Сломанный компас, молодые крылья

[НАСТОЯЩЕЕ] К сожалению, искусство – это точная наука. Есть техника, чтобы все выглядело хорошо. Да, конечно, геометрия Пикассо на стероидах, а Джексон Поллок буквально делал брызги краски, но это тоже все тщательно просчитано. Чанбин это знает. Он также знает, что во многих отношениях его рисунок Феликса не на высоте. Он все еще немного расстраивается, когда профессор указывает на изрядное количество проблем с освещением, а затем на различные другие недостатки, которые он даже не замечал. Он благодарен за критику, но на вкус это похоже на кислое лекарство, поступающее ему в горло. Раздается стук. - Иду! – кричит Джисон, вскакивая с кровати, - Погоди… Кто это? Сквозь деревянную дверь доносится приглушенный голос. - Это Феликс. - О, подожди, Феликс? – говорит Джисон и спешит открыть дверь, - Хорошо, я думал, что ты, возможно, серийный убийца. Или, что еще хуже, королевская армия. Что случилось? - Чанбин здесь? – спрашивает Феликс, входя, - Мне нужно спросить кое-что. - А я думал, что ты здесь, чтобы увидеть меня, - театрально вздыхает Джисон. - Нет, ты этого не стоишь, - говорит Феликс и смеется, когда Джисон прикладывает руку к груди. Чанбин встает со своего места на полу. Феликс засунул руки в карманы – на нем серая толстовка, немного укороченная. Он хорошо выглядит. Объективно. Внутренности Чанбина скручиваются от дискомфорта, и он спрашивает: - Что ты хотел? - Ну, вчера в четыре утра я подумал- - Почему ты не спал в четыре утра? – ругается Джисон, выглядя как оскорбленная мать-белка, закрывая дверь. Это забавно, потому что Джисон тоже плохо спит, и Феликс знает это, поэтому он полностью игнорирует вопрос и продолжает: - Чанбин ни разу не показывал мне картину, которую нарисовал. Так что я просто собирался спросить, могу ли я посмотреть? - Нет, - тут же качает головой Чанбин. Он думает о комментариях к работе, думает о том, что Феликс может быть разочарован, и, кроме того, показывать людям свое искусство похоже на то, чтобы полностью раздеться и пробежаться нагишом в прямом эфире. Джисон, к сожалению, не разделяет его настроения и сразу же скрещивает руки. - Чувак, что? Но это же потрясающе! - Видишь, - хнычет Феликс, - Джисон видел ее, а он даже не тот, кого ты нарисовал. - У Джисона есть особые привилегии соседа по комнате, - слабо заикается Чанбин, - Кроме того, ты уже видел черновые наброски… - Вот, она в его ящике, - говорит Джисон. Предатель. Чанбин решает, что с этого момента все гипотетические привилегии соседа будут аннулированы, - Я достану. Картина соответственно вытаскивается, и Чанбин морщится на нее во всей ее несовершенной красе. Копия Феликса смотрит на него с прямоугольного холста размером шестнадцать на двенадцать, в то время как рот настоящего Феликса открывается, глаза расширяются, превращаясь в блюдца. - По сути, у меня была такая же реакция, когда я увидел, как Минхо нарисовал меня, - бормочет Джисон. - Чувак, - вздыхает Феликс, - Ты так хорош? За исключением того, что ты заставил меня выглядеть в тысячу раз лучше, чем обычно. Чанбин неловко переступает с одной ноги на другую, бормочет что-то глупое, типа но я просто рисовал то, что видел. - Художественные навыки, я думаю. - Спасибо, - сухо говорит Феликс, и Чанбин наклоняет голову, ничего не понимая, - Нет, правда, спасибо. За то, что я выгляжу так круто. Ты потрясающий. - С освещением беда, - бормочет Чанбин, молясь, чтобы его щеки не покраснели от комплимента, - Ты выглядишь как Супер Сайян. - Это впечатляет, - невозмутимо говорит Джисон, - последний раз, когда я проверял, Наруто не был музыкальным ботаником. - Единственный способ, которым меня когда-либо рисовали – это фигурка из палочек, так что я приму это, Наруто или нет, - говорит Феликс, и Чанбин чувствует, как его грудь сжимается, не опасно и не болезненно, а немного странно, - Но теперь я чувствую себя плохо. - Почему? – спрашивает Чанбин. - Потому что ты купил мне ужин, - жалобно говорит Феликс, - Ты не должен был этого делать. Я отплачу тебе. Джисон вытягивает руку перед собой. - Ему даже не предложили сыграть роль третьего колеса, - объявляет он, произнося это как рассказчик, говорящий с воображаемой аудиторией. Чанбин не понимает этого – его сосед по комнате классный, но иногда он немного странный, - Нет, для запасного колеса было бы слишком много чести, чтобы спрашивать – оно был лишь одинокой покрышкой в гараже, собирающей пыль. - Вижу, теперь ты специализируешься на творческом писательстве, - поднимает бровь Феликс. - Стараюсь, - говорит Джисон, слегка поклонившись, - Но, Феликс, предлагаю тебе принять бесплатную еду и уйти. - Я выиграл билеты в кино в лотерее, - говорит Феликс, поворачиваясь к Чанбину и игнорируя Джисона во второй раз за день, - Мы должны сходить туда на этих выходных. Я думаю, это фильм ужасов, тебя устраивает? - Да, его устраивает, - Джисон хлопает ладонью по лицу, - Не было ни одной ночи кино с Чанбином, после которой я не боялся спать в одиночестве в течение нескольких дней… - Мне нравятся ужасы, - говорит Чанбин, - Ты зовешь меня с собой? - Ага, - кивает Феликс, - Тогда увидимся в субботу в три. Потом он машет рукой и направляется к выходу из комнаты, осторожно закрывая за собой дверь. Чанбин берет свою картину с изображением Феликса и засовывает обратно в ящик стола. Почему-то для него она выглядит немного лучше, чем раньше. - Расскажешь, как пройдет киносеанс, - говорит Джисон. - Ага… - бормочет Чанбин. Он даже не удосужился накричать на Джисона за то, что тот показал Феликсу рисунок без его разрешения, слишком озабоченный. Это странно, потому что он хотел бы посмотреть фильм с Джисоном. Потому что Феликс другой, и это не очень хорошо. Это другое, и Чанбин молится, что он ошибается. *** Чанбин идет с Феликсом в кино в субботу, несмотря на подсознательные сомнения. - Ладно, так, - говорит Феликс, пожевывая губу, - Я знаю, что спросил тебя, нормально ли ты относишься к ужасам. - Я же говорил тебе, что меня это устраивает, - говорит Чанбин. Он насмотрелся достаточно, чтобы они больше его не пугали. В любом случае, все это – фальшивая кровь и фоновая музыка. - Ну… - тянет Феликс, - Я, хм, на самом деле не в порядке. С ними. - Что? – Чанбин недоверчиво смотрит на Феликса. Тот цепляет зубами нижнюю губу, прежде чем отпустить, рот немного краснее, чем несколько секунд назад. - Все не так уж плохо. Но, хм, просто предупреждаю, да. Феликс соврал. Он не так уж плох с фильмами ужасов. Он очень, очень плох. Честно говоря, наблюдая за тем, как Феликс смотрит фильм, Чанбин чувствует себя еще более напуганным, чем от самого фильма. Феликс начинает трястись на превью. Он рассыпает зерна попкорна на пол, когда появляются первые признаки опасности, и закрывает глаза. Он кричит, когда на экране появляется монстр. Он кричит еще громче, когда монстр нападает. Он цепляется за Чанбина, как пиявка, когда проходит полчаса, и не отпускает до тех пор, пока не начинаются финальные титры, где он снова кричит, потому режиссер использовал Comic Sans. Это, мягко говоря, опыт, и Чанбин даже не может сказать, что сожалеет об этом. Когда фильм заканчивается, Феликс, пошатываясь, выходит из кинотеатра с затравленным выражением лица. - Боже, - шепчет он. - Феликс… - Даже не начинай, - говорит тот, закрывая глаза, - Не втирай мне ничего. - Это было даже не так страшно… - слабо говорит Чанбин. Феликс приоткрывает один глаз, чтобы посмотреть на Чанбина красным, травмированным взглядом, и Чанбин быстро замолкает. Чанбин выбрасывает свои 3D-очки в мусорное ведро и думает о фильме. Он молчит, вероятно, потому, что нервы Феликса в данный момент слишком потрепаны, чтобы вести связный разговор. На самом деле, Чанбин достаточно долго дружил с Хёнджином, чтобы знать, что Феликс, возможно, немного разыгрывает свой страх. В конце концов, все или ничего. Это довольно хороший фильм. Как и большинство фильмов ужасов, он предсказуем, но в нем есть элемент тонкости, который делает его немного более пугающим. Сюжет следующий: две девушки – родственные души, и они пишут сообщения друг другу, как и большинство связанных пар. А затем демон-паразит захватывает одну из душ девушек, и сообщения становятся странными, пока не начинают писаться кровью и вырезаться прямо на коже. Не будем лгать, это заставляет Чанбина чувствовать себя намного лучше из-за того, что у него нет родственной души. - Что, если однажды я проснусь и вся моя рука будет покрыта угрозами смерти? – обеспокоенно говорит Феликс, и Чанбин смеется, - Эй! Это вызывает серьезное беспокойство. - Ну, тогда ты бы знал, что Минхо одержим, - спокойно отвечает Чанбин, - Верно? И тогда ты мог бы, не знаю, изгнать его или что-то в этом роде. - Наверное… - кривит рот Феликс, думая об этом. - Единственная причина, по которой это могло бы сработать, это если бы вы находились в двух разных странах. - Да, ты прав. Это логично. Просто это немного… не знаю, еще слишком рано, - ворчит Феликс, - Ладно, мне очень жаль, что я заставил тебя посмотреть это со мной. Клянусь, я гораздо более спокоен во время других фильмов. - Нет, все в порядке, - говорит Чанбин, - Ты был… занимательным. Это подходящее слово. - Полезно знать, - говорит Феликс засовывает руки в карман толстовки и достает ручку, - Хэй… Чанбин, могу я попросить тебя об одолжении? - Что, в тебя вселился злой демон, который хочет, чтобы я выполнял твои приказы? - Чанбин, слишком рано, - напрягается Феликс, - Нет, я просто… Хочу, чтобы ты снова нарисовал на мне что-нибудь. Если тебя не затруднит… На этот раз Чанбин ни капли не пьян. Он смотрит на ручку, а затем на руку Феликса, что покрыта тканью. - Ты уверен, что Минхо не будет возражать? – спрашивает он. Потому что в прошлый раз Минхо, казалось, немного возражал со всем этим браслетом и тому подобным. Но Феликс качает головой. Они останавливаются на тротуаре, и Чанбин поднимает рукав свитера Феликса, прижимая ручку к коже. Маленький предупреждающий звоночек срабатывает в его голове. Но он игнорирует его и рисует тонкий вихревой узор на руке – если Минхо захочет скрыть это, по крайней мере, он не будет таким громоздким – а затем добавляет маленький узор в виде звезды в центре. - Вот, - говорит Чанбин, - Это должно защитить тебя от злых духов. Глаза Феликса широко раскрыты, он любуется своей рукой. - Погоди, правда? Чанбин сглатывает и кивает. Он знает это еще со школьной скамьи. - Ага. [ПРОШЛОЕ]

Признаться, любить тяжело Когда ты не моя вторая половинка А половина кого-то другого… Во всяком случае, я все еще целую тебя. Трагедия в стихах, 2004

Главным претендентом в списке запретных тем Чанбина, вероятно, является его личная жизнь. Этого недостаточно, но маленькие попытки – попытки? возможно, их можно было бы так назвать – при ее создании не имели счастливых концовок. Он не огорчается из-за этого, но иногда возникает остаточная боль, когда он вспоминает. Система родственных душ, возможно, была создана ангелами, но сердца очень похожи на людские. Очень непостоянные. Система существует как отдельная сущность, в отличие от души, и Чанбин слишком хорошо это знает. Честно говоря, дело не только в нем. Это то, что Чанбин пытается вспомнить, даже если его собственная ситуация довольно уникальная. Однажды ночью Хёнджин звонит ему на грани истерики, Чанбин устал, но его зевота сразу же рассеивается от явного беспокойства в голосе Хёнджина. - Что? – спрашивает Чанбин, - С тобой все в порядке? Тебе нужно, чтобы я пришел? - Нет, просто… - голос Хёнджин дрожит, - Я просто… Мне приснился сон… где… Чанбин молчит, ожидая, пока Хёнджин продолжит. - Мне приснилось, что я поцеловал одного из наших одноклассников, - шепчет он срывающимся голосом. Чанбин не очень хорошо умеет кого-то утешать. Но он говорит Хёнджину, что все в порядке, что он не будет осуждать. Во всяком случае, получается хорошо, потому что подсознание – это, как правило, злая вещь. Ему больше не снится этот одноклассник, и так до боли очевидно, что Хёнджин принадлежит Сынмину. Чанбин, однако, никогда не имел такой уверенности. Первый раз он кому-то нравится в шестом классе. Ее зовут Чхве Мина, и у нее есть коса, доходящая до талии, и голос, который заставляет Чанбина краснеть всякий раз, когда она произносит слоги его имени. Они партнеры по проекту, и Чанбин едва может говорить. Она такая милая. Она делает свою половину работу, а затем помогает ему. - Хэй, Чанбин, - зовет она после того, как они сдают проект. - Д-да? – внутренне он проклинает свое заикание. - Я слышала, что ты действительно хорошо рисуешь, - мило говорит она, - Хм… Не мог бы ты нарисовать что-нибудь на моей руке? Для моей второй половинки? Он идет домой и ложится на пол. Дело даже не в том, что он так сильно любит Мину – он учится в шестом классе – но он приобрел мрачное понимание того, что подобные вещи будут происходить снова и снова, и у него нет сил остановить это. Это нормально, это нормально. Он рассказывает об этом Хёнджину через месяц после летних каникул, говорит это беззаботно, и вставляет пару шуток, но Хёнджина не обмануть. Он обнимает Чанбина и говорит ему, что Мина не должна была просить его о чем-то подобном, и выглядит настолько виноватым, что Чанбин решает больше не рассказывать ему о подобных вещах. В средней школе он влюбляется еще несколько раз. В большинстве случаев ему не везет; это проходит в течение нескольких недель. И он избегает человека, если может, как только начинает чувствовать симпатию. Это утомительно. Он ненавидит это. И в выходной день, когда он чувствует себя очень плохо, он пишет что-то на руке и делает вид, что кто-то ответит. Он счищает это почти сразу же. Он не такой жалкий. *** В девятом классе появляется Минсок. Они учатся в одном классе физкультуры, обедают вместе, и они вроде как друзья. Чанбин чувствует себя странно рядом с ним, в желудке расцветает очередной узел. У Минсока полные губы, грустная улыбка и волосы, что постоянно лезут в лицо. И дело в том, что на этот раз это не просто симпатия. Хотя, может быть, это она; Чанбин не знает, что такое любовь. Но это другое. Потому что на этот раз что-то происходит. - Я не нужен своей родственной душе, - говорит Минсок. Это смутное воспоминание. Они сидят на скамейке возле школы и едят вместе бутерброды. - Не говори так. - Она никогда не отвечает. Я вижу чернила на своей коже, но это всегда случайность, - Минсок смотрит вниз на свою еду, - Извини, я должен заткнуться. - Не извиняйся, - Чанбин не хочет жалости, - Не иметь родственной души не так уж и плохо. - Из нас получился неплохой дуэт, не так ли? – комментирует Минсок, - Хэй, дашь мне немного своего бутерброда? - Обменяюсь, если ты дашь мне половину своего мандарина. Они вдвоем – это всегда об обоюдном чувстве разбитости. Но Чанбин учится целоваться с Минсоком. Как заставить кого-то чувствовать себя желанным и чувствовать себя желанным взамен. Как расширить дыру в собственном сердце, чтобы он мог получить удовольствие от того, что сшивает ее обратно, не зная о потерях. Это всегда резко, и их поцелуи всегда немного похожи на слезы. Минсок уезжает в конце учебного года, и, может быть, это и к лучшему. Чанбин знает, что оценки Минсока нестабильны, что он все реже ходит в школу. Они не договариваются оставаться на связи, но Чанбин молится, чтобы, где бы ни был Минсок, с ним было все в порядке. Это не вина Минсока – Чанбин никогда не обижался на него. Честно говоря, ситуация Минсока кажется в десять тысяч раз хуже, чем у него. Во всяком случае, не то чтобы это когда-либо было соревнованием. Он должен был извлечь из этого уроки. Должен был узнать, что во вселенной никогда не было истории любви для него. Но в десятом классе появляется Айзель. Айзель – поэтесса, которая пишет только на рваных клочках бумаги, вырванных из тетрадей. Айзель – человек, который не возражает против сломанных вещей, который может превратить их во что-то прекрасное. И Чанбин чувствовал себя целым рядом с ней. - Не думаю, что система родственных душ того стоит, - говорит она ему, - Кажется… ты мне нравишься. - А как насчет твоей второй половинки? – спрашивает Чанбин с пустым лицом. - Мы всегда договаривались не принимать решение так скоро, - говорит она, - Сейчас все, чем он является – это слова на коже. Да или нет, Чанбин? - Конечно, - отвечает он и задается вопросом, не пожалеет ли он об этом, - Давай попробуем. И это работает. Это работает очень хорошо. Она дает ему половину того, что покупает в торговом автомате, а он дает ей свои математические заметки для списывания, а еще, когда Чанбин что-то рисует, она добавляет небольшую подпись под этим своим аккуратным почерком – обычно это небольшое стихотворение. Они держатся за руки. Они отказываются целоваться в укромном уголке на лестничной клетке, потому что это клише, и вместо этого их первый поцелуй происходит в аркаде. Они не являются чем-то приемлемым, но это никогда не волновало Чанбина. Айзель не очень красива, черты лица слишком просты, чтобы взгляд Чанбина скользнул по ней, прежде чем она пригласила его на свидание, но теперь она сияет. А потом наступает день, когда она говорит ему, что ей жаль, но они не предназначены друг для друга. Она кажется немного сломленной, когда говорит это, но не так сильно, как он, пока разваливался на куски внутри, но держал свое лицо неподвижным и следил за тем, чтобы его голос не дрожал, когда говорил ей, что все в порядке. - Мне очень жаль, - снова говорит она. - Все в порядке, - говорит он в ответ, - Правда. Похоже, она хочет сказать ему больше, но что она может сделать – он тот, у кого никогда не будет запасного варианта, не будет роскоши иметь кого-то, созданного для него. Чанбин проходит через пять стадий горя, тратит слишком много карманных денег на печенье и видеоигры, срывается и рассказывает об этом Хёнджину, когда тот спрашивает, в чем дело. Так что, возможно, Чанбин романтик. Но после Минсока и Айзель он понимает, что это не тот мир, что позволит ему быть романтиком. До конца старшей школы он ни в кого не влюбляется. [НАСТОЯЩЕЕ] По крайней мере, считает Чанбин, друзья не определяются судьбой. Однажды он прочитал историю, в которой не только родственные души обладали способностью общаться через кожу. Главный герой также обладал способностью видеть нити, связывающие людей, семейную, платоническую и романтическую любовь, и манипулировать ими. Она была хорошо написана. Чанбин помнит, как бросил телефон в стену после прочтения. - Хэй, - говорит Чан, - Вы, ребята, не против, если мой друг останется на ночь? - Мне все равно, - поднимает глаза Джисон, - пока его не волнует храп Чанбина. - Я не храплю, - Чанбин бросает в Джисона носок, и тот ухмыляется в ответ, - Но где он будет спать? - На моей кровати, - отвечает Чан, - У меня есть спальный мешок для таких случаев, все хорошо. Джисон пожимает плечами, Чанбин делает то же самое и больше ничего не говорит на эту тему. Следующий день – вторник. Чанбин идет на утренние занятия, обедает с Джиюн, идет на дневные занятия, отвлекается на проходящего мимо голубя, а после, когда собирается вернуться в общежитие, вспоминает, что к Чану придет кто-то на ночь. Он задается вопросом, не стоит ли ему вместо этого пойти в библиотеку. Но потом качает головой. Все будет хорошо. Когда он открывает дверь, Джисона нет, а Чан сидит вместе с кем-то, кто, по-видимому, является его другом. Они сидят на кровати Чана вместе. Когда парень поднимает глаза, Чанбин замирает. Он выглядит действительно знакомым. Типа действительно знакомо. - Погоди… Джин? – спрашивает Чанбин. Он не может поверить в это. Никак. Джин моргает, потом еще раз, блуждая взглядом по чертам лица Чанбина, а затем поспешно снимает наушники и говорит: - Чанбин? Несколько секунд они тупо смотрят друг на друга, а затем Чан тоже снимает наушники. - Ого, что я пропустил? Улыбка Джина широкая и искренняя. - Ты выглядишь совсем иначе после… семи лет? - То же могу сказать и о тебе, - это забавно, потому что, несмотря на то, что Джин выглядит совсем по-другому, Чанбин все еще чувствует к нему звездное уважение, даже если ему уже не десять лет, - Мне нравятся твои волосы. - Кто-нибудь, пожалуйста, объясните мне, что происходит, - устало говорит Чан. - Когда мы были детьми, мы с Чанбином ходили в одну программу продленного дня, - объясняет Джин, жалея Чана, - Не думал, что увижу его снова. Это похоже на сцену из ситкома. Это все равно, что застрять с Феликсом в адском лифте, думает Чанбин. Но в этом случае реальная жизнь лучше – он счастлив снова увидеть Джина. Даже если их личности больше не синхронизируются, даже если они оба изменились. Чанбина это не волнует – его мнение о Джине сохранилось в памяти. - Вау, это круто, - говорит Чан, - Эй, почему это никогда не случается со мной? - У тебя есть родственная душа, - нахально ухмыляется Джин, - Судьба уже дала тебе достаточно. - Что вы, ребята, делаете? – смеется Чанбин. Чан вздыхает с облегчением от того, что тема вернулась к чему-то, что он понимает. - Я только закончил свой новый трек, и мне нужно, чтобы Джин помог мне с обложкой, - говорит он, - Мы работаем вместе с тех пор, как я был первокурсником, а он – второкурсником. Может быть, это не такое уж чудо, что Чанбин и Джин снова встретились. Джин заботится обо всех. - Ты должен помочь, Чанбин, - говорит Джин, - Мне нужно мнение со стороны. Так их находит Джисон спустя час – Чан расстроен из-за того, что его надписи выглядят нелепо, Чанбин качает головой под один из треков, а Джин, вцепившись зубами в нижнюю губу, затеняет дизайн. Джисон тут же присоединяется к ним, снимает толстовку с капюшоном и наклоняется к ноутбуку. Они заканчивают около десяти, когда Джин наконец-то доволен обложкой. Чан говорит, что все готово к завтрашней загрузке. В ухе Джисона один наушник, и он плохо читает рэп, заставляя лицо Чана кривиться в чем-то между смехом и полным сожалением. - Ох, - произносит Чанбин. Звук тихий, но в его голосе есть что-то, что заставляет остальных посмотреть на него с любопытством. - Что? – спрашивает Джисон. - Ничего, ничего, - отмахивается Чанбин. Он не знает, уместно ли говорить такое вслух. Это просто забавно, потому что только один процент людей в мире не имеет родственной души, но Чанбин, Джисон и Джин принадлежат к этой категории. Они не являются частью нормы, и это повлияло на них, но, когда Джин откидывается на матрас, заявляя, что он официально мертв, а Чан возмущенно кричит из-за некоторых высказываний Джисона, Чанбин думает, что все хорошо. *** Джин просит номер Чанбина, и тот дает ему его. Через три дня появляется сообщение; Джин, по-видимому, из тех людей, которые пишут текстовые сообщения. Хочешь выпить кофе? У меня есть подарочная карта, так что я угощаю. Это до смешного приятно. Если бы Чанбин получил подарочную карту в кафе кампуса, он, черт возьми, ни с кем бы ею не поделился. Тем не менее, у него есть свободных полчаса, поэтому он идет через кампус в кафе. Осень, листья коричневые и хрустящие, ветер слишком холодный, чтобы было комфортно. Джин одет в шапочку и шарф, а Чанбин смотрит на потертые синие нити и думает о Феликсе. - Чанбин, - говорит Джин, - Какой кофе ты пьешь? Чанбин ерзает и смотрит вниз на свои кроссовки, внезапно стесняясь. - Черный, - отвечает он. Это неправда. Однако Джин этого не знает, просто кивает и идет заказывать. Но, когда Джин не смотрит, Чанбин относит свой кофе к прилавку и высыпает три пакетика сахара и сливок, пока черный цвет не перекрывает светло-коричневый оттенок. - Я возвращаю тебе деньги, - говорит Чанбин, подходя обратно к столу и протягивая Джину три купюры. Джин поднимает брови, немного ошеломленный. - Тебе действительно не нужно. - Да, но… - говорит Чанбин. Он просто знает, что не хочет прожечь дыру, какой бы маленькой она ни была, в кошельке Джина через неделю после того, как снова встретится с ним, - Просто возьми, пожалуйста. Джин выглядит так, словно собирается сопротивляться, но потом кладет в карман купюры и делает глоток кофе. - В таком случае спасибо. - Мне нужно идти на занятия через несколько минут, просто предупреждаю, - выдает Чанбин, замечая настенные часы. - Все в порядке, - отмахивается Джин, - Я просто хотел купить тебе кофе. И, не знаю, узнать твою специальность и все такое. На чем ты специализируешься? - Искусство, на самом деле. - Видишь, я знал, что ты хорош! – лицо Джина расплывается в ухмылке. - Надеюсь, лучше, чем был в четвертом классе, - это немного сюрреалистично – разговаривать с Джином об искусстве. Это похоже на какое-то воспоминание о «Звездных воинах» или что-то в этом роде. - Я, вероятно, далеко не так хорош, как ты сейчас, - говорит Джин, и это звучит совершенно нормально, - Я специализируюсь на архитектуре. - Это действительно круто, - это не то, чего ожидал Чанбин, но ему подходит. - Эх, да. Я не очень хорош в математическом аспекте, - говорит Джин с легким смехом. Джин из тех людей, что довольствуются тишиной, превращая ее во что-то комфортное, например, пар, поднимающийся из чайных чашек, или дождь, падающий на тротуары, но Чанбин невротичен, когда дело доходит до взаимодействия, и чувствует, что любая тишина является удушающей, неловкой, если он не знает человека очень, очень хорошо. - Как у тебя дела? – спрашивает он, - Как… не знаю? - У меня все хорошо, у меня все хорошо, - говорит Джин, цитируя первые несколько тактов новой песни Чана, - Что-то в этом роде, я думаю. Ты? - У меня тоже, - Чанбин опускает подбородок, его телефон издает звуковой сигнал в кармане, предупреждая, - Извини, мне пора идти. Увидимся. - Встретимся позже, - говорит Джин, и Чанбин выходит из кафе. Он не уверен, насколько хорошо у него дела на самом деле, но он думает, что на данный момент этого достаточно. [ПРОШЛОЕ] Примерно за месяц до того, как Айзель расстается с ним, Чанбин с Чонином отправляются на одно из соревнований Хёнджина. Это весна второго класса, конец сезона для математических команд, и Чанбин с Чонином сидят на вершине трибун. Хёнджин смотрит на них и пытается подмигнуть, закрыв глаза. Это не похоже на подмигивание. - С ним все в порядке? – обеспокоенно спрашивает Чонин. - Не беспокойся об этом, с ним все в порядке, - говорит Чанбин. Хёнджин, будто чувствуя, что Чанбин смеется над ним, скрещивает руки на груди. Чонин размахивает ногами на металлических трибунах и провожает взглядом болельщиц в стороне. - Что, если бы у них были болельщицы для математической команды? – шутит он, - Они могли бы махать калькуляторами вместо помпонов. - Ни в коем случае, - смеется Чанбин, - Тогда бы школе пришлось признать наше существование. Но они просто складывают трофеи на полку и ничего не говорят. - Твоя правда, - говорит Чонин, - О, чувак, моя подруга следующая! Он встает и ободряюще кричит. Чанбин смахивает со своих штанов пыль и смотрит на цвета на руках Чонина – у него две родственные души, поэтому его конечности постоянно украшены чернилами – и думает, что это хорошо, что Чонин не позволил старшей школе вытрясти из него душу. Восхитительный. Слева от Чонина лежит его брошенное домашнее задание. Сейчас Чонин является участником математической команды. Малыш хорош. Чанбин испытывает чувство гордости за это, хотя он ни в коем случае не несет ответственности. С другой стороны, статус Чанбина был понижен до альтернативного; он ходит на соревнования и не говорит родителям, где находится, не говорит им, что его результаты больше ничего не значат. Он знает, что в конке концов они это поймут, но он не любит думать об этом. - Она заняла второе место, - сообщает он, садясь и аплодируя. - Это хорошо? - Черт возьми, да, она обычно занимает четвертое, - говорит Чонин и качает головой, - Мы, вероятно, пойдем за праздничным мороженым после этого. - Можно пойти с вами? – жует губу Чанбин. - Если хочешь, - ухмыляется Чонин, - Ты хочешь потусоваться с кучкой первоклассников? - Ты знаешь, меня не волнует такие вещи, - во всяком случае, не похоже, что Чанбин действительно популярен, - а мороженое – это мороженое. В любом случае, мы с Хёнджином, вероятно, насладимся этим. Глаза Чонина начинают сверкать, и он смотрит вниз на свои руки. Чанбин подавляет смех. По какой-то причине Чонин боготворит Хёнджина, а Чанбин знает, что Хёнджин любит внимание, ценит его, даже если понятия не имеет, откуда оно берется. - Иногда я хотел бы бегать по дорожке, - задумчиво говорит Чонин. - Правда? - Или по полю, - поправляет себя Чонин. - Ну, если ты хочешь, никто тебя не остановит- - Нет, я бы поставил себя в неловкое положение, и это не стоит потраченного времени, но культура кажется крутой. Ну, знаешь. Это Чанбин может понять. В каждой нише в их школе есть своя атмосфера – он знает, что группа – это одна большая, безумная семья, постоянная драма и так далее. Математическая команда не самая лучшая в этом. Там даже друзья – это соревнование. Без Чонина Чанбин чувствовал бы себя совершенно одиноким. - Думаю, Хёнджин следующий, - подталкивает его Чонин. Они перестают болтать, кричат Хёнджину, чтобы он бежал быстрее, и Чанбин слышит, как его раздражает дистанция и разминка, но Чанбин знает, что Хёнджин жалуется просто чтобы пожаловаться, потому что ему это нравится. Их школа занимает первое место, а у Чанбина от крика болит горло. - Праздничное мороженое, - подбадривает Чонин, потому что их команда выступила лучше, чем обычно. Пять минут спустя Хёнджин карабкается к ним. - Хорошая работа, чувак, - говорит Чанбин. Хёнджин показывает пальцем пистолетики и отбивает кулак Чонина. Вместе они идут в соседнее кафе-мороженое. Чанбин на самом деле не очень любит мороженое, поэтому он берет ложку и цедит его, как пиво на вечеринке, а Хёнджин берет какую-то возмутительно разноцветную смесь, не добавляя шоколадную стружку, потому что в ней слишком много калорий. Чонин разговаривает в основном со своими друзьями, но через некоторое время он приходит, чтобы пообщаться с ними обоими. - Эй, - говорит Хёнджин, - Что случилось? - Ты рухнешь от слишком большого количества сахара за две секунды, - Чанбин указывает ложкой на Хёнджина, - просто наблюдаю за тобой. - Меня здесь не уважают, - бормочет Хёнджин, - Ты знаешь, что остальная часть эстафетной команды находится в пекарне, верно? Я мог бы присоединиться к ним. - Тебе даже не нравится большая часть твоей эстафетной команды, - возражает Чанбин, - Так что заткнись. Хёнджин пожимает плечами, не в силах ничего противопоставить, потому что это правда. Он откидывает в сторону свою неприязнь во время соревнований, но это не те люди, с которыми он бы общался отдельно. Хёнджин предпочитает разговаривать с одним из чуваков, что занимается двухсотметровками, и этой девушкой, что толкает ядра. - Ты был действительно хорош, - искренне говорит Чонин, - Я бы не смог этого сделать. - Не раздувай его эго, - стонет Чанбин, - Оно и так размером с воздушный шар. - Сынмин любит воздушные шары, поэтому я думаю, ничего страшного, - парирует Хёнджин, и Чанбин пренебрежительно машет рукой, - Но, Чонин, это действительно не так круто. Математика намного сложнее. Чонин краснеет, а Чанбин сопротивляется желанию закатить глаза, чувствуя себя наполовину польщенным, наполовину раздраженным. - Однако, на это было бы очень скучно смотреть, - наконец говорит Чонин. - Не понимаю, о чем ты говоришь, - невозмутимо произносит Чанбин, - Мне нравится смотреть, как кучка ботаников пишет на бумаге в течение двух часов. - Да, но это такая… - Хёнджин выглядит задумчивым, - Я не знаю, вещь. - А? – естественно Чонин выглядит крайне растерянным. Чанбин даже не удосужился посмеяться над Хёнджином за его неточность мыслей. Хёнджин, вероятно, чувствует, как веселье накатывается на него волнами. - Я просто имею в виду, - продолжает Хёнджин, жестикулируя своей пластиковой ложкой, - что Чонин хорош в математике, поэтому он ей занимается, а я неплохо бегаю, поэтому я занимаюсь легкой атлетикой, а ты просто… ты должен пойти куда-нибудь со своим искусством. Вот о чем я. - Художественный клуб в нашей школе очень отстойный, - возражает Чанбин, - Это кучка понтов, играющих с углем. - Тогда не делай этого, - качает головой Хёнджин, - Ты, блять, понимаешь, что я имею в виду. Что-то горячее и неприятное оседает в животе Чанбина, и он почти уверен, что это не просто последствия мороженого. Он помешивает ложкой остатки растаявшей смеси, не в силах встретиться глазами с Хёнджином. Есть кое-что, о чем знает Чанбин – он проводит около двух часов в день, практикуясь в рисовании. Он сжигает свои альбомы, когда заканчивает их, сохраняя несколько рисунков, которые ему действительно нравятся. Хёнджин очень обеспокоен по этому поводу. Он пригрозил, что в следующий раз, когда Чанбин сожжет альбом для рисования, он сожжет его самого. - Плевать, - бормочет Чанбин как настоящий взрослый. Хёнджин вздыхает. - Могу я хотя бы получить праздничное украшение? – спрашивает он, протягивая руку. Чанбин выуживает маркер, который всегда носит в кармане толстовки с капюшоном, и прикладывает его к коже. - Не могу поверить, что Сынмин мирится с этим дерьмом, - говорит он и начинает рисовать на запястье Хёнджина. Чонин завороженно наблюдает, а Чанбин пытается избавиться от чувства беспокойства. *** Когда Айзель расстается с ним, Чанбин начинает меньше волноваться о вещах. Честно говоря, Чанбин всегда испытывал определенное чувство разочарования из-за отсутствия родственной души, но это тупой синяк по сравнению с этим острым кинжалом. Трудно почувствовать вкус идеализма, от которого Чанбин никогда не мог избавиться, а затем вырвать его у него. К счастью, его реакция заключается не в том, чтобы полностью забить на себя или что-то в этом роде, и он не делает домашнее задание только пару дней – Хёнджин чувствует, что что-то не так, поэтому Чанбин приводит себя в порядок относительно быстро, чтобы не беспокоить его. Но Чанбин чувствует, что ему действительно нечего терять в этом мире. И прямо перед последними математическими соревнованиями дерьмо попадает в вентилятор. - Завтра региональные, - по-деловому говорит его мама за ужином, - Так что не забудь взять с собой калькулятор и дополнительный набор карандашей, как механических, так и деревянных. Чанбин делает глубокий вдох. - Я не пойду, - это висело над ним как туча всю неделю. - Что значит, ты не пойдешь? – спрашивает она, и ее брови нахмуриваются, - Чанбин, ты болен? Ты можешь принять лекарства, если заболел- Чанбин качает головой. - Я не прошел. Его результаты были не такими уж хорошими в течение всего года. Тем не менее, у него была довольно прочная позиция в качестве запасного. Но примерно в то время, когда они с Айзель встречались, он рисовал гораздо больше и пренебрегал своими тренировочными листами, а затем, на следующий день после того, как она его бросила, были проходные тесты в региональные команды. Результаты были кристально ясны – Чанбин не прошел даже на запасного. - Что ты имеешь в виду? – тихо говорит его отец, наконец вступая в разговор, и Чанбин сглатывает. То, что следует за этим, ужасно – его родители допрашивают его, а затем, когда ответы не удовлетворяют их, они копаются во всех его пустых рабочих листах и нерешительных попытках практиковаться и машут ими перед его лицом. Альбом для рисования Чанбина все еще спрятан между парой штанов в его шкафу, так что он в безопасности в этом плане, но доказательства, которые находят его родители, все еще изобличают. - Что ты делаешь? – взрывается его мама, - Что происходит? - Я… - Чанбин тяжело сглатывает. - Я тебя не узнаю, - продолжает говорить она, - Как ты можешь рассчитывать на победу с таким подходом? Скажи мне! - Я не хочу побеждать! – кричит Чанбин. - Конечно, ты хочешь! – говорит его мама, отчаянно требуя, чтобы он понял, - Жизнь – это соревнование, и, судя по всему, ты отстаешь! Что ты делал все это время? Почему ни один из них не закончен? - Скажи мне, что ты больше не рисовал, - говорит его отец. Чанбин молчит. Затем, понимая, что еще сильнее они разозлиться не смогут, он идет к шкафу и перебирает штаны, пока не находит свой альбом. Он поворачивается к родителям - его мать белая, а отец – помидорно-красный – и кладет альбом на кровать перед ними. - Вот, - говорит он, - Это то, что я делал. Они смотрят сквозь него, и Чанбин пытается скрыть тот факт, что он трясется, как лист. По крайней мере, он не плачет. Он сейчас действует на адреналине, напуганный до потери рассудка. - Ты, - говорит его отец и больше ничего не может выдавить, теряя дар речи. - Ты так испортишь свою жизнь, - подхватывает его мама, и в ужасе Чанбин понимает, что она плачет, - Искусство… что ты можешь с ним сделать? Ты не можешь так поступать. - На искусстве нельзя заработать деньги, - приходит в себя отец, - Завтра мы запишем тебя в Математическую Академию Сан-Франциско. Я должен был сделать это давным-давно. Мы делаем это для тебя, ты знаешь, на искусстве не заработаешь ни денег, ни счастья… Понятно, что ты не знаешь, что делаешь. Я не должен был доверять тебе. Это наша вина- - Нет, - вырывается у Чанбина. - Не говори со мной так- - Ты ничего не знаешь! – кричит Чанбин, теряя самообладание. И это отчасти правда – они думали, что Айзель – просто подруга, - Искусство – это единственное, что заставляет меня что-то чувствовать! У меня нет второй половинки! Я не создан для нормального! И вы… и вы не обязаны это поддерживать, но я просто… я тоже хочу любви. Он даже не знает, уверен ли он в этом на данный момент. Все его тело обмякло. Глаза его мамы остекленели от слез, а глаза отца полны огня. - Ладно, - спокойно говорит отец, - Хорошо. Этот момент похож на замедленный монтаж в фильме во время драматической сцены. Чанбину кажется, что он чувствует, как земля кружится у него под ногами. - Ты можешь это сделать, - говорит отец, и Чанбин не уверен, что слышит правильно. Лицо отца невероятно спокойное, холодное, - Но мы не будем это поддерживать. Если хочешь разрушить свою жизнь, делай это сам. Чанбин сглатывает, а затем вызывающе поднимает подбородок и кивает. Его подсознание начинает подсчитывать затраты, сколько ему нужно накопить, сколько придется занять. Его отец немного тушуется, словно он не ожидал, что Чанбин действительно примет это, а затем он выпрямляется и выходит из комнаты, и его мать следует за ним мгновение спустя. Чанбин захлопывает за ними дверь. [НАСТОЯЩЕЕ] Однако, это немного больно, когда на стороне нет поддержки родителей. Возможно, если бы Чанбин был достаточно смелым, чтобы пойти к врачу, его бессонница имела бы официальное название, может быть, сопровождаемое маленькой баночкой синих таблеток. Сейчас два часа ночи, и он не спит. Но на этот раз Чан и Джисон спокойно спят. Это только его борьба. Он надевает кроссовки и направляется из общежития к магазину кампуса. В одиночестве все немного по-другому – немного более спокойно, но и немного более одиноко. Пасмурная ночь. Оконные стекла круглосуточного магазина представляют собой пыльно-желтые квадраты в темноте. Он распахивает двойные двери и направляется внутрь. Чанбин должен быть осторожен со своими сбережениями, поэтому он прогуливается по проходам в поисках самой дешевой закуски, которую только сможет найти. Он почти уверен, что большинство этих продуктов просрочены. - Эй, - говорит кто-то, и Чанбин оборачивается. Это Минхо. Чанбин вздрагивает, затем вынимает руки из карманов. - Привет, - и потом, - Уже довольно поздно. Рот Минхо кривится в призрачной улыбке. - То же самое могу сказать и тебе. Если только для тебя время не работает по-другому. Чанбин пожимает плечами. Наконец он находит что-то, что стоит всего триста вон, и берет с полки. Праздно он думает о воровстве в магазине не потому, что хочет это сделать, а потому, что в этом месте это так просто: нет камер, ничего. Но он этого не сделает. - Я тоже не мог заснуть, - продолжает Минхо, - И Джисон рассказал мне о том, как в прошлый раз вы, ребята, выходили на улицу. Решил, что попробую сам. - И? – спрашивает Чанбин, - Как оно, работает? - Не знаю, - пожимает плечами Минхо. Они выходят в проход. Тон Минхо легкий, но что-то в нем кажется настолько странным, что Чанбин чувствует себя крайне некомфортно. А затем, поскольку он считает, что ему нечего терять, он спрашивает: - У тебя со мной какие-то проблемы или что-то в этом роде? - Отнюдь, - смеется Минхо и кладет пачку желе обратно на полку. - На самом деле, - Чанбин отказывается позволять себе чувствовать себя глупо. - Да, правда, - продолжает Минхо, - Ты хороший художник и все такое, и я восхищаюсь тобой. Это просто Феликс. Возможно, я не самая обычная родственная душа, но я защищаю его, знаешь ли. - При чем тут Феликс? – спрашивает Чанбин, внезапно чувствуя, что земля под ногами шатается. - А ты не знаешь? – говорит Минхо, а затем позволяет рукаву соскользнуть, чтобы Чанбин мог увидеть рисунок, который он нарисовал ранее на руке Феликса, - Ну, если ты не можешь понять это сам, ты не достоин его. Увидимся. Чанбин даже не может утешиться тем фактом, что Минхо чуть не врезался в столб по пути к двери. Он слишком занят обдумыванием его слов. О чем, черт возьми, говорил Минхо? Он не знает, но это выбивает его из колеи, и ему это совсем не нравится. Чанбин качает головой и возвращается в общежитие. *** Чанбин снова вернулся в магазин, но на этот раз с Феликсом. Чанбин не знает, как Феликс попал сюда. Он не знает, как он сам сюда попал. На улице еще темно, но слабые лучи солнечного света окрашивают горизонт. Феликс поднимает пачку желе, которую положил Минхо. Его волосы блестят под флуоресцентным освещением. - Хэй, - говорит Феликс, перенося вес на одну ногу. - Минхо только что был здесь, - выпаливает Чанбин, - Он сказал, что я недостоин тебя. - Почему бы тебе не выяснить это самому? – мягко спрашивает Феликс, - Он мой соулмейт, но он не владеет мной, знаешь ли. Чанбин сглатывает, и Феликс подходит. Он подходит достаточно близко, чтобы Чанбин мог разглядеть веснушки на переносице, которые он кропотливо пытался воссоздать на холсте. Его руки обхватывают талию Чанбина, и тот вытягивается. Их губы соединяются в жарком поцелуе. Однако это ни на что не похоже, и Чанбин с опозданием понимает, что обстановка не совсем магазинная, что все конфеты размыты, что он слышит речь Феликса, но нет посторонних звуков, и что, кажется, он смотрит на поцелуй от третьего лица. Он просыпается от звука будильника. Чан уже встал и натягивает носки, Джисон мрачно протирает глаза. Неоновые цифры на часах мигают 6:30. Чанбин должен сопротивляться желанию неудержимо дрожать. Не может быть. Этого действительно не может быть. Он накачан адреналином и в то же время измотан. Он задается вопросом, была ли его встреча с Минхо также сном. А потом смотрит на жвачку на прикроватной тумбочке и смиряется с тем, что не была. Он бросает упаковку в Джисона и собирает энергию, чтобы устало улыбнуться, когда Джисон удивленно вскрикивает. - Купил ее тебе ночью в магазине, - говорит Чанбин. - Ты пошел без меня? – обиженно спрашивает Джисон, - Ты должен был меня разбудить. - Сон важен, Джисон, - говорит Чан. - Говоришь мне ты, - ворчит Джисон, - Спасибо, Чанбин- о, ура, мандарин. Чанбин протирает глаза и сопротивляется желанию плюхнуться обратно на кровать и оставаться в таком состоянии до конца дня. Кусочки сна стекают по нему волнами, и он словно хочет сбежать от себя, пока не достигнет Тихого океана и больше не придется сталкиваться с глупостью собственного подсознания. Такие вещи ничем хорошим не заканчиваются, он это знает. Но теперь, когда верхний слой был снят, он должен посмотреть неприглядной правде прямо в лицо – что бы он ни чувствовал к Феликсу, это не платонические чувства. Феликс, может быть, и не его родственная душа, но сердце Чанбина все равно выбрало его, и все, что может сделать Чанбин, это ждать, пока проклятый орган отпустит его.