Сломанный компас, молодые крылья

[НАСТОЯЩЕЕ] Чанбин тщательно рисует радужку глаза девушки в художественном классе. Он немного гордится цветовой гаммой, которую использует: белоснежный, сапфирово-синий, темно-черный, естественные вне зеркала, но синтетические и полые внутри него. - Чувак, - говорит Джиюн, глядя на его рисунок, - Круто. Типа, вся эта антиутопическая атмосфера, что у тебя есть. - Это основано на истории моего соседа по комнате, - потирает шею Чанбин, немного смущенный. - Где мне взять такого соседа? – спрашивает Джиюн, - Все, что делает мой, это пишет своему соулмейту и жалуется, что у нас закончились хлопья. Чанбин смеется и понимает, что Минхо смеется вместе с ним, настроившись на разговор. - Это история Джисона? – спрашивает Минхо. - Ага, - кивает Чанбин. - Он такой хороший писатель, - задумчиво говорит Минхо, - Я бы обменял все, что у меня есть из Faber Castell на его способность описывать. Знаете ли вы, что моей маме приходилось пропускать мои эссе через весь офис, чтобы отредактировать их, прежде чем она сочла бы это хотя бы немного приемлемым? - Писатели, - соглашается Джиюн, пытаясь стереть с запястья пятнышко краски, - Как, черт возьми, они это делают? Чанбин мог бы спросить то же самое о музыкантах, но держит рот на замке, потому что знает, что его мысли немедленно перейдут к Феликсу, а он этого не хочет. Может быть, это его воображение, но в последнее время Феликс стал более тактильным с ним. Слова Феликса остаются безопасным платоническим тембром, но его язык тела говорит о другом. - Так, - объявляет профессор, и Чанбин вздрагивает, роняя кисть, темно-синий брызгает ему на лицо. Джиюн хихикает, Минхо прячет улыбку, - Я уверена, вы знаете, что по всем вашим предметам вам назначают выпускные проекты семестра… - О боже, только не это, - тихо стонет Джиюн, - Я умру. - … поэтому я решила, что буду держать вас в курсе, так как все вы, кажется, обеспокоены своими оценками. Тема проекта – слово «переплетение», и вы в значительной степени свободны делать все, что угодно – просто продемонстрируйте свои способности, то, чему вы научились в этом году, и так далее. - Ого, я чему-то научился? – бормочет Чанбин в ответ, Джиюн хихикает, - Тогда почему я до сих пор отстой? - Еще один момент: те, у кого будут лучшие работы, получат шанс быть представленными на зимней выставке ММСА, - на этом мертвые взгляды превратились в заинтересованные, а уголок рта профессора приподнялся, - Да, той самой. Не мечтайте, просто работайте как можно усерднее. А потом она спрыгивает со стола и исчезает, позволяя классу разразиться беспорядочной и возбужденной болтовней. - Боже мой, - вздыхает Джиюн, - ММСА? - Быть не может, - вторит ей Чанбин. Он давно смирился с тем фактом, что большие возможности не появляются просто так. Но вот одна такая прямо перед его лицом, - Черт возьми, что я буду рисовать? ММСА. Один из известных художественных музеев Сеула. Если бы одна из картин Чанбина была выбрана для выставки, он был бы заряжен мотивацией на всю жизнь. В глубине души он знает, что его шансы попасть составляют менее одного процента, но от одной мысли об этом захватывает дух. - Чанбин, ты словно создан для этого, это так хорошо тебе подходит. Ты всегда очень символичен в своих подсказках. Людям это нравится, - говорит Джиюн. - Что? – брови Чанбина чуть не слетают со лба. Джиюн не отвечает на его вопрос. - Что делать мне? Переплетение? Что это вообще значит? Я закончу тем, что просто сплету два куска веревки и скажу, мол, да, это моя работа, я неудачник всего человечества. - Ну, это не так уж и плохо, - пытается Чанбин. - Действительно, - просто смотрит на него Джиюн. - Может быть, струны… - заикается Чанбин, - Представьте, как мы все связаны друг с другом в обществе, возможно, так, как мы не ожидаем- да, ладно, неважно. - Не наговаривай на себя, - говорит Джиюн, выглядя удивленной, - Но это то, что я имею в виду. Ты просто понимаешь это. Я хороша только для того, чтобы рисовать красивые украшения для комнаты. - Одолжи мне свои мозги, Чанбин, - трубит Минхо, - Мне тоже нужна идея для этого. Чанбин считает, что у Минхо больше всего шансов попасть на выставку. Иногда Чанбин презирает себя за свои мысли – он сравнивает себя с Минхо и задается вопросом, будет ли он когда-нибудь так же хорош, он сравнивает себя с Джиюн и ненавидит ее, но получает болезненное удовольствие от осознания того, что она, вероятно, тоже сравнивает себя с ним. - Вам обоим не нужна помощь, - говорит он, и эти слова обжигает его язык. Чанбин не говорит им, что единственное, что он имеет в виду под «переплетением» - это родственные души. Он никогда по-настоящему не использовал концепцию родственной души, хотя у каждого известного художника есть хотя бы одна работа, в которой есть эта идея, и он думает, почему бы не использовать ее на этот раз? (Когда-то давно Чанбин был возмущен идеей запрыгнуть в последний вагон и нарисовать что-то в ожидании славы и признания. Я был молод тогда, протестует его разум. Да и вообще, это всего лишь соулмейты.) (Однако он забывает, что все еще молод.) *** - ММСА? – спрашивает Феликс, когда Чанбин рассказывает ему об этом, - Что это? Оу. Это настолько важный аспект в культуре художника, что он забывает, что другие люди не знают об этом. - Это аббревиатура музея, - говорит он, - Прости. - Не беспокойся об этом. Что ты собираешься рисовать? - Не знаю, - пожимает плечами Чанбин, - Я все еще думаю. Это неправда. Он может видеть это в своих мыслях, и оно будет большим и роскошным, и он будет работать над этим сам. Но когда он рассказал Джисону о своей идее, его реакция казалась… теплой в лучшем случае. Сначала Чанбин был расстроен, но потом он списал это на собственный опыт Джисона с родственной душой. Поскольку у Феликса также не обычная ситуация, Чанбин не совершит ошибку, рассказав ему. Во всяком случае, Чанбин может очень ясно представить себе свой рисунок. Идеально. У него никогда не было такого чувства по поводу других своих идей. - Ну, что бы ты ни делал, я уверен, что это будет потрясающе, - весело говорит Феликс, и Чанбину нравится, что он не понимает серьезности этой возможности. - Ты слишком веришь в меня, - отвечает Чанбин. Никогда не прекращай. – В любом случае, я знаю, что ты ненавидишь математику, но ты не сможешь отмазаться. - Хорошо, мам. Феликс поворачивается лицом к своему рабочему листу, рот искажается в преувеличенном выражении отвращения. Чанбин ловит себя на том, что смотрит на изгиб его губ в течение минуты, и отрывает взгляд. Впечатляет то, что Феликсу удается продержаться целых сорок минут, прежде чем снова заговорить. - Чанбин, - зовет он, - Ты можешь мне помочь? Он пододвигает рабочий лист, Чанбин смотрит. Он прошел эту тему еще в старшей школе, и ему нужно время, чтобы вспомнить учебную программу. - О, - говорит он и постукивает ручкой, - Это тригонометрическая формула для обратной касательной. - Оу, эта штука с отрицанием, - отвечает Феликс. За тысячу миль отсюда, в России, Эйлер переворачивается в гробу, - Спасибо, Чанбин. - Нет проблем. - Проблемы есть. Боже, я ненавижу математику. Я такой тупой. - Ты не тупой, - автоматически протестует Чанбин – он ненавидит, когда люди говорят так о себе, вероятно, потому что эта мысль слишком часто возникает в его собственной голове, - Кроме того, воспользуешься ли ты когда-нибудь этой формулой в жизни? - Не знаю, может быть, мне когда-нибудь придется найти антипроизводное моей скрипки, - истерично говорит Феликс, - F-отверстия выглядят как интегральные знаки, верно? Боже мой, действительно выглядят. - Какого черта… - поднимает бровь Чанбин. - Я больше никогда не смогу играть на инструменте- - Хорошо, хорошо, - смеется Чанбин, - Возьми перерыв, ты начинаешь бредить. - Ладно, - стонет Феликс, отодвигая учебник в сторону и кладя голову на стол. Волосы рассыпаются по столу, как ореол, и Чанбин подавляет желание наклониться и потянуть за прядь. Мурашки поднимаются вверх по коже руки. Сцена разыгрывается в его сознании, как фильм, и это пугает его. - Хэй, Чанбин, - говорит Феликс, поднимая голову, - Просто вопрос – если бы у тебя была родственная душа, это была бы девушка или парень? Или у тебя нет предпочтений? - А? – произносит изумленно Чанбин – у него нет родственной души, так почему это имеет значение, и почему, черт возьми, Феликс спрашивает об этом? – Хм… это не то, о чем я задумывался? Хотя я не думаю, что у меня есть какие-то предпочтения. - Понятно, - загадочно отвечает Феликс, и Чанбин хочет спросить его, что он имеет в виду, - То есть, я тоже не думаю, что у меня есть предпочтения. Это похоже на длинные волосы против коротких волос, понимаешь? - Конечно, - говорит Чанбин, хотя его грудь кажется настолько напряженной, что он не уверен, действительно ли он имеет в виду то, что говорит, - Я думаю, мне нравятся длинные волосы, но короткие тоже подойдут. Думаю, это зависит от человека. У тебя могут быть короткие волосы, но если ты мне достаточно нравишься, ты автоматически становишься горячим. - Вот как я к тебе отношусь, - говорит Феликс совершенно естественно. Чанбин автоматически кивает, прежде чем слова Феликса доходят до него. Постойте, какого хрена? – Я имею в виду, что все это, конечно, гипотетически. Когда-то я был влюблен в лысого человека. Наступает долгая пауза, в течение которой Феликс выжидающе смотрит на него, и разум Чанбина рушится в руины. - Да, - бормочет он, потому что ему нужно хоть что-то сказать, - Я хотел бы быть лысым. Никогда не придется тратить деньги на шампунь. - Это означает будет больше денег на хлопья, - говорит Феликс, - Знаешь, это… Чанбин отвлекается, пока Феликс болтает о плюсах бритья головы, и внутренне кричит. Что Феликс имеет в виду под тем, что он сказал? Феликс по своей природе щедр на комплименты, но это зашло немного далеко, особенно если речь идет о родственных душах. Чанбин переживает срыв в библиотеке. Ему нужно выбраться отсюда. Но он не может просто уйти сейчас, не вызвав подозрений. - О, и это формула для арккосинуса? – спрашивает его Феликс, похлопывая по руке. Чанбин вздрагивает и отодвигает стул на несколько дюймов. - Да, - говорит он и молится, чтобы это было так, - Извини, но мне нужно идти, я обещал Чану, что помогу приготовить ужин сегодня. - Увидимся, - говорит Феликс, и Чанбин слишком занят, чтобы заметить нервную дрожь в его голосе, - Спасибо за помощь. [ПРОШЛОЕ] Лучшее, что когда-либо рисовал Чанбин, было всего несколько дюймов в длину и ширину. Но это не имеет смысла без контекста. Вернемся в пекарню: Джебом уехал, а на его место пришла девушка по имени Джихё. Чанбин может сказать, что она, возможно, самый красивый человек, которого он когда-либо встречал, даже если на ее голове небрежный хвост, а одежда испачкана тестом и мукой. - Почему у нее такое пропорциональное лицо? – спрашивает Хёнджин, прищурившись, - Я мог бы буквально использовать его для изучения соотношений. Внешность не имеет значения для Хёнджина. Однажды он заявил, что хорошая личность – лучший макияж (прежде чем быстро покраснеть и отказаться разговаривать на ближайший час), поэтому слышать его объективные оценки всегда было забавно. - Еще она готовит действительно хорошие лимонные пироги… - говорит Чанбин. - Это так несправедливо, - отвечает Хёнджин с притворным отвращением и поражением, - Оставьте немного талантов для остального населения. Чанбин восхищается Джихё иначе, чем Джебомом. Впечатляет то, что ее визуальные качества являются наименьшим из ее достоинств, поскольку она легко маневрирует с электронными таблицами доставки, нелепыми заказами и шумными клиентами. Персонал тоже ее любит. Однако Чанбин, в отличие от ситуации с Джебомом, не набирается смелости, чтобы подойти к ней. Пока она не хлопает его по плечу во время уборки и не зовет: - Чанбин? - Да? – отвечает Чанбин, безуспешно пытаясь не капнуть лимонной пеной на свою обувь. Она наклоняет голову, волосы свисают с плеч мягкими локонами. - До меня дошли слухи, что ты хорошо рисуешь, и у меня есть идея. Но мне нужно, чтобы ты мне кое-что показал. - Хорошо, - говорит Чанбин и надеется, что она не попросит его сделать современную версию «Звездной ночи» за две секунды. Она вытягивает запястье. - Не мог бы ты нарисовать мне браслет? Чанбин в ужасе, у него в кармане только одна из самых дешевых ручек, но ему удается сделать то, что она попросила, обведя ее запястье двумерными бусинами в форме миниатюрных пончиков и пирогов. - Боже мой, это потрясающе, моя вторая половинка возненавидит это, - восхищенно говорит она, а Чанбин решает не спрашивать, - Но идея в том, что я освобождаю тебя от всех обязанностей по уборке- - Что… - говорит Чанбин, не веря своим ушам. - … если будешь рисовать на запястьях клиентов, - добавляет она, - Это хороший рекламный ход, и ты будешь удивлен тем, как многим людям нравятся такие вещи, это новейший большой тренд в Instagram. И, конечно же, ты будешь также получать зарплату. Чанбин вспоминает, как бесплатно рисовал серьезные рисунки на детских запястьях в общественном центре. В этом нет ничего особенного, и он сомневается, что люди на самом деле захотят от него чего-то подобного, но все равно кивает. Джихё улыбается, и Чанбин, несмотря на неуверенность, улыбается в ответ. *** - Да, - говорит Хёнджин, плюхаясь на кровать Чанбина, - Сделай это. - Сделай это, - вторит ему Чонин, размахивая руками для пущего эффекта. - Видишь? Чонин со мной согласен. Это всего третья или четвертая ночевка, потому что Чонин живет далеко, и у него нет удобного способа передвижения. Но сейчас лето, а это значит, что у Чонина больше свободы (родители довольно много работают). - Чанбин, это звучит так круто, - умоляюще говорит Чонин, - Значит, ты будешь временным татуировщиком? - Наверное? – поджимает губы Чанбин. - Это просто двухмерные браслеты? – спрашивает Хёнджин, - Ты думал о раскраске лица? А как насчет полурукавов? А рукавов полностью? - Ты знаешь тревожное количество татуировочной терминологии, - отмечает Чанбин. - Это ты слишком мало знаешь. - Я не уверен, - Чанбин прижимает колени к груди, - Я думаю, что пока буду делать только браслеты… Если это рекламная кампания для пекарни, я могу делать браслеты бесплатно, возможно, с выбором между обычными и стойкими чернилами. - Как насчет того, чтобы у тебя было семь универсальных дизайнов браслетов, которые бесплатны, - предлагает Чонин, - И плюс ты мог бы брать тысячу или две вон дополнительно за индивидуальные. - Черт возьми, Чонин, - глаза Хёнджина расширяются от восхищения. - Я учился у лучших. - Мы должны сделать Чанбину картонный баннер, - говорит Хёнджин, - Знаешь, у этих уличных торговцев всегда есть фотографии на баннерах, которые заставляют тебя хотеть купить эту вещь? Понимаешь, о чем я говорю? - Ты прошел большой путь от киосков с лимонадом, - комментирует Чанбин. - Это фигня, - отвечает Хёнджин, - Я могу быть твоим менеджером. Ты просто кладезь талантов. Так, Чонин, Хёнджин и Чанбин проводят остаток дня, разрабатывая баннер, прежде чем Чанбину, наконец, удается убедить их, что все в порядке, он может сделать все остальное. Он пренебрегает учебой в течение дня, чтобы поработать над ним, и он на удивление не чувствует себя виноватым, когда заканчивает. В конце концов, у него есть в общей сложности семь дизайнов, любимыми из которых являются солнечная система с небольшим количеством звезд и круг из фигур, похожих на ноты. Как будто уже в старших классах, за тысячу миль, он находился под влиянием мальчика с улыбкой, подобной солнцу, и музыкой в жилах *** К удивлению Чанбина, идея Джихё работает. Он сидит за приставным столиком с баннером над головой, и люди готовы дать ему шанс, даже если большинство делают это ради развлечения и из любопытства, а также из-за того, что базовый дизайн бесплатный. Но, как ни странно, довольно скоро к нему обращаются и за индивидуальными. - Вы можете сделать пару крыльев? – тихо говорит девушка, - А под ними разбитое стекло? Она стоит перед ним в черной маске на лице, мешковатой толстовке с одним закатанным рукавом, чтобы Чанбин мог рисовать, и таких же мешковатых джинсах, несмотря на то что на улице около тридцати градусов. Чанбин испытывает непреодолимое желание обнять ее, но подавляет его, потому что это было бы странно. - Конечно, - говорит он, и девушка запихивает две тысячи вон в банку рядом. Ее запястье тонкое, Чанбин осторожно обводит крылья и осколки битого стекла, а затем по собственной прихоти добавляет под ним слова ты хорошо справляешься. Ее глаза сияют, и она на секунду опускает маску, чтобы сказать: - Спасибо большое. - Не за что, - мягко говорит Чанбин, - Хорошего дня. - Вам тоже. Надеюсь, у вас все будет хорошо, - затем она толкает дверь и выходит, пока солнечный свет отражается от ее волос. Доход практически нулевой. Но Чанбин начинает жаждать этого чувства выполненного долга, когда он может воспроизвести образ из своего воображения, когда уголки чьего-то рта приподнимаются. У его ручек заканчиваются чернила. Он покупает те, что специально предназначены для кожи. Он работает сверхурочно в пекарне. Через некоторое время он также делает полурукава. Хёнджин получает огромное удовольствие от разработки баннера и каталогизации дизайна, который он готов сделать, а Чонин предлагает сделать звонок. Чанбин закатывает глаза, но в душе он бесконечно благодарен. - Это то, что мы должны иметь возможность указывать в заявлениях на поступление в колледж, - говорит Хёнджин, требуя, чтобы Чанбин нарисовал ему браслет бесплатно. Он говорит Чанбину, чтобы тот сделал его красным, потому что Сынмин любит красный. Чанбин испытывает отвращение, но ему также очень нравится то, что у него выходит. - Типа мелкие дела? – ухмыляется Чонин. - Да, - отвечает Хёнджин, - Какая разница, наберу ли я тысячу баллов на каком-нибудь тесте? Для таких вещей есть формула. А для этого никаких формул нет. Сейчас лето, небо окрашено в синие и золотые цвета, а на пальцах Чанбина постоянно чернила. В пекарне идет распродажа холодных напитков. Он рисует пляжные волны на запястьях людей, покрывает бицепсы курсивными текстами песен. У него не так много клиентов, это почти не приносит дополнительных денег, и позже он будет сомневаться, делал ли он вообще что-нибудь, но на данный момент улыбок, которые он получает, достаточно. [НАСТОЯЩЕЕ] Чанбин прячется в туалете, присев на унитаз, с лицом Хёнджина вверх ногами в руке. - Извини, что? - говорит Хёнджин, не веря своим глазам, - Подожди, почему ты там? Со Чанбин, что происходит? - Я живу в общежитии, уборная – единственное место, где можно попсиховать, - шипит Чанбин, - Между прочим, в этом месте ужасные граффити- - Перестань менять тему, ботаник, - говорит Хёнджин, - и расскажи мне, что случилось. Чанбин проводит рукой по лицу. Он даже не знает, с чего начать. Это звучит так глупо, когда он произносит это вслух. Его извращенный мыслительный процесс – это то, что не может объяснить даже самому себе. - Ты знаешь Феликса? – наконец спрашивает он, - Я рассказывал тебе о нем? - Обладатель глубокого голоса, играет на скрипке, часто носит серьги-крестики и ангельское ожерелье? – Хёнджин говорит таким голосом, будто читает чье-то резюме. Чанбин с легким ужасом удивляется, как много он непреднамеренно говорит от нем, - Этот парень? - Да, - бормочет Чанбин, - Он. Но… так… - Чанбин, - на лице Хёнджина мелькает понимание. - Хёнджин. - У тебя есть к нему чувства? – осторожно спрашивает Хёнджин, и Чанбин бросает взгляд на вышедший из строя унитаз и обдумывает, как смыть себя в нем. - Я… - начинает Чанбин, - не знаю. Дело в том, что он на самом деле не знает. Раньше Феликс был таким недосягаемым, как яркая звезда в ночном небе, в миллионах световых лет от нас. Чанбин мог смотреть с безопасного расстояния и не обжечься. Но теперь у него есть информация, что на самом деле Феликс может быть не так далеко. Что делать, зная, что солнце может быть в пределах досягаемости? - Давно? – спрашивает Хёнджин, - Ты понял это только сегодня? Ты поэтому звонишь? - Нет, - качает головой Чанбин, - На самом деле, это длится, наверное, месяц. Не знаю, - Хёнджин невозмутимо поднимает бровь, - Я тебе не говорил, потому что никому не говорил, ладно? Я не хочу повторения того, что произошло в средней школе. - Это нездоровое эмоциональное подавление, - говорит Хёнджин, и Чанбин бросает на него странный взгляд, - Сынмин – психолог, не обращай внимания. - Да, я не буду обращать внимания, потому что я ничего не подавляю, - отрицает Чанбин, - Но возвращаясь к теме, ну, у Феликса есть соулмейт. И его соулмейт, Минхо, действительно крутой. Типа, он так хорошо рисует, - он слышит неуверенность в своем голосе и хочет, чтобы ее не было, - И, судя по всему, у них нет романтических отношений, ты можешь в это поверить? Хёнджин замолкает. Сердце Чанбина колотится в животе. - Чанбин, - вздыхает Хёнджин, - Послушай, я признаю, что это нетрадиционно, - говорит он, - Но Сынмин рассказал мне об исследованиях, которые показали, что функции сердца и души не полностью взаимосвязаны. И ты это знаешь. Ты уже много раз обжигался. - Не полностью взаимосвязаны. Громкие слова. - Я просто пытаюсь помочь тебе, - парирует Хёнджин, - Но дело в том, что быть родственными душами не означает автоматически идеальные отношения. Мы с Сынмином часто выводим друг друга из себя, хотя ты этого не видишь. - Но вы все равно любите друг друга. И мои родители. Они любят друг друга. В романтическом плане. Чанбин знает, что то, что сейчас выходит из его уст – это не то, что он обычно говорит или хотя бы одобряет. В старших классах у него был период, когда он был одержим идеей сломать систему, и хотя он значительно сократил страстность этой идеологии, ему по-прежнему нравится неортодоксальная, оригинальная вселенная, которая существует за пределами их коробки. Но, подобно сдерживаемому огню, он был затянут обратно в пространство четырех стен. - Я не говорю, что это норма, - тихо говорит Хёнджин, - Я просто говорю, что это возможно. Дверь в уборную открывается, и Чанбин чуть не падает в унитаз из-за своих расшатанных нервов. Они молчат, пока парень делает свои дела и уходит. Чанбин переводит дух. - Вчера мы с Феликсом были в библиотеке, - он давится, слова на вкус похожи на желчь в горле, и он выплевывает их неестественно быстро, - Я сказал что-то вроде если тебе нравится человек достаточно сильно, он автоматически становится горячим в твоих глазах. И тогда Феликс ответил, мол, вот как я к тебе отношусь. Чанбин не может поверить., что одна фраза так его разбила. На экране Хёнджин выглядит так, словно у него запор, и Чанбин понимает, что Хёнджин сдерживает улыбку. - Джин, поверить не могу- - Прости! – мгновенно реагирует Хёнджин, - Просто… это так гладко. - Я знаю, что это так, - тянет Чанбин. Ему кажется, что его вывернули наизнанку. Возможно, рассказывать об этом Хёнджину было не очень хорошей идеей, - Но да, вот и все. Вот такая история. Теперь ты счастлив? - Подожди, Чанбин… - качает головой Хёнджин. - Что такое? – спрашивает Чанбин, внезапно рассердившись, - Я думал, тебе не нравится, когда я вступаю в романтические отношения. - Мне не нравятся последствия твоей травмы, - терпеливо поправляет Хёнджин, - Но также мне не нравится, что ты отказываешься от себя. - Прости, что ты сказал? Не могу расслышать тебя, пока избегаю своих мыслей, - огрызается Чанбин, - Поговорим позже, ладно? Прости, что вывалил это на тебя. - Чанбин- Чанбин отключается, после чего прижимается к стене кабинки и упирается локтями в колени. Он понятия не имеет, достойна ли эта ситуация такого уровня мелодрамы. Может быть, он слишком много читает. *** Чтобы отвлечься, Чанбин работает над семестровым проектом. Чувство неправоты до мозга костей возникает почти сразу, как только он начинает набросок. Пустота. Как полая тыква без семян. Однажды Чанбин спросил, на что похож писательский кризис, и Джисон ответил: - Ну, у всех по-разному. Я не могу говорить за других людей. - Перестань быть экзистенциальным и расскажи свою версию. Джисон криво ухмыляется. - Обычно это происходит не из-за недостатка идей. Дело в том, что я не могу втянуться в историю. Когда я пишу, всегда есть голос, который говорит, мол, ты думаешь, что может писать, мудак? что ж, позволь мне рассказать тебе обо всех причинах, почему это не так, и во время блока они звучат громче, чем слова, которые я записываю. Это похоже на попытку пройтись по зыбучим пескам. - Интересно, - кивает Чанбин. - А каков арт-блок? - Не знаю, не понимаю, - нахально говорит он. - Ты придурок, - отвечает Джисон, но мягко, - Надеюсь, ты никогда с ним не столкнешься. Но это была ложь ради юмора. Бывают моменты, когда Чанбин вообще ничего не может нарисовать, времена, когда мусорное ведро завалено бумагой, когда внутренний Сынмин кричит на него за то, что он убивает деревья, как менее оранжевая версия Лоракса. Сынмин любит растения больше, чем людей. Чанбин определенно может его понять. Его семестровый выпускной проект принес в жертву много деревьев, и это, возможно, лучшая техника, которую он когда-либо использовал, но он не может вникнуть в нее. Картина похожа на фотографию стадиона, заполненного людьми, смотрящими забег. В двух углах находятся увеличенные круги, словно картина была приближена, на одном изображен мальчик, завязывающий шнурки на линии старта, а на другом девочка на трибунах рисует финишную черту на своем запястье. В его голове идея казалась умной, но, глядя на нее сейчас, Чанбин не уверен, почему он вообще думал, что это сработает. Картина такая заполненная. Разными людьми, разным беспорядком, который он пытается показать. И, глядя на это, он ничего не чувствует. Это великолепие масляной краски размером двадцать четыре на тридцать дюймов, и все, о чем он может думать – неправильно, неправильно, неправильно. - Это так хорошо, - говорит Джисон с восхищением, когда смотрит на нее, - Как будто все выглядит так по-настоящему, понимаешь? Чанбин не заслуживает такого комплимента, особенно от Джисона, особенно с этим. - Спасибо. - Боже, если бы я мог так рисовать… - говорит Джисон. И это странно, потому что все слова добрые, а комплименты Джисона экстравагантны, сильно отличающиеся от сомнительной оценки, которую он дал в начале проекта Чанбина. Но он не испытывает радости от того, что Джисон изменил свое мнение. Тем не менее, Чанбин потратил на это достаточно времени, чтобы не успеть что-то изменить. Чанбин смотрит на приближающийся дедлайн и понимает, что ему придется сдать это, нравится ему или нет. Когда он приносит картину в класс, Джиюн и Минхо хвалят его за улучшенную технику, и Чанбин отвечает тем же. Но внутри он полностью унижен. Джиюн сказала ему, что восхищается его интерпретациями, сюжетными линиями, которые он может создать с помощью одного рисунка. Это его сильная сторона, и Чанбин всегда ее недооценивает. Но глядя на рисунок, он знает, что ни за что не попадет на выставку, и он знает, что Джиюн и Минхо тоже это понимают. Он думает, что теперь видит, что не так. Картина должна изображать завоеванную любовь, идеальную пару. Это то, чего у Чанбина никогда не было, и поэтому картина вызывает неправильное ощущение. Это рисунок, полный людей, и все же он излучает чувство одиночества. [ПРОШЛОЕ] Это один из самых прохладных сентябрьских выходных, небо заполнена тонкими облаками, а земля – созревшими яблонями. Чанбин сидит за журнальным столиком, скрестив ноги, и безжизненно смотрит на толстую пачку незаконченных заявлений на поступление в колледж перед ним. - Ого, - говорит Хёнджин, - Глядя на это, я просто забываю всё, чего я когда-либо достигал в своей жизни. Я имею в виду, не то чтобы это было так уж много для начала, но все же. - Дай посмотреть, - говорит Чанбин, притягивая бумагу к себе и морщась, - Не буду врать, твои приложения звучат очень стерильно, но мои точно такие же. Хёнджин фыркает. - Если хочешь, я мог бы написать твои. Таланты: притворяться хмурым, воровать мое мороженое. Хобби: душить Чонина, покупать толстовки с остроумными фразами- - Первоклассный студенческий материал прямо здесь, - сухо отвечает Чанбин, - Какой университет не захочет видеть меня с такой квалификацией? Тем не менее, он признает, что ему приходится нелегко. С цифрами все просто, хотя и немного разочаровывает: он записывает свои табели успеваемости (в основном 5, одна случайная четверка), свои результаты тестов (они высокие, но стандартизированные тесты следует форме, и его родители отправили его на несколько подготовительных занятий) и свои данные. Он перечисляет свои внеклассные занятия и награды, которые он выиграл (а их не так много). Он размышляет, о чем написать эссе. В конце концов, он приукрашивает что-то о математической команде, где он был запасным со второго класса. Рассказывает о том, насколько это был хороший командный опыт, и как многому он научился благодаря этому. Не упоминает Чонина, хотя Чонин – единственная часть, которая его радует там. - А, ты написал свое эссе о математической команде, - говорит Хёнджин, просматривая его, - Я написал свое о легкой атлетике. Не мог бы ты просмотреть его и сказать, если у меня, типа, пропущены запятые? Или если это отстой. Чанбин сканирует лист. - «И теперь я готов передать эстафету следующему этапу моей жизни», - читает он самым милым голосом, на который только способен, - По-моему ты молодец. Изложил довольно однозначно. Хёнджин берет стопку бумаг и бьет его по голове. - Заткнись. *** До того, как написать о математической команде, он писал, что летом… А потом остановился. Зачеркнул. Потому что колледжи не хотят слышать о таких вещах. Да, но почему это важно? Почему это доказывает, что вы хороший лидер? Их не впечатлит дешевый картонный баннер Чонина, однодневные татуировки Чанбина, яркие улыбки и два доллара, брошенные в алюминиевую банку. Дело в том, что Чанбин выигрывает не так много художественных конкурсов. Это горькая пилюля, которую нужно проглотить, и, когда он поступил в старшую школу, количество талантов вокруг расширилось от лужи до моря, и Чанбин не знает, как выделиться. Он не знает, как он будет жить в океане университета, в реальном мире. Потому что сейчас он в основном рисует для себя. Он рисует с надеждой, что другие люди когда-нибудь увидят это. В идеальном мире люди оценили бы, но он также знает, что это означает, что у него нет квалификации, как у некоторых других. - В любом случае, ты слишком хорош для судей, - говорит Чонин за обедом. Чанбин не знает, как это возможно, что Чонин все еще восхищается им, но ему все равно это нравится. - Спасибо, малыш. В заявлении на поступление Хёнджин написал об атлетике. Чонин в заявлении напишет о математической команде и хоре. Чанбину насрать на эти вещи. Если бы его спросили, он бы сказал, что гордится мышцами бедер и голосовыми связками Хёнджина, но не раньше, чем сказать, что Чонин может подарить кому-то луну своей серебряной улыбкой, или что колени Хёнджина лучше, чем любая дорогая подушка с эффектом памяти, что Чонин всегда оставлял официантам чаевые, или что Хёнджин сложил девочке анонимный букет из бумажных цветов в тот день, когда ее родители развелись. Он не знает, как объяснить, почему все это имеет значение. Он просто знает, что это так. *** Хёнджин уходит в туалет на середине своего четвертого заявления, и именно в этот момент звонит телефон Чанбина. Сынмин звонит ему по видеосвязи. Интересно. - Привет? – говорит он, поднимая трубку. - Привет, - отвечает Сынмин, и его голос звучит нервно, - Мне нужно непредвзятое мнение. Но только не Хёнджина. Хёнджин слишком субъективен. Чанбин не будет лгать, он заинтригован. - Ебашь. Экран был темным, и Чанбин предполагал, что это из-за глюков связи Сынмина, но затем он понял, что тот закрывал камеру пальцем. - Ого, - говорит он, - Ты покрасил волосы! - Это было пари, и достаточно сказать, что я проиграл, - стонет Сынмин, - Все в порядке? Я похож на вишневый леденец? Или словно у меня горит голова? - Нет-нет, это выглядит довольно хорошо, - отвечает Чанбин, - По крайней мере, я почти уверен в этом. Это просто очень… ново. - Вполне справедливо, - удовлетворительно кивает Сынмин. У Чанбина и Сынмина странные отношения. Чанбин – лучший друг Хёнджина, а Сынмин – его родственная душа, поэтому они будут связаны невидимыми нитями, даже если не будут общаться. Но они иногда разговаривают, и Хёнджин говорит о них обоих достаточно друг другу, чтобы Чанбин, вероятно, мог бы без проблем написать эссе на три страницы о Сынмине, и наоборот. Но в остальном они просто знакомые, может быть друзья, если их подтолкнуть к этому. Чанбин иногда задается вопросом, почему они не сближаются – Сынмин довольно крут, и он держит Хёнджина под контролем. Может быть, это потому, что они слишком привыкли думать друг о друге как о соулмейте и лучшем друге, и, кроме того, Тихий океан является довольно большим препятствием для людей, которые прилагают огромные усилия, чтобы подружиться друг с другом. Какой бы ни была причина, Чанбин испытывает теплое чувство от того, что Сынмин спрашивает его мнение. - Это Ким Сынмин? – говорит Хёнджин, скользя по линолеумному полу Чанбина. Сынмин снова прижал большой палец к камере, из-за чего экран опять стал темным. – Или я схожу с ума? - Второе, - сухо говорит Чанбин, и Хёнджин надувает губы, - Нет, Сынмин позвонил мне. - О, зачем? - Хотел спросить, могу ли я одолжить чашку заморского сахара, - говорит Сынмин таким же сухим голосом, - На самом деле, что вы, ребята, сейчас делаете? У вас поздний вечер, верно? - Заявления для колледжа, - отвечает Чанбин, в то время как Хёнджин говорит: - Почему ты закрываешь камеру? Чанбин закатывает глаза и протягивает телефон Хёнджину. - Я пойду за печеньем. Хёнджин, постарайся не лопнуть, ладно? - Это обнадеживает, - приподнимает бровь Хёнджин. Чанбин проводит непомерно много времени, пытаясь найти печенье, потому что, первое, он не помнит, где оно находится, и второе, он действительно не хочет быть рядом и видеть, как лицо Хёнджина становится того же оттенка, что и волосы Сынмина. По прошествии добрых десяти минут он разворачивается и идет обратно. - Нет, на твоей голове не будет коробки из-под хлопьев, когда мы встретимся, - говорит Хёнджин оскорбленно, - Кроме того, ты все равно сначала наливаешь молоко, так что я сомневаюсь, что ты вообще знаешь, как работают хлопья. - Заткнись, ладно, мы просто не встретимся, - парирует Сынмин, - У меня пузо, поэтому мысль о встрече приводит меня в ужас- - Что? – смеется Хёнджин, - Я не уверен, была ли это шутка, но мне буквально насрать, есть у тебя пузо или нет. К тому же, что плохого в пузе? Ты великолепен в любом случае. Чанбин прочищает горло в дверном проеме. - Я принес печенье, - говорит он неестественно громким голосом, как будто объявляет о возрождении последнего мага воздуха, а не о том, что нашел закуску, - Итак, когда я смогу встретиться с тобой, Сынмин? - Надеюсь, скоро, - отвечает Сынмин с красным лицом. - Сынмин уже закончил со своими заявлениями, - говорит Хёнджин совершенно бесстыдно, - Прокрастинируй, как и все мы, ладно? - Хван Хёнджин, я умоляю тебя, пожалуйста, заткнись, блять. - Пиздец как странно, что все мы переводимся, - говорит Чанбин, садясь на кухонный стул таким образом, что, вероятно, очень плохо сказывается на его осанке, упираясь коленями в то место, где должна быть его задница. - Ну, не буду врать, было бы здорово, если бы кто-то из вас был со мной, - говорит Сынмин, - Я тот самый парень за границей прямо сейчас. Это странная реальность, в которой в следующем году Хёнджин будет за границей, Чанбин - там, куда ему удалось попасть, а Чонин останется в их старшей школе, будучи милым с новичками, хотя большинство старшеклассников, в основном, забивают хер. Но эта мысль ужасает, поэтому Чанбин пока отбрасывает ее в сторону. [НАСТОЯЩЕЕ] Чанбин не избегает Феликса. Ладно, это ложь. Может быть, он избегает Феликса. Он перестает учиться в библиотеке, не заходит в общежитие без крайней необходимости, выбирает маршруты по кампусу, которые не пересекаются с Tik Tok. Он оправдывается перед самим собой. Он чувствует себя выпотрошенным изнутри, чем-то вроде пустоты, которая заставляет его хотеть сжечь мир дотла. Однако Феликс не из тех людей, которые позволяют себя отталкивать. Когда Чанбин выходит из лекционного зала, Феликс уже там, в пяти метрах от него. - Привет, Чанбин, - говорит Феликс, его улыбка не доходит до глаз, - В последнее время тебя не видно. - Да, - говорит Чанбин, - Я… был в стрессе. Феликс хорошо ладит с людьми. У него нет такого холодного взгляда, как у Чанбина, но в этот момент Чанбин понимает, что глаза Феликса, теплые и карие, смотрят глубже, чем любой суровый взгляд. - Хочешь поговорить об этом? – спрашивает Феликс. Легкого выхода нет. Придумай что-нибудь. - Ничего такого, иногда я просто вхожу в режим отшельника, - по крайней мере, это не ложь, - Это плохая привычка, я знаю. Прости, если я тебя игнорирую. - Все в порядке, - говорит Феликс, - Но ты знаешь, я не позволю тебе долго оставаться в этом режиме. Мы с Джисоном физически вытащим тебя из изоляции, если понадобиться. И, к ужасу Чанбина, глаза Феликса затапливает облегчение, он осознает, что это дело Чанбина, а не Феликса. Что Феликс не сделал ничего плохого. Не то чтобы Феликс сделал что-то плохое, вовсе нет. Чанбин просто… - Я буду иметь это в виду, - говорит он, - Пойдем за кофе, я устал. В конце концов, Чанбин знает, что он не может просто продолжать избегать Феликса, даже если однажды ночью он подумает о том, чтобы спрятаться на грузовом корабле до Америки и жить под кроватью Хёнджина до конца своей жизни. Быть рядом с Феликсом через неделю – это как прыгать в бассейн. Сначала очень больно, но через некоторое время вода становится комфортной, теплой, как будто он всегда был в ней. Это нормально. Феликс больше не бросает ему ни одной реплики, и они просто Чанбин и Феликс, друзья, без каких-либо странных сбоев в системе родственных душ между ними. (Чанбин абсолютно глуп) *** Я слишком много читаю, пишет он Хёнджину Три точки мигают тревожно долго, а затем Хёнджин отвечает: Хорошо. Чанбина раздражает односложный ответ, но он также виновен в том, что отвечает либо лол, либо многоточием, как минимум, один раз за разговор. Просто в реальной жизни он может просто рассмеяться или поднять бровь, и это не убивает диалог. Однако он не очень хорошо разбирается в правилах обмена текстовыми сообщениями. - Чувак, мне нужно кое-что показать тебе, - говорит Феликс однажды днем. Чанбин старается не переживать из-за того, что через два дня он получит оценку за семестровый проект (который он никогда не покажет Феликсу), и Феликс на самом деле является желанным отвлечением. - Дерзай. - Это в одном из музыкальных блоков, типа, в репетиционном зале. Ты не против, если мы пойдем туда? Или, типа, позанимаемся там? Иногда я просто хожу туда, а не в библиотеку, если я слишком устаю, чтобы двигаться после практики. - Да, конечно. Звучит неплохо. То, что Феликс хотел показать ему, оказалось обычным пианино, за исключением того, что кто-то нарисовал на нем городской пейзаж, здания, поднимающиеся из клавиш. Чанбин протягивает руку, чтобы дотронуться до него, прежде чем отдернуть назад, боясь случайно размазать краску и не зная, как реагировать. - На мой взгляд, это похоже на что-то из слишком бюджетного музыкального клипа, - говорит Феликс, - Хотя я почему-то подумал, что тебе это понравится. - Да, потому что так оно и есть. Кто это сделал? - Не знаю. Я только недавно нашел его. Но я не могу играть на чем-то подобном. Я постоянно отвлекаюсь и забываю на чем играю. - Ты умеешь играть на пианино? – с любопытством спрашивает Чанбин. По какой-то причине кажется, что Феликс может. Феликс пожимает плечами. - Не так хорошо, как на скрипке – фортепиано не имеет для меня смысла, типа, как, по-вашему, я должен играть двумя руками? – говорит он, - Мой уровень держится где-то на… может быть, «Капле дождя» Шопена? Это самая сложная пьеса, которую я могу сыграть, - Чанбин кивает, совершенно не понимая, что это за капля, а Феликс фыркает, - Я могу сыграть ее для тебя после того, как закончу играть на скрипке. Ты же не против дерьмовой фоновой музыки, верно? Если нет, ты можешь уйти, я не буду возражать. - Нет, - говорит Чанбин и усаживается на один из металлических стульев, - Давай. Иногда он слушает классическую музыку во время учебы, во всяком случае, те сборники музыки на YouTube, которые сомнительно полезны, поскольку люди в конечном итоге отвлекаются на раздел комментариев. Но здесь такого раздела нет, Феликс идет за одной из тренировочных скрипок, которые, по мнению Чанбина, намного дешевле, чем та, что у него есть, и начинает играть. Это удивительно приятно. Феликс постукивает ногой в такт, фрагментные мелодии окутывают комнату, пока Чанбин перелистывает страницы своего учебника. Тренировки Феликса – это не то, что заставляет Чанбина хотеть слушать, даже если это Феликс. (Его игра, однако, совсем другая история). И так проходит три часа: Феликс повторяет упражнения, над которыми Чанбин, вероятно, сжег бы пальцы, если бы попытался сымитировать, а Чанбин сидит в планшете, когда ему становится особенно скучно. А потом… - Ты все еще хочешь послушать, как я играю на пианино? – спрашивает Феликс. - Хм? – Чанбин поднимает глаза, - Определенно. Ты, блять, не сможешь соскочить. - Просто предупреждаю, я не Йирума, не Горовиц и не кто-либо еще, есть причина, по которой я играю именно на скрипке, - смеется Феликс, - И… моя голова пуста, могу ли я одолжить твой планшет для того, чтобы найти ноты? Прошло два года с тех пор, как я играл. Чанбин протягивает ему планшет, и Феликс смеется над тем, что тот искал глупые рекламные ролики Coca-Cola вместо учебы. Он скачивает pdf-файл и устанавливает планшет на подставку. - Давай сделаем это. Боже, кто нарисовал эту штуку? Это так отвлекает- - Ты что, медлишь? - … Да. Чанбин ждет. Феликс осторожно прижимает пальцы к клавишам, превращая ноты, которые выглядят как иностранный текст, в музыку. Он прав в том, что он не очень хорош – аккорды несколько раз перестают звучать, и есть пара неловких переходов, где он щурится на планшет, как будто потерялся. Но Чанбин влюблен. Это универсальная истина, что люди хорошо выглядят, когда сидят за пианино, и от этого у него трясутся руки. Он не знает, что чувствовать. Он убедил себя, что у них с Феликсом были всего лишь платонические отношения, что его чувства были каким-то психическим сбоем, но теперь он понимает, до какой степени обманывал себя. Эта комната для репетиций размером с большой шкаф, и Феликс играет на пианино. Песня – это ливень и буря одновременно, и Чанбин тонет под дождем. Он смотрит на облачное небо и боится, не видя солнце. Он хочет взять Феликса за руку и попросить вдавить ноты в его кожу. Последние аккорды вытекают из инструмента и уносятся в воздух. - Ну вот, - смущенно говорит Феликс. Он перекидывает ноги так, чтобы все еще сидеть на скамейке, но теперь лицом к Чанбину. – Ты уже потерял все свое уважение ко мне как к музыканту? - Это было так здорово, - тихо говорит Чанбин. Правда, Феликс испортил эту мелодию для него навсегда. Чанбин никогда не сможет услышать ее снова, не думая об этом конкретном моменте. В этом и заключается особенность музыки – это сосуд для воспоминаний, хороших и плохих. - Ну ага. Я хотел научиться играть Arabesque Дебюсси, но это было слишком сложно, - говорит Феликс. Он обратил внимание на атмосферу в комнате, и его улыбка слишком яркая, слишком застывшая, как фальшивый пластик. – Типа, Дебюсси, я люблю тебя, но у меня только две чертовы руки. Шутка проваливается, будучи слабой с самого начала. Чанбину нужно что-то сказать, чтобы снять напряжение. Но он не может перестать смотреть на Феликса. Не может заставить себя отойти от края пропасти. Время замедляется. Феликс сглатывает, упирается рукой в скамью и приподнимается. Все это кажется сценарным, как фрагмент фильма, неизбежный, независимо от того, сколько раз его пересматривают. Феликс так близко, Чанбин видит маленькие круги света в глазах, галактику меланина на переносице, пухлость губ. А потом время возвращается в прежнее русло. Чанбин обрывает сцену. Он поворачивает лицо, и губы Феликса касаются его щеки.