорядком из неуклюжих конечностей и тела, застрявшего в подвешенном состоянии. Они с Хёнджином больше не учатся в одном классе, Чанбин видит его всего два раза в день. Однако их дружба – не печальная история, потому что Хёнджин по-прежнему предпочитает Чанбина кому-либо другому, и Хёнджин, кажется, волшебным образом создает дополнительное место для Чанбина, когда это необходимо, и они вдвоем представляют собой союз, замаскированный под одно целое. Это Хван Хёнджин. Он всегда приходит к Чанбину домой после школы, или Чанбин к Хёнджину, они снимают обувь, прежде чем схватить любую закуску, что могут найти, и устроиться за журнальным столиком, чтобы сделать домашнее задание. Или, точнее, сделать вид, что делают домашнее задание. - Тьфу, - издает Хёнджин, стукнувшись головой о стол, - Я не понимаю математику. - Я тоже, - Чанбин облокачивается на стол. - Ты лжец, ты уже решил половину рабочего листа. Мне нужно украсть твой мозг или что-то в этом роде. Я верну его позже. - Верно, потому что так это и работает, - говорит Чанбин и кричит, когда Хёнджин бодает его головой. Он падает и, вероятно, оставляет след на ковре. - Я бы хотел, чтобы ты был в моем классе математики, - вздыхает Хёнджин, - Тогда я бы мог у тебя списывать. - Тебя, вероятно, поймают, - говорит Чанбин, - когда будешь списывать, например, по твоим подмигиваниям. Несмотря на то, что Хёнджин плох в математике, он хорош во всех других аспектах средней школы – социализации, хороших отношениях с учителями, участии во внеклассных занятиях – легко оставаясь на плаву, в то время как Чанбин чувствует, что тонет. Поэтому Чанбин начинает проводить свои обеды в художественной комнате. Художественная комната средней школы намного лучше, чем в начальной; там есть большие шкафы, заполненные всевозможными инструментами и красками, и учитель рисования в значительной степени дает ему полную свободу в использовании всего, что угодно, если он потом положит это обратно. В средней школе искусство превращается в нечто бесценное и опасное. Дело в том, что Чанбин, возможно, был хорош в искусстве в начальной школе, но это было что-то относительно его возраста. Теперь Чанбин осознает свои недостатки, узнав, что, возможно, он любит искусство больше, чем искусство любит его в ответ. Рисование похоже на добычу золота в мелком ручье с блоком урана в руках. Когда он подает свою картину на общенациональный конкурс, он не проходит даже во второй тур. Чанбин запирается в своей комнате и плачет, но затем смотрит на небо и перелистывает страницу. *** Существует также тема родителей. В какой-то момент они перестают поддерживать хобби Чанбина и становятся равнодушными. Затем они понимают, что это не просто хобби, и их безразличие перерастает в гнев. Чанбин получает хорошие оценки, но, в отличие от начальной школы, бывают моменты, когда он получает четверку или тройку на тестах, к которым недостаточно готовился, или по домашним заданиям, на выполнение которых не мог потратить необходимые время и энергию. - Чанбин, - зовет однажды его мама, - Ты сделал домашнее задание по математике? Чанбин лежит на кровати и рисует, он поднимает голову и видит свою маму, стоящую в дверях. - Нет, - говорит он, - Но я скоро пойду и сделаю его. Обещаю. - А что насчет истории? – еще одно покачивание головой, - Наука? Чанбин сглатывает. Он просто хотел закончить этот рисунок, он был так близок. А потом он начнет делать домашнее задание, с которым мог задержаться допоздна. Но это не то, что он может объяснить своей маме, чьи морщины на лбу углубляются с каждым словом. - Убери альбом для рисования, - говорит она тихим голосом, - И иди делать это. Чанбин боится выражения ее лица. Он делает то, что ему говорят. Ужин – мрачное дело. Чанбин давится рисом, атмосфера душит его. Выражение лица его матери усталое, отца – строгое. Когда Чанбин спрашивает, может ли он идти, его отец говорит: - Сиди, - Чанбин откидывается на спинку стула, отец продолжает, - Мы с твоей мамой беспокоимся о тебе. Чанбин знает этот тон, все, что он может сделать, это молчать и пытаться сдержать слезы. - Твое рисование не должно мешать твоим приоритетам. Твоя цель сейчас – получать хорошие оценки, чтобы ты мог поступить в хороший колледж, а не что-то еще, ты слышишь меня? – говорит его отец, набирая обороты, - Тебе очень нравилась математика в начальной школе, но ты потерял концентрацию. Я думаю, ты забыл, как быть дисциплинированным. Ты стал ленивым, сын- Слова врезаются в горло Чанбина одно за другим, накапливаясь в его пищеводе, как словесная автомобильная авария. Тем не менее, он держит глаза опущенными, решительно говорит себе, что, если он заплачет сейчас, он никогда не простит себя. Его отец продолжает говорить, слова с каждой секундой становятся все более едкими, и Чанбин балансирует между прослушиванием, что его не поймали, и отключением, чтобы ему больше не было больно. - Посмотри на меня, - говорит отец, его голос повелевает, - Ты понимаешь? - Да, - отрезает Чанбин. - Не похоже. Чанбин стискивает зубы, не понимая, как он мог звучать так, словно он не понимал. Он шепчет: - Я понимаю. - Отпусти его, - говорит его мама тонким голосом. Отец не соглашается, но молчит, и Чанбин воспринимает это как сигнал, чтобы пойти в свою комнату с горящими глазами и слезами, вытекающими из глаз. Он берет маркеры и прячет их глубоко в ящик стола, а затем засовывает альбом в щель между каркасом кровати и матрасом. Его мама приходит через несколько часов. - Прости, - шепчет она. Чанбин закрывает опухшие глаза и притворяется, что спит. Он никогда не прекращает рисовать. Он просто лучше это скрывает. Он рисует в школе и делает домашнее задание, когда находится рядом с родителями, доставая альбом посреди ночи. Он знает, что сказать, чтобы на него не кричали, и это работает; его родители больше не читают ему лекции. Расхождение между тем, кем они его считают, и тем, кем он является на самом деле, увеличивается с каждым днем, но это единственный способ, при котором их семья не рассыплется на куски. [НАСТОЯЩЕЕ] Однако сейчас Чанбин здесь. И ему нужно доказать, что он достоин быть здесь, даже если это потребует от него текстовых сообщений. Чанбин любит работать лично, лицом к лицу, при необходимости звонить по телефону, но… Он знает, что большинство людей пишут сообщения. Поэтому он с легким трепетом смотрит вниз на контакт Феликс, вертя в руках разбитый телефон. На данный момент у него есть карандашный набросок Феликса, но ему нужно увидеть, как на него падает свет, как его цвета сочетаются с остальной частью комнаты. Хэй, Феликс, ты сегодня свободен? Он нажимает «отправить». Через десять минут ему звонит Феликс. Иногда вселенная такая забавная штука. - Хэй, - говорят Феликс, австралийский акцент слышится четче, - Я ем хлопья и сочиняю, но если тебе нужно нарисовать меня, я готов. - … Ты читаешь мои мысли, - выдыхает Чанбин. - Я волшебник, - весело говорит Феликс, - Минхо на одном из своих дневных занятий, так что ты можешь просто прийти в нашу комнату, если тебе это подходит? - Эм... конечно, - отвечает Чанбин, - Сейчас приду. (На данный момент Чанбин даже не знает, какой частью друга является Феликс. Он такой странный, весь размытый и не поддающийся категоризации.) Чанбин берет свои художественные инструменты и пытается постучать в дверь с занятыми руками. Феликс открывает дверь и комментирует: - Знаешь, это немного странно, что мы разговаривали по телефону, когда были буквально в двадцати футах друг от друга. - Хорошо, в следующий раз я просто буду кричать через стену. Смех Феликса – это сочетание яркого и глубокого, которое Чанбин не может полностью понять. - Не делай этого, - говорит он и помогает Чанбину с некоторыми вещами, прежде чем позволяет двери захлопнуться за ними. Комната Феликса и Минхо наполовину грязная, наполовину чистая; сразу видно, где чья сторона. Рядом с Феликсом стоит письменный стол, заваленный нотами, а его кровать плохо заправленная, на одеяле наспех закрытая коробка с хлопьями. Феликс садится на кровать и предлагает Чанбину хлопья, на что тот качает головой и сосредотачивается на установке мольберта. У Феликса уже есть скрипка, и Чанбин задается вопросом, что ему попросить Феликса сделать. Ему придется снова командовать, в чем он был не очень хорош в прошлый раз. - Итак, - выжидательно говорит Феликс, - Каков план? Чанбин засовывает руки глубже в карманы и оглядывает комнату. - Во-первых, я закрою шторы. Феликс заинтригованно кивает. Чанбин задергивает жалюзи. Скрипка прижалась к животу Феликса в позе покоя, дешевая металлическая подставка стоит примерно в футе от него. Чанбин кивает и говорит: - Хорошо, просто сделай то, что сделал в прошлый раз. - Типа, притвориться, что играю, но на самом деле не играть? - Ага, за исключением стенда. - Хорошо, - говорит Феликс и подчиняется, сосредоточенно напрягая лицо. Чанбин сидит на корточках на полу, наблюдая за Феликсом; лампа находится рядом с ним, и он освещен теплым золотом, а углы комнаты окрашены тенью. Сейчас пять часов, так что еще не так темно, но тот факт, что сейчас осень, помогает. - Что ты сочиняешь? – спрашивает Чанбин, беря со стола страницу нот. Он научился рисовать ноты ради своих чернильных татуировок, но они ничего для него не значат. - Закончи рисовать, и я покажу тебе, - говорит Феликс, - На самом деле ничего особенного. У Чанбина возникает искушение задать еще один вопрос, но он закрывает рот и работает. Тишина есть, но не удушающая; это почти удобно. Чанбин думает, что, если ему придется снова нарисовать кого-то в следующем семестре, он сразу же выберет Феликса. Спустя час Чанбин получил то, что ему нужно. Он может закончить позже. Он делает пару снимков Феликса, после чего тот меняет серьезную позу, чтобы поднять два пальца и подмигнуть. Чанбин щелкает затвором и опускает телефон с забавной улыбкой. - Знаешь, это не фотобудка, - говорит он, насмешливо сердясь. - Эй, ты мне не платишь, - говорит Феликс и снова садится на кровать, вытягивая ноги, - Ух, судороги. - Да… знаю. Мне очень жаль, - Чанбин чувствует себя виноватым. Феликс тут же спохватывается и качает головой. - Нет, я не это имел в виду. Я шучу. Ты можешь удалить последнюю фотографию, если хочешь, хотя я выгляжу великолепно. Он обхватывает лицо руками и наклоняет голову, сверкая улыбкой, готовый к съемке. Внутри Чанбина что-то переворачивается. - Ты выглядишь как демон. - Ну, я действительно существую в академическом аду на ежедневной основе. - Ты прав, - кривится Чанбин. - Да, черт возьми. Чанбин барабанит пальцами по краю кровати. - Могу я посмотреть твои композиции? – спрашивает он, указывая подбородком на стол Феликса. - Хм? О, да, конечно, - Феликс берет страницы и, разглаживая, распределяет их в правильном порядке, прежде чем передать их Чанбину. Для него это похоже на какой-то иностранный язык, со своими правилами пунктуации и синтаксиса. Он наклоняет голову, изучая. - Это немного грязно, - говорит Феликс, - Многие люди, которых я знаю, делают это через интернет, но я мазохист. - Как это звучит? – спрашивает Чанбин. Феликс нервно смеется. - Воу, я на это не отвечаю. - Но ты предложил показать мне ноты. - Да, но для тебя это выглядит как греческий, так что все в порядке. Ты действительно не захочешь слышать, как она звучит, когда ее играют. - Нет, - говорит Чанбин, наслаждаясь этим, - Думаю, что захочу. - Это действительно плохо, - говорит Феликс, умоляя, - Это похоже на что-то, что не сделано даже наполовину… - Я показал тебе свои черновики, - говорит Чанбин, доставая тяжелую артиллерию, - Хотя я говорил тебе, что они полное дерьмо. (Это легкое подшучивание. Как с Джисоном, только как-то по-другому.) - Да, но на самом деле ты хороший художник, - хнычет Феликс, и Чанбин просто бросает на него самый невозмутимый взгляд, на который только способен, - Ладно, я сыграю первую страницу. Но не суди меня слишком строго, хорошо? Чанбин кивает, и Феликс берет смычок и кладет скрипку под подбородок. Феликс – полный лжец; он играет как профессионал, даже лучше, потому что Чанбин действительно может это видеть. Смычок практически парит над струнами. Чанбин даже не знает, как описать мелодию. Это похоже на рэп, за исключением того, что в нем нет слов, и это скрипка, которая плюется огнем. Чанбин хлопает в ладоши, когда Феликс опускает инструмент, и тот прячет лицо в ладонях. У Чанбина есть странное желание оторвать пальцы от лица один за другим. - Это для проекта или что-то в этом роде? – спрашивает Чанбин, пытаясь скрыть свою оплошность из мыслей. Это было странно. Он не знает, откуда взялась та мысль. - Черт возьми, нет, - рассмеялся Феликс, - Это слишком современно. В его голосе есть слой неуверенности, который Чанбин хотел бы сгладить, но он не знает, как сделать Феликсу комплимент, как сказать ему, что он, вероятно, мог бы слушать его игру вечно, даже если он никогда в жизни не слушал скрипку добровольно. Чанбин отстой в комплиментах, и точка. - Тогда для чего это? – спрашивает он вместо этого. Феликс пожимает плечами. - Я просто… иногда сочиняю, - говорит он, - Я не знаю, насколько востребованы мои песни, учитывая тот факт, что я все еще развиваю свой стиль, и большинство людей ассоциируют неклассическую скрипку с Линдси Стирлинг, ну, ты знаешь. - Я бы купил твои песни в iTunes, - говорит Чанбин. - Ты бы не стал пиратствовать? – давится Феликс, - Вау, это лучший комплимент. В этот момент дверь открывается, и входит Минхо. - Хэй, Феликс, я- Привет, Чанбин. Взгляд Чанбина падает на запястье Минхо; он больше не носит браслет, но и музыкальные ноты исчезли. Мольберт обращен в сторону от Минхо, и Чанбин странным образом рад этому. Он не хочет, чтобы Минхо видел его черновой набросок, только конечный продукт, отполированный до блеска. - Не обращайте на меня внимания, - говорит Минхо. Это неловко. - Нет, мы в любом случае закончили, Феликс просто показывает мне свою музыку, - говорит Чанбин, - Я сейчас выйду из твоей комнаты, извини. А потом он собирает свои вещи и уходит. *** - Вау, - говорит Джисон, внимательно изучая картину с Феликсом, - Это круто, чувак. Достойно музея. Чанбин оглядывает Джисона невозмутимым взглядом. - Я еще не закончил. Он буквально играет на половине скрипки. - Да, но это похоже на хорошую незавершенную работу. Я не могу так сделать. - Заткнись, ты можешь писать. - Это просто словесная рвота, - Джисон пренебрежительно машет рукой, и Чанбин прекращает разговор, - В любом случае, чувак, зацени. Это потрясно. Он берет Чанбина за запястье и тащит его в другой конец комнаты, где стоит коробка с разнообразными закусками. Она огромна. Чанбин почти уверен, что им не придется ходить в магазин до конца месяца. Крышка уже открыта, и Чанбин просовывает запястье и вынимает пакет с чипсами. - Где ты это взял? – спрашивает он, разрывая пластик. - Минхо купил, - говорит Джисон, - Я не просил его об этом или что-то в этом роде. По-видимому, это его форма расплаты за то, что он заставил меня стоять неподвижно в течение пяти часов. Чанбин немедленно кладет пачку обратно. - Ты пытаешься вызвать у меня чувство вины? - … Нет? – спрашивает Джисон, нахмурив брови, - А что, ты сидишь на диете или что-то в этом роде? Потому что, типа, чувак, поверь мне, тебе это не нужно- Чанбин качает головой. - Нет, просто… Феликс позировал бесплатно. - Оу, - Джисон закрывает рот, а затем снова открывает, - Ну, сомневаюсь, что он против этого. Тема закрыта, но Чанбин не может избавиться от чувства, что он должен Феликсу что-то взамен. Сейчас пять часов, и он помнит слова Феликса о том, что он может зайти, когда угодно, поэтому он подходит к комнате и стучит костяшками пальцев по двери. Феликс открывает ее через минуту с мокрыми от душа волосами. - Привет? - Привет, - Чанбин дергает себя за рукава. Это так жалко, - Итак, Джисон только что показал мне эту огромную коробку закусок, которую ему купил Минхо- - Боже мой, - стонет Феликс, хлопая ладонью по лицу, - Я говорил Минхо, что это перебор. Но слушал ли он? Черт возьми, нет. - Так что, эм, я не думаю, что у меня есть деньги, чтобы купить тебе такую, - продолжает Чанбин, задаваясь вопросом, почему его кожа покалывает, - но я могу купить тебе ужин… напиши мне или что-то в этом роде, когда захочешь нажиться. - Оу, - Феликс прикусывает губу, задумавшись, - Ну, может сегодня? На самом деле Чанбин планировал закончить рисовать скрипку Феликса, но логистика света на инструменте казалась адом в течение последних тридцати минут, поэтому он не слишком хотел возвращаться к этому. - Да, конечно. - Хорошо, - говорит Феликс и ухмыляется, - Тогда, можешь дать мне секунду, чтобы переодеться? Кажется, я пролил шрирачу на штаны. Феликс появляется через три минуты в рваных штанах и кепке на голове, и они вдвоем направляются в кафетерий. Феликс заказывает что-то, что не стоит слишком дорого, и они усаживаются за одним из столов. - Спасибо, кстати, - говорит Феликс, засовывая в рот комок риса, - Я, вероятно, съел бы что-то из полуфабрикатов на ужин, но это намного лучше. Я люблю поесть. - Я вижу. - Почему ты говоришь осуждающе? – косится на него Феликс. - Нет, - говорит Чанбин, - У меня просто смешанные чувства. Когда я нахожусь, типа, в творческом настроении или что-то в этом роде, я, как правило, забываю поесть. Вот и все. - Неудивительно, что ты такой худой, - ворчит Феликс, - Да, я ем, когда захочу, будь проклято творчество. Музыка великолепна, но и курица тоже. Феликс быстро справляется со своей едой, и Чанбин на самом деле рад, что ему пришлось купить Феликсу что-нибудь, даже если это означает, что это очередная дыра в его и без того дырявом кошельке, потому что он, вероятно, тоже съел бы что-нибудь из полуфабрикатов. - На что похожа австралийская еда? – с любопытством спрашивает Чанбин. - О, чувак, она классная. Я бы продал свою душу за Павлову, - Чанбин даже не знает, что это такое. Он делает мысленную пометку, чтобы узнать позже, - Это похоже на пирог, - объясняет ему Феликс, - Со сливками и клубникой сверху. - Это звучит очень хорошо. - Так и есть, - Феликс обнимает себя за колени, - Я скучаю по Австралии в целом, - говорит он не грустно, а просто задумчиво, - Хотя Сеул довольно хорош. Компромисс. - Компромисс? - Да, типа, я приехал сюда по некоторым причинам, - Феликс качает головой, откидывая волосы с лица, прежде чем влажные пряди снова падают ему на лоб, - Тут хорошая программа по скрипке, и я, знаешь, кореец, и потом… - Ты живешь в одной комнате со своим соулмейтом, - говорит Чанбин. Это просто выскальзывает, и он внутренне вздрагивает. Когда дело доходит до Минхо, появляется некая черта. Он не знает зачем, но он пересек ее, как идиот. Феликс вздрагивает. А потом говорит: - О, да… Я забыл, что ты знаешь об этом. Он был довольно расслаблен весь ужин – на самом деле, он всегда был довольно расслаблен рядом с Чанбином, даже когда они застряли в лифте – но теперь он напряжен. Чанбину это не нравится. Ему не нравится, как плечи Феликса внезапно одеревенели. - В детстве у нас был языковой барьер, - неохотно говорит Феликс глубоким голосом, - Это было круто, потому что это помогло нам обоим знать два языка. Плюсы наличия родственной души, я думаю. Чанбин густо сглатывает. - Это здорово. Я бы хотел знать два языка, - я бы хотел иметь родственную душу. - Если ты серьезно относишься к этому, существует около пятидесяти миллиардов языковых приложений, и я могу научить тебя ругательствам, - беззаботно предлагает Феликс. А потом тема родственных душ опускается. Феликс складывает их подносы и встает, чтобы выбросить мусор; Чанбин щурится, глядя на удаляющуюся спину Феликса и чувствует, как растущее чувство беспокойства подкрадывается к его горлу. Он раздавливает его. Это не его дело. - А ты? – спрашивает Феликс, - Ты всегда жил в Сеуле? - Нет, - говорит Чанбин, - Но я приехал не с другой стороны экватора. - А… в твоем родном городе все было по-другому? Чанбин думает. Его родной город был чем-то средним между обычным пригородом и сонным городом-призраком. Там было не так громко, как в Сеуле. И не так многолюдно. Он жил в квадратном районе, где единственным подобием округлости был тупик Хёнджина. - Вроде того, - говорит Чанбин, - Было намного тише. Намного меньше… неона. - Боже мой, расскажи мне об этом, - произносит Феликс, - Летом я часто ездил в город по ночам. Везде горели огни. Витрины магазинов могут ослепить. - Твои глаза в порядке? - К счастью, у меня хорошая ДНК, - ухмыляется Феликс, - Но да, если ты еще не ездил, тебе стоит попробовать как-нибудь. Если тебе одиноко. Или тоскуешь по дому. Гипотетически, конечно, что я говорю? Я не должен предлагать тебе туристические прогулки, я сам в Корее всего около пяти месяцев. Это как две секунды по сравнению с тобой. Чанбин счастлив, что у Феликса есть какой-то способ справиться с ситуацией, он переехал за тысячу миль от дома, даже если поездка в город не сработает для Чанбина. Иногда, находясь в окружении людей, он чувствует себя еще более одиноким. Вместе они возвращаются в общежитие, и Чанбин ненадолго задается вопросом, может быть, ему стоило выбрать кого-то более легкого для рисования. Дело не в том, что Феликс уродлив или что-то в этом роде – напротив, Чанбин любит рисовать брызги веснушек на переносице, жесткую линию подбородка, тень под кадыком. Нет, просто у Феликса так много очарования, постоянно меняющегося выражения лица и блеска в глазах, когда он говорит, и Чанбин не уверен, сможет ли он запечатлеть это всего лишь одним рисунком. [ПРОШЛОЕ] Начало старшей школы немного одинокое. Тем более, Чанбин и Хёнджин в каком-то смысле разделены. Это больше зависит от социальной жизни, чем от выбора; Хёнджин, с его красивой внешностью и еще лучшей харизмой, поглощен трек-клубом, а Чанбин блуждает по классам. У них нет совместных занятий. Нет никакой обиды. Они по-прежнему лучшие друзья. Они все еще разговаривают вне школы и вместе делают домашнее задание, но Чанбин должен найти способ вписаться, когда у него больше нет Хёнджина. Он не может вечно обедать в одиночестве и рисовать. Чтобы решить эту проблему и успокоить родителей, он присоединяется к математической команде. - Боже мой, - произносит Хёнджин, когда Чанбин говорит ему об этом, - Я даже разговаривать не могу с этими ребятами. Они, типа, физически излучают интеллект. - В отличие от тебя, - говорит Чанбин, и Хёнджин бьёт его по руке, - Это не так уж плохо, знаешь ли. Я побывал на двух встречах. Они хорошие люди. Ботаники, но приятные. - И теперь ты один из них, - говорит Хёнджин, но не осуждает. Чанбин пожимает плечами. - Я же говорил, что они хорошие люди, - отвечает он, - И поверь мне, я там самый тупой. Он думает, что там хорошо. В фильмах члены математической команды изображены с зубами, обернутыми металлическими лентами, лицами, заполненными прыщами, и ртами, способными говорить только по-эйнштейновски, но на самом деле многие из них забавны, добры и полностью готовы взять Чанбина под свое крыло. Но в то же время он знает, что для тренера команды он ничего не стоит, знает, что по меркам математической команды он неудачник. Он не глуп, но не в этом случае. Люди хорошо к нему относятся, но они знают, что он не конкурент. Он сопротивляется притяжению течения и отказывается сдаваться. Однако в конце концов из этого усилия выходит что-то совершенно хорошее. Это начало второго класса, и Чанбин возвращается в комнату 258, листая информационный пакет. Он знает, что он снова будет запасным, что он будет в конце, поэтому половина этой информации даже не относится к нему. - Хм, привет? – спрашивает кто-то, и Чанбин поднимает глаза. - Привет, - говорит он. Очевидно, что парень перед ним – первоклассник. Он просто излучает такую атмосферу. - Я Чонин, - произносит он, - Хм… Что вы здесь делаете? Ян Чонину четырнадцать лет, у него бесцветные брекеты и непослушная копна черных волос. У него лицо, которое Чанбин может описать как лицо, нарисованное сильной рукой – выделены каждая линия улыбки, ямочка и изгиб. - Кроме, например, математики? – спрашивает Чанбин. Чонин ухмыляется и кивает, - Ну, в основном только математику. Не беспокойся, ты разберешься. Я присоединился поздно и в конце концов прижился. Чонин кладет свой рюкзак и садится рядом с Чанбином, и именно так тот неосознанно усыновляет первоклассника. Он не из тех людей, которые так делают, но Чонина невозможно не любить, Чанбин не знает, почему Чонин выбрал его из всех людей, когда он все время носит черное и имеет довольно недружелюбное расслабленное лицо, но он не жалуется. *** Они опаздывают со встречи, автобус сонный, воздух наполнен тихим бормотанием. Чонин сидит рядом с Чанбином, у окна, в наушниках. На сиденье через проход лежит глыба в форме человека – кто-то достал одеяло и отрубился в нем. Это долгий путь назад в их школу. Чонин убирает наушники и наматывает провод на телефон. - Телефон сел, я забыл зарядить его сегодня утром, - говорит он Чанбину, - Могу я одолжить твой, чтобы написать родителям, когда вернусь? - Да, конечно, - голос Чанбина слишком громкий для полумрака автобуса. - Что думаешь о встрече? – тихо говорит Чонин. Чанбин достаточно постарался. Он все еще был в конце, но ближе к середине, чем обычно. - Это было относительно нормально, учитывая, что обычно я отстой. А как насчет тебя? Чонин фыркает и опускает голову на спинку сиденья перед ним. - Я не ответил ни на один вопрос, - отвечает он, - Я ничего не знал. Чанбин тяжело сглатывает, внезапно осознавая, что Чонин грустит. Он проклинает себя за то, что не понял этого раньше – обычный Чонин, вероятно, предложил бы Чанбину второй наушник, если бы слушал музыку. - Ничего страшного… вопросы сложные, - плохо утешает Чанбин, - Тема сложная. - Знаешь, тренер даже не сказал мне ничего, - говорит Чонин и пытается рассмеяться, - Он разочаровался во мне. Наверное, я просто очень плохо разбираюсь в математике. - Чонин- - Он жаловался, потому что понял только три из них. - Ну, он может пойти к черту, - огрызается Чанбин. Иногда он ненавидит конкуренцию, которая пронизывает клуб. Математическая команда – неправильное название, это совсем не командный вид деятельности. Если им повезет, только один человек пройдет на национальные. - Ничего страшного, он не пытался быть злым, он просто лучше меня, - говорит Чонин с еще одним резким смешком, - Я просто буду усерднее учиться. Чанбин не знает, что сказать. Он хочет сказать Чонину, что он хорош в математике, что просто стандарты здесь невероятно высоки, но слова застревают у него в горле. Все, что он говорит, это: - Если хочешь, я могу тебе помочь. - Спасибо, я скажу, если понадобится помощь, - он заставляет себя улыбнуться, - Иисус Христос, я так подавлен. Хочешь раунд в Speed? - Ты всегда выигрываешь в Speed, о чем ты говоришь? Давай поиграем в Nervous Breakdown. Они достают колоду карт и перестают говорить об этом, Чонин хихикает от ужаса, когда автобус наезжает на кочку, и карты слетают с сиденья. На следующий день Чонин делает вид, что ничего не сказал, и Чанбин позволяет ему. Но Чонин, похоже, более полон решимости учиться. - Хорошо, - говорит Чонин, - У меня в рюкзаке шоколадный Pocky. Каждый правильный ответ – одна палочка. Такими темпами я не съем ни одной. - Ешь Pocky в любом случае или отдай его мне, - говорит ему Чанбин, - Какую задачу ты решаешь? - Хм, окей, вот… - он двигает бумагу, - Итак, по сути, Серена наблюдает за соревнованиями по фигурному катанию- - Это нелепо тупая задача, какого черта… - Учитывая, что скорость вращения составляет пять вращений в секунду, и что нога фигуриста имеет длину семьдесят шесть сантиметров, а сам фигурист вращается в течение трех с половиной секунд, какую общую площадь покрывает нога фигуриста? Напишите точный ответ с помощью числа пи, - Чонин прикусывает губу, - Я не могу это визуализировать. - Вот… - говорит Чанбин и тянет бумагу к себе. Он рисует фигуриста, намереваясь полностью объяснить Чонину задачу, но когда поднимает глаза, Чонин смотрит на него с открытым ртом. - Чувак, - произносит Чонин, - ты так хорошо рисуешь, какого черта? Чанбин вздрагивает – на самом деле он не рассказывает членам математической команды о своем искусстве, в основном потому, что все всегда слишком заняты математикой, чтобы он мог кому-то показать. - О, эм, спасибо? Что тебе нужно сделать, это- - На секунду замолчи о задаче, - говорит Чонин, - Ты нарисовал это примерно за пять секунд, и это выглядит реальным. Как ты это сделал? Почему ты в математической команде, если можешь быть знаменитым? - Я действительно не так хорош, - качает головой Чанбин и старается не чувствовать себя слишком польщенным открытым восхищением в глазах Чонина, - И я в математической команде, потому что, знаешь, мне нужно где-то быть. И для поступления в колледж. И все такое. Я не знаю, куда еще пойти. Потому что я, клянусь тебе, не гений. Я просто пытаюсь свести концы с концами. Чонин кладет голову на стол, закрывая глаза. - Хотел бы я быть таким же хорошим в математике, как ты в рисовании, - бормочет он, - Все было бы намного проще. Под глазами появляются темные круги. Чанбин наблюдает за Чонином и чувствует, как его нутро скручивается. Чонин умен. Однако он не создан для этого. Чонин сам вытягивает квадратный колышек, чтобы вписаться в круглое отверстие, измеряет радиус и умножает на пи, пытаясь закруглить свои края, чтобы быть похожим на всех остальных в команде. - Итак, какую площадь покрывает фигурист? – бормочет Чонин, - … ничего, сам разберусь. Тем не менее, спасибо за визуализацию. [НАСТОЯЩЕЕ] Когда Чанбин кладет кисть, возникает чувство удовлетворения. Уже поздно, а он все еще в художественной студии. Он закончил со своей картиной, и он относительно доволен ею. Он знает, что могло бы быть лучше, но это предел его мастерства на данный момент. Когда он возвращается в общежитие, он ужинает с Джисоном и Чаном – Чан волшебник, когда дело касается имеющихся ингредиентов – а затем приступает к выполнению домашнего задания, прежде чем понимает, что сегодня Хёнджин встречается с Сынмином. Чанбин не любит текстовые сообщения, но Хёнджин любит и обычно является исключением, поэтому Чанбин посылает: Удачи. В Лос-Анджелесе уже далеко за полночь. Ответ Хёнджина последовал незамедлительно. Я не готов. Но я спокоен. Чанбин закатывает глаза. Иди спать. Я пытаюсь отвлечься. У меня открыто около пятидесяти вкладок википедии. Знаешь ли ты, что самый дорогой туалет стоит девятнадцать миллионов долларов? Окей, круто. А теперь иди, блять, спать. Крайний срок сдачи картины – через три дня. Чанбин закончил, у него есть все необходимое, и он легко засыпает этой ночью. В отличие от Хёнджина, который, вероятно, совсем не в своей тарелке. По его словам, встреча состоится в полдень, а это значит, что Чанбин, как его хороший друг, ставит будильник на пять утра. То, что он делает для Хёнджина и его неуверенности в себе. Я прячусь за цветочным горшком. Хёнджин пишет как раз в тот момент, когда Чанбин выключает будильник и проверяет телефон. Я думаю, это гортензии. Поверю тебе на слово. Подожди, это могут быть розы. Чанбин должен сопротивляться желанию ударить себя по лицу в отчаянии. Окей, думаю, я вижу его? Тогда иди. Не заставляй его ждать. Он идет в душ, позволяя воде течь по голове. Он надеется, что Хёнджин в конце концов выйдет из-за цветочного горшка. Чанбин хочет сказать Сынмину, чтобы он держался; он застрянет с Хёнджином на всю оставшуюся жизнь. В желудке образуется узел, и в 5:30 он понимает, что это может быть зависть. Что чертовски ужасно. Потому что он никогда не завидует, особенно Хёнджину, и он прячет лицо в ладонях под брызгами и давит на виски, как будто это выбьет какой-то смысл в его голове. Трудно сказать себе, что это нормально – не иметь родственной души, когда все, что он знает, это долго и счастливо. Он думает о Феликсе и о том, что, возможно, есть исключение из правил. В качестве самонаказания он отправляет сообщение, чтобы спросить Хёнджина, как все прошло, затем выключает телефон и уходит в класс. Сообщения, которые он видит, когда тайно проверяет свой телефон во время лекции, на удивление, относительно короткие и немногочисленные. Мы встретимся снова через две недели. Извини, что вывалил на тебя весь свой стресс, лол. Не знаю. Но да… все прошло хорошо. Чанбин отвечает: Ты заставил его сделать с тобой селфи? … Да. Улыбка, которая появляется на лице Чанбина при этом, по крайней мере, реальна. Покажи мне. Через несколько секунд он получает изображение, лица Хёнджина и Сынмина прижимаются к экрану, как бы глядя в камеру, но также друг на друга. Внизу фотографии подпись. Он как бы светится. По какой-то причине формулировка вызывает у Чанбина беспокойство. *** В среду он идет на урок живописи, чтобы сдать свой рисунок. Картина Джиюн великолепна – это девушка с развевающимися вокруг головы волосами, босиком в море цветов под розовым небом. В этом есть что-то мягкое и нежное, как будто девушка сама была одним из цветов, связанных с солнцем и землей. У Минхо – Джисон. Чанбин почти забыл о том, что Минхо рисовал его соседа. Его картина резко контрастирует с картиной Джиюн – Джисон написан смело и неумолимо, его лицо решительно, а рукава свитера закатаны. Вверх по руке видна фраза «Это тоже пройдет», написанная жирным каллиграфическим почерком. Это интересное изображение его соседа по комнате, но в то же время подходящее. За всеми его шутками и глупостями скрывается Джисон, созданный для выживания. Чанбин знает, что его рисунок с технической точки зрения хуже, чем у них обоих. На нем полночь, часы показывают двенадцать. На столе разложены ноты, на полу смят заблудший листок. Феликс стоит посреди комнаты, сосредоточенно прикусив губу, решительно играет на скрипке, несмотря на усталые глаза. Освещение – беспорядок; то, как оно бьет по скрипке, вероятно, совершенно неточно. И Чанбин признает это. Он назвал картину «Сияние», потому что он нарисовал ее так, что часть света, кажется, исходит от самого Феликса, горящего в темноте.