Сновидения

      Япония. Эпоха Тайсё.       Тёплый летний ветер пронёсся по зелёной траве, унося за собой запах утренней свежести, и мимолётно качнул ветви старой глицинии. Последние, богато раскинувшись в танце, звонко зашелестели и запели нежной песней. Сквозь шубу листвы пробились первые лучи рассвета, ласково опустившись на голову Мэй, и она тепло улыбнулась. Запрокинув голову, она позволила себе понежиться в свете солнца чуть дольше обычного, прислонившись спиной к коре могучего дерева, которое не раз спасало её от ненастной погоды.       Прошёл месяц с тех пор, как Мэй переродилась — иначе этот шанс, подаренный самой судьбой, нельзя было назвать.       Теперь её жизнь разделилась на две половины: до и после. Открыв глаза, она проснулась молодой леди из богатой семьи, Мэй Кавасаки, и это имя было единственным, что осталось по-настоящему её и неизменным. Она очнулась в совершенно новом теле и новом времени — на дворе была благородная эпоха Тайсё. Время, описанное с нотками страсти и нежной романтики в старой литературе, период, с которым она знакомилась в юности через рассказы стариков и книги из домашней библиотеки Микото. Кто бы мог подумать, что ей придётся столкнуться с этой эпохой лицом к лицу, откинувшись на сто лет назад.       Семья Мэй, а точнее, родственники владелицы тела, Мэй Кавасаки, принадлежали к верхушке элиты, обладая всеми привилегиями, такими как деньги, власть и уважение. Всё управление было сосредоточено в руках главы семейства, Изаму, биологического дедушки Мэй. Мэй и Изаму, как и многие другие гражданские, подверглись атаке кровожадного демона.       Демоны…       В этом мире они обитали среди людей, хищно притаившись во мраке одиноких улиц, обнажая острые клыки после захода солнца. Тот, кто встретит жестокую тварь на своём пути глубокой ночью, рискует заплатить самым драгоценным — своей жизнью. Тогда Мэй и Изаму просто не повезло: они оказались не в том месте и не в тот час. Тело старика едва опознали, собрав по кускам остатки разорванной плоти.       Если бы не поспешили истребители демонов, то младшая Кавасаки ожидала бы подобная участь. Сверкая клинками под покровом ночи, истребители сражались лицом к лицу с дьявольскими сущностями, оберегая покой мирных людей, которые коротали свой век в неведении. Только крохотная часть поневоле становилась вовлечённой в круговорот жестоких событий, посвящённая в подробности мрачной стороны мира. Многие оказывали содействие, вызываясь добровольцами в отряд истребителей, кто-то помогал иначе — влиянием и звонкой монетой, к категории вторых и относилась уважаемая семья Кавасаки. По этой причине, когда Мэй пришла в себя, она обнаружила себя в больничном крыле поместья бабочек — это место, где каждый истребитель, он же охотник, мог получить врачебную помощь. В редких случаях особенные гражданские, как Мэй, тоже могли оказаться здесь.       Было легко констатировать ей кратковременную потерю памяти и лёгкое недомогание из-за пережитого стресса — это было удобно и для местных обитателей, и для неё. Сразу легко объяснялось внезапное безумие, охватившее её в момент пробуждения: она не понимала, где находилась. Не знала, кто такие Кавасаки, почему её куда-то приволокли силой.       Пришлось быстро принять происходящее. Или, по крайней мере, сделать вид, чтобы не вызвать волну подозрений у всех остальных.       Всех — это охотников и биологического дяди Мэй, Юудэя. Прознав о случившемся, последний не заставил себя долго ждать: перевернув всё вверх дном, беспокойный родственник метался из стороны в сторону в порыве нежности и беспокойства. Тогда Мэй сразу поняла, почему все заочно подумывали сделать наследником кого угодно, но только не его — шумного, неловкого человека с бесконечно наивными глазами, как у дворового щенка. Он сразу показался ей хорошим человеком, даже слишком хорошим для того, чтобы удерживать в своих бережливых руках тяжёлую власть. Добродушный простак с сияющим и чистым сердцем — такой говорливый! Благодаря последнему качеству Мэй быстро выяснила, кем стала. К несчастью, чрезмерная болтливость — единственное, чем мог подсобить неожиданно нарисовавшийся родственник. Забрать с собой он не мог, сославшись на срочные и важные дела рода, которые Мэй мало беспокоили. Было принято непростое решение — она должна была остаться под опекой бабочек. Последние хоть и не сказали вслух, но всем видом дали понять, что не были рады её присутствию. Оно и понятно, Мэй бы тоже взбушевалась, если бы её излюбленные владения потревожили незваные гости!       «Словно это происходит с кем-то другим, но только не со мной… — думала тогда Мэй. — Демоны, грёзы, проклятия, теперь новая жизнь в чужом времени и теле, — рассуждала она и сгорала от нескончаемого потока диких, жгучих мыслей».       Постоянно болела голова — хотелось спать и ни о чём не думать.       Осознание пришло к ней не сразу — далеко не сразу.       Отныне у неё нет ни дома, ни прошлого, ничего, что по праву принадлежало бы ей лично, — досадовала она. Ей некуда было идти, и единственное, что она могла себе позволить — пытаться жить дальше.       Господь, выходит, всё, что случилось с ней во снах, — истинная правда… самая настоящая…       За неделю Мэй выплакала все слёзы, которые у неё только были. На восьмую ночь она твёрдо решила, что больше ни за что не обернётся назад — тогда она смиренно приняла происходящее и позволила себе двигаться дальше. Она стала Мэй, новой Мэй. Ребёнком, который не знал ни голода, ни боли — эта девушка всегда росла в любви и заботе. Кожа её была белой, чистой, гладкой, как шелка, а мягкие руки не знали тяжёлого труда. Она часто задумывалась о том, какой же красавицей была истинная владелица её нового тела. У них было абсолютно одинаковое лицо, идентичное, словно они были близнецами, рождёнными в разные эпохи. Однако у той Мэй лицо было безупречным: гладким, чистым, без единого шрама, с идеальной кожей, шелковистыми волосами и прекрасным зрением.       «Кем же ты была на самом деле, Мэй? И что с тобой стало?» — размышляла она, задумчиво глядя в зеркало.       На фоне всех этих переживаний добавлялось ещё одно.       Мэй опасались — точнее, не её, а её фамилии. Несмотря на формальное присутствие главы рода, её дяди, она всё ещё могла претендовать на власть — никто не хотел лишний раз заводить с ней дружбу и втягиваться во внутренние разборки влиятельной семьи. Никогда не угадаешь, чем может обернуться дружба с Мэй Кавасаки — выгодой или погибелью. За эти мысли местных обитателей поместья Мэй никак винить не могла. Ведь никто не знал, что она — не та, за кого себя выдавала.       За Мэй очень долго наблюдали — неодобрительно и колюче, и только спустя продолжительное время эти взгляды с трудом сменились на равнодушные.       Несмотря на все трудности, с которыми ей пришлось столкнуться, Мэй быстро отыскала в холодном поместье свою отдушину — Шинобу. Она была молодой и талантливой мечницей, в меру строгой, иногда ворчливой, но с бесконечно добрым сердцем. Шинобу относилась к числу одарённых истребителей, которых называли столпами — сильнейшие из сильнейших. Когда Мэй впервые увидела эту удивительную женщину, то ненароком подумала: «боевая ворона! Бадб!» — она же неистовая — богиня войны в ирландской мифологии. Грациозная, прекрасная и такая опасная — роза с шипами, которой можно любоваться со стороны, но случайно притронешься — пожалеешь. И этот удивительный человек находил время на образование Мэй — Шинобу кропотливо воспитывала в ней свою помощницу, делясь секретами врачевания и другими важными премудростями. Днём она и оставалась внимательной наставницей, но стоило солнцу скрыться на горизонте, просыпалась в ней вторая сторона — сердечная подруга с утешающими, тёплыми словами. Мэй всегда было интересно, как выглядели другие столпы — были ли они такими же выдающимися и волевыми, как Шинобу? Но Мэй повезло за всё время столкнуться только с редкими начинающими охотниками и некоторыми обитателями поместья, которые суетливо неслись по своим делам с опущенными головами.       «Не всё так плохо, — одним тёплым вечером подумала Мэй. — Я в безопасности — среди охотников. Могла бы очнуться в нищете, без крова и хлеба, совершенно потерянная и окружённая злыми людьми, — пыталась как-то успокоить себя. — Или ещё хуже — в ловушке кровожадных демонов, которые, как мне рассказывала Шинобу, лакомились человеческой плотью».       Мэй всегда старалась мыслить о светлом будущем, но редкое уныние временами закрадывалось в душу — в те моменты, когда она оставалась наедине с самой собой. Часто её изводили вопросы:       Надолго ли она здесь?       Что произошло с её телом по ту сторону — как поживала драгоценная Микото? Всё действительно закончилось? Мысли о Матери не покидали её ни на секунду — только морозили и будоражили дух. Но дни безудержно неслись, а вместе с ними и сердечные переживания — дьяволица ни разу не заявила о себе, и оставалось только думать, что на истории с ней можно было поставить точку.       «А как же Кёджуро? — не переставала думать о нём Мэй, выискивая в редких лицах случайных гостей. — Скучаю, скучаю, скучаю по тебе — тебя мне не хватает! Какое счастье, что теперь мы живём под одним небом. Ты живой, родной, невредимый… Как же хочется увидеть тебя и поскорее…»       Но Кёджуро никак не появлялся в поместье, а любопытные расспросы со стороны Шинобу и колкие взгляды прочих обитателей поместья не прекращались. В какой-то момент Мэй пришлось унять нетерпение и перестать искать встречи с ним — кто знает, чем это могло закончиться. Ещё одной значительной преградой оставалось то, что он, казалось, совсем не помнил её… Совсем-совсем… И если бы Мэй не была так уверена в себе, в происходящем и в своём сердце, она могла бы усомниться в реальности всего случившегося. Но она была здесь, в прошлом, рядом с живым и полным энергии Кёджуро, и её сердце отчаянно твердило: всё это действительно было.       Интересно, был ли в этом мире ворчливый Санеми?       Мысли колко развеяли громыхающие звуки, сопровождающиеся частым топотом чужих ног.       Мэй лениво потянулась и нехотя покинула своё временное пристанище — жизнь в поместье закипела ранним утром, а это означало, что работы было у неё предостаточно. Вальсируя между коридорами, Мэй морщилась — с рассветом больничное крыло содрогалось от чьих-то резких воплей и буйных ругательств. Когда что-то зазвенело и шумно повалилось на пол, Мэй ускорила свой шаг и на короткий миг подумала, что в момент очередного возгласа нечто знакомое мелькнуло дрожащими нотами в чужом голосе. Стоило ей выглянуть из-за косяка скрипучей двери, в её грудь с глухим звуком врезалось суетливое и беспокойное существо, в котором она сразу узнала обитательницу поместья — совсем юную, застенчивую девчушку в нескладной униформе с посеревшими от времени фартучком и перчатками.       Мэй заговорила медленно и осторожно:       — Что-то произошло?       — Да! — воскликнула она, бегло оглянулась и тотчас затряслась. — Там! Нужна помощь с перевязкой!       Выглядела она совсем оглушённой и забитой, часто вздрагивающей и поглядывающей на Мэй огромными глазами.       — Что же тебя так напугало? Помощь нужна?       Мэй ободряюще хлопнула рукой собеседницу по плечу, та только слабо улыбнулась и небрежно скинула её ладонь. Потом кивнула то ли самой себе, то ли в знак благодарности, резко протянула небольшой мешочек с бинтами и стеклянными бутыльками и всунула его в руки Мэй. Пробормотала несколько неразличимых слов, обошла Мэй кругом и будто случайно задела плечом. Мэй спокойно проводила её удаляющийся силуэт взглядом, не испытав сильной неприязни — некоторые молоденькие девочки, живущие в поместье много лет, горячо ревновали. Ведь Мэй посмела не только с разбегу опрокинуть всё то, что они выстраивали годами, но и отобрать их любимого героя — Шинобу.       «Это возрастное», — подумала Мэй не без улыбки, а потом взглянула на несостоявшегося, особо буйного пациента и чуть не выронила всё из рук.       Пылкий энтузиазм вмиг растерял своё величие в её сердце и обернулся шершавой тревожностью, когда она неожиданно встретилась со знакомым холодом.       С которым на неё смотрел Санеми.       Он был таким же, как и в их последнюю встречу: крепкий, подросший, лицо острое и немного угловатое. Вновь сердитый — между тонкими бровями образовалась привычная хмурая морщинка. Взгляд его — ледяной, немного ядовитый, пронизывающий насквозь февральским морозом и сдирающий живьём кожу. Волосы его торчали в разные стороны и казались такими же острыми, как характер, и только редкий блеск, мелькающий по ним, будоражил фантазию. Казалось, коснулась бы Мэй горячей ладонью этих волос, тотчас растопила бы весь холод, ощутив под кончиками пальцев не иголки, а внезапную пушистость. Она вгляделась в него внимательнее: в каждой морщинке на лице, прямой осанке, каждой мышце и ширине плеч, крепких руках, усыпанных старыми и новыми ранами, видны были родные черты, от которых у неё с болью сжималось сердце.       Проклятье… Это и вправду был он… Санеми…       Он вдруг заговорил раздражённо:       — Чего медлишь? — сказал с интонацией, что всё внутри Мэй вмиг очнулось. — Что одна, что вторая — обе бестолковые дуры! — пламенно зашипел он, и Мэй часто заморгала, а потом быстро подлетела к нему и начала осматривать руки и ноги.       «Я схожу с ума, схожу с ума! — взволнованно подумала Мэй и едва сдержала радостную улыбку. — Кактус, противный и вредный! Ты тоже здесь, хвала небесам! Как же я тебе рада. — И слабо затряслась от волнительного чувства. — Наверное, ты тоже совсем не помнишь меня».       Тяжёлый взгляд Санеми опустился на её подрагивающие плечи, и он стремительно помрачнел в лице.       — Слишком медленно, — заговорил он колко и резко подорвался на месте. — Зачем сюда пришла, если… Не нужно! — воскликнул, фыркнул, развернулся и был таков. Мэй удивлённо посмотрела на него.       «Неужто ты подумал, что я ранений страшусь? — Мэй накрыла ладонью сердце и не сдержалась на этот раз от светлой улыбки. — Санеми, ты такой чудной!»       — Постой! — воскликнула Мэй со смешком. — Я ещё не закончила, куда же ты! — И шустро нагнала ворчуна в несколько широких шагов.       — За это время я бы успел перебить десяток демонов! — раздражённо заговорил он, не оборачиваясь. — Зря время здесь трачу.       — Что за редкостный ворчун!       — Что ты сказала?       Санеми резко обернулся, а потом грозно двинулся в её сторону.       — Сказала, что ты — ворчун. Редкостный!       Неожиданно что-то странное блеснуло в глазах Санеми, Мэй встрепенулась и попятилась назад.       — Что, боишься, женщина? — медленно протянул он и вновь шагнул в её сторону.       — Нет… — перешла Мэй на шёпот и почему-то опустила взгляд, уставившись на мужскую полуобнажённую грудь. Когда спохватилась, было уже поздно.       — Долго будешь пялиться?       Он издевательски скривил губы.       — Я не… — захрипела Мэй и вновь посмотрела ему в глаза — тот ответил ей более внимательным взглядом.       Санеми приоткрыл рот и выпустил тяжёлое дыхание — от него исходил опасный и непривычный жар, словно проникающий и в саму Мэй. Она неожиданно разволновалась и опять захотела шагнуть назад, но отступать было некуда.       Пока Мэй судорожно соображала, как можно было разрядить ситуацию, вмешалась Шинобу, напоминающая своими бесшумными передвижениями порхание бабочки.       — Не будь так строг к ней, — с опасной лаской проговорила она, появившись в дверях. — Мэй совсем недавно у нас, а ты уже пристаёшь к ней.       Мэй и Санеми шумно втянули воздух через ноздри. Он пару раз бегло и немного рассеянно посмотрел на Мэй, а потом, громко цокнув языком, с присущей сердитостью громко и шумно зашагал прочь из больничного крыла.       «Этот кактус!»       Мэй молитвенно возвела глаза к белоснежному потолку и массирующим движением коснулась руками висков.       — Вот поэтому у Санеми и нет друзей. — Шинобу задумчиво приложила указательный палец к подбородку. — Я посмотрю, ты зря время не теряешь, — лукаво протянула она и улыбнулась так, что у Мэй по коже пробежалась волна неприятных мурашек.       — Не понимаю, о чём ты.       Хотя, на самом деле, всё прекрасно понимала.       — Уже и второго охмурить пытаешься, ну и Мэй! — звонко воскликнула Шинобу, окончательно смутив Мэй.       Мэй сдержалась от неловкого хохота, и только лёгкая дрожь уголков губ выдала её истинные эмоции. Ситуация, когда Мэй окликнула Кёджуро по имени, не осталась без внимания — и только самый ленивый не говорил о тайном романе между наследницей рода Кавасаки и столпом пламени, Кёджуро Ренгоку. Сплетни шли впереди виновников — всего за короткий миг не только обитатели поместья, но и вся округа, все знали о том, что происходило между таинственными возлюбленными.       «И грех, и смех. От беспощадных расспросов спасала удобная амнезия, которой я прикрывалась, как щитом. Хотя, это не останавливало Шинобу от нескромных вопросов».       Мэй тихо вздохнула.       «Интересно, в курсе ли Кёджуро, что про нас говорят».       — Шинобу, ты же знаешь, что меня не интересует Санеми.       Но спутница вмиг её подловила.       — А Кёджуро, значит, интересует?       В горле у Мэй неожиданно запершило.       — Никто меня не интересует!       — Хо-о-о, — Шинобу явно наслаждалась моментом.       — Хватит дразнить меня!       Прошла минута, Мэй и Шинобу звонко рассмеялись.       — Ладно, не лишай меня такого удовольствия. — Мечница поднесла руки к раскрасневшимся щекам. В такие моменты её величавая сдержанность давала трещину, и это грело душу. — Я к тебе с поручением, — переключилась на деловой тон она, и Мэй заинтересованно склонила голову набок. — Один из наших столпов отказался от лечения и сейчас находится в своём поместье. Сходи и проверь его. По возможности сделай перевязку.       На руки Мэй опустился тряпичный свёрток с самодельной картой, и в воздухе скользнул горький аромат лекарственных трав, из-за чего в носу резко защипало.

⋇⋆✦⋆⋇

      Путь пролегал по широкой тропе вглубь безлюдной улицы. Вокруг царили тишина и покой, и только несмолкаемый шёпот ветра нарушал идиллию. Вечером здесь оживал ночной рынок, загораясь яркими красками, и даже сейчас, когда всё по обыкновению дремало, в воздухе уже витал аромат выпечки и специй. Небо было чистым и голубым — ни единого облачка. Путь освещало яркое, палящее солнце, богато согревающее воздух и землю. Дома встречались разные: высокие и низкие, широкие и узкие, из камня и дерева, неброские и, наоборот, с пёстро выкрашенными крышами. Редкие жилые дома прятались за высокими изгородями, на которых восседали певчие птицы. Мэй не сразу отыскала поместье — оно располагалось на окраине, вдалеке от громкого рынка. У ворот она сразу заметила щуплого юношу, шустро сгребающего сухие листья.       Прочистив горло, Мэй звонко окликнула его и намеренно ускорила шаг:       — Здравствуйте. Здравствуйте! — бодро воскликнула она. — Я пришла из поместья бабочек!       Обернувшись в её сторону, юноша неловко замялся на месте, а затем шустро подбежал навстречу.       — Ох, здравствуйте! — Низко склонил он голову в уважительном жесте, стоило заметить её рабочую униформу. — А вы…       Он неуверенно взглянул на неё, из-за чего Мэй второй раз за день вмиг встрепенулась, побледнела и задрожала — ведь на неё смотрела очаровательная, миниатюрная копия Кёджуро.       «Он же… тот самый мальчик из грёз! Та самая семейка! — Щёки Мэй вспыхнули огнём, а грудь заколебалась от прерывистого тяжёлого дыхания. — Небеса! Узнаю это место! — Взглянула она на поместье на этот раз чуть внимательнее. — Я была здесь когда-то! В сновидениях…»       Через несколько секунд Мэй поняла, что встревоженный взгляд юноши остановился на её лице, и попыталась успокоиться.       — Мне велено проверить столпа и сделать ему перевязку, — быстро заговорила она, всё ещё находясь под впечатлением.       — Тогда вы к братцу Кёджуро!       «Кёджуро… Кёджуро».       В голове Мэй резко пронёсся хитрый образ мечницы.       «Шинобу! Негодница!»       — Но его сейчас нет на месте… — осторожно продолжил он и опустил взгляд, будто был виновен в происходящем.       Его слова резко вернули Мэй в чувства.       — Что? Но он же ранен!       Собеседник быстро сообразил:       — Он скоро вернётся! Вы можете подождать его у нас. Пойдёмте!       Не дожидаясь ответа, мальчишка легонько подтолкнул Мэй в сторону внутреннего двора дома.

⋇⋆✦⋆⋇

      Мальчишка быстро проникся тёплым духом гостеприимства: он усердно поил Мэй ароматным чаем в гостевой комнате, постоянно подливая напиток в опустевшую чашку. Без умолку болтал и пододвигал поближе миску с домашними вагаси. На короткий миг Мэй даже подумала, что пришла не с поручением, а в гости — пить чай, есть сладости и наслаждаться дружелюбной компанией. Казалось, что юный обитатель дома тоже забыл о цели её визита и подхватил атмосферу.       — Прелестный чай, — расслабленно протянула Мэй. — Ощущаю аромат липы.       Мальчишка тепло улыбнулся, и его щёки раскраснелись от переизбытка эмоций.       — Это она! Я часто её добавляю, — волнительно заговорил он с чувством гордости. — Иногда мне нравится пить чай с клубникой, — добавил чуть тише, словно не привык говорить о подобных мелочах с кем-либо.       Мэй улыбнулась в ответ.       — Скажу по секрету, я тоже добавляю в чай клубнику. — И взгляд собеседника сверкнул благодарностью. Неожиданно Мэй поднесла ладонь ко рту и изобразила удивление. — Ещё, кажется, я допустила оплошность! — а потом перешла на таинственный шёпот и чуть склонилась к мальчишке.       — Какую же? — последний стушевался и воспринял слова с предельной серьёзностью.       — Я совсем забыла представиться! — тихо хохотнула она. — Я — Мэй!       — Меня зовут Сенджуро. — Собеседник заметно расслабился. — Рад знакомству, — искренне продолжил мальчишка и засиял в лице ярче утреннего солнца. Сенджуро пытался казаться спокойным, но робкая улыбка и яркий взгляд выдавали его радостные эмоции.       — Взаимно!       Они говорили бодро и просто — делились всеми мелочами жизни. Начиная с любимого лакомства на завтрак, заканчивая цветами на заднем дворе. Сенджуро оказался душевным и искренним ребёнком, который нуждался в капельке тепла и внимания. Именно поэтому он жадно вникал в каждое сказанное слово, открыто смеялся и широко улыбался. Всё шло прекрасно, пока идиллию не разрушил чей-то грубый низкий голос, звучащий хриплым недовольством из глубины коридора. Пол заскрипел под тяжестью неторопливых шагов, и юный спутник Мэй резко смолк и низко склонил голову. Мэй же оставалось только с интересом и толикой недоумения наблюдать за происходящим.       — Что за шум? Разорались…       С трудом передвигая ногами, в дверях появился истинный хозяин поместья.       — Отец… — Сенджуро растерянно взглянул на Мэй.       «Такой же, как и в грёзах», — подумала она, наблюдая за новым лицом.       Походка мужчины была косолапой, качающейся и нетвёрдой. Он оказался высоким — выше, чем Кёджуро! Плечистый и крепкий, несмотря на годы. Волосы его были блеклыми и выцветшими, не такими яркими, как у сыновей — спадали они пшеничными волнами с редкой сединой на прямую спину. На заросшем лице отразился след затяжного алкоголизма — отёки и болезненная усталость. Он смотрел мутным, недоверчивым взглядом, от которого дрожь неслась по спине и шее. Мэй опустила взгляд на длинные мужские пальцы, сжимающие бутыль с хмельным напитком, и многое сразу стало понятно.       «Сенджуро, мне так жаль…»       Мэй незаметно накрыла рукой юношескую ладонь и чуть сжала её.       — Что за женщина? — Он равнодушно посмотрел на Мэй, а потом брезгливо сморщился. — Эта униформа. — Сенджуро резко сжался, пугливо поглядывая на Мэй исподлобья.       «Бедный ребёнок, — подумала Мэй и неловко поджала губы. — Меньше всего на свете я хочу, чтобы ты стыдился родителя в своём родном доме».       Она осторожно посмотрела на раздражённого главу дома, а затем, словно вспорхнувшая птица, быстро направилась к хозяину дома.       «Может, у меня получится сгладить обстановку?»       Сенджуро тихо попытался остановить Мэй, но у него ничего не вышло.       — Здравствуйте! — Мэй низко поклонилась с почтением и заговорила. — Меня зовут Мэй, приятно познакомиться, — продолжила она, не поднимая головы. — Ваш сын, Кёджуро, спас меня! Я хотела бы выразить вам благодарность за его поступок. Спасибо за всё! Для меня большая честь встретиться с вами, со всеми вами!       Стало вмиг душно. Все молчали и чувствовали некоторую неловкость. Мэй досадовала на саму себя за излишнюю глупость и испытывала нудное чувство стыда.       «Кажется, сделала только хуже…»       Минуту стояла леденящая тишина, рука хозяина поместья дрогнула и сжала горлышко бутыли, из-за чего она покрылась мелкими трещинами-паутинками. После громом разлетелся по поместью мужской смех — хриплый, пропитый и довольный. Мэй и Сенджуро обескураженно поджали губы.       — Одни головные боли от вас, — говорил с напускным раздражением глава дома. — То один вечно ноет, то второй шумит — ещё и бабу привёл в дом такую же крикливую, — едва ли не шипел он, хотя на лице читалось странное удовлетворение. — Этот Кёджуро.       Уголки его губ чуть дрогнули, и хозяин дома медленно развернулся, будто разом потерял к ним интерес.       — Хорошего вам дня, — вяло промямлила Мэй, но ответа не последовало. — Всё очень плохо? — перешла на полушёпот, обратившись к юноше.       Сенджуро поспешил приободрить Мэй, но она ему не поверила:       — Мне кажется, вы ему понравились!       — Я-то? — Улыбнулась Мэй и выпрямилась.       «А я считаю, что всё было в точности наоборот!» — подумала она не без улыбки и прикрыла глаза.       Добродушный Сенджуро хотел было ещё что-то сказать, но его и Мэй отвлёк звук открывающейся сёдзи — Мэй сразу поняла, кто пришёл. Ей вдруг сделалось неожиданно тревожно и страшно: она впилась взглядом в свои тонкие руки и нервно зажевала губы. Вспомнив родной образ Кёджуро, она задышала чуть чаще — почему-то до этого ни разу не задумывалась, о чём могла поговорить с ним. Торопливым движением она накрыла ладонью сердце и почувствовала, как лёгкая вибрация прошла через грудь и живот. Несмотря на все чувства, которые испытывала к этому мужчине, в самый важный момент она стала трусливой и слабой, словно сама до конца не понимала, чего хотела. Внутри неё нарастал вихрь безумных и ярких эмоций, и сердце колотилось во все возрастающем темпе. Тело кололо, словно дюжина игл вонзилась в грудь и спину, и она на короткий миг зажмурилась. Долгожданная встреча оказалась не такой, как она себе грезила, но всё-таки чувствовала себя по-детски счастливой.       — Я вернулся! — раздался бодрый и одновременно родной голос.       — Братец Кёджуро!       Мечтала ли Мэй о встрече с ним? Конечно.       Ожидала ли его прихода сейчас? Безусловно.       Была ли готова посмотреть ему в глаза? Ни разу.       Но всё же она взглянула, обернувшись — с невинной, чистой робостью, свойственной юной влюбчивости. Глубоко в душе Мэй ничего не ждала от Кёджуро. Если воздушный шар взмыл в небо, то вряд ли он вернётся. Из осколков разбитой чаши уже не собрать новую, как раньше. Шар улетел, чаша разбита, а Кёджуро её не помнил, как бы она этого ни хотела. Старое не вернуть, но можно было создать новое — эту горькую истину с трудом пришлось Мэй усвоить. Единственное, что осталось неизменным — её чувства.       — Ты же Мэй, верно?       Кёджуро остался прежним — таким же замечательным и тёплым, с искренним, открытым взглядом, в котором играл необычный интерес.       Ах, если бы она только знала, какие чувства его переполняли — трепет, волнение, любопытство и странная радость от встречи. Ведь он никогда бы не признался, что всё это время ему нестерпимо хотелось заговорить с ней, загадочной девушкой из слухов.       — Верно, — тихо сказала Мэй, боясь говорить громко, чтобы не расплакаться. — Я пришла к вам из поместья бабочек. Нужно по необходимости сменить повязки, — добавила ещё тише, и Кёджуро бодро кивнул ей.       Проводив их в другую комнату, Сенджуро бесшумно кивнул и деликатно отступил, оставив Мэй и Кёджуро наедине.       Они сели в позу сэйдза друг напротив друга. Кёджуро обнажил торс, позволяя Мэй осмотреть его, и ответил ей странным, нечитаемым взглядом. Она пыталась отвлечься на работу, но это плохо удавалось. Мэй тихо дрожала, её холодные пальцы осторожно скользнули по его разгорячённой коже. Легкими движениями она сняла старые потемневшие повязки. На мгновение ей показалось, что она готова заботиться о Кёджуро всю жизнь — не только из чувства долга перед бабочками, а из желания радовать его, оберегать и согревать в нежных объятиях холодной ночью — просто быть рядом! — Так хотелось взять его за руку, хотя бы на миг, переплести пальцы и прошептать что-то нежное…       Их взгляды встретились, и в душе Мэй пронеслись крики смятения. Кёджуро смотрел на неё вдумчиво, с глубоким взглядом, в котором разгоралось необъяснимое пламя. Игривые язычки огня танцевали в его глазах, искры которых согревали её сердце. Внутри Мэй всё сжалось и заныло от этого тепла. Она ответила ему жаждущим взглядом, одиноким и бурным, как вой ненастной погоды. Когда пламя и ветер столкнулись, они слились в ярком танце, разрастаясь до необъятных размеров. Горячо и громко билось её сердце, и в ответ содрогнулось его. Их взгляды вспыхнули яро, и всё вокруг мгновенно поблекло, потеряв свою значимость.       — Я почти закончила с вами, — зашептала Мэй. Он бегло опустил взгляд на её губы, и Мэй смущённо отвернулась, суетливо промокнув лоскуты ткани пахучими лекарствами. — И прошу прощения…       Кёджуро ещё какое-то время смотрел на неё со странной улыбкой, а после негромко заговорил:       — Обращайся ко мне проще, Мэй. За что ты извиняешься?       Он поддался вперёд, ища её взгляд.       — Пока вас… тебя не было, я доставила неудобства.       Её ресницы затрепетали, и Мэй вновь подняла свой взгляд, из-за чего лицо Кёджуро потеплело светлой, удовлетворённой улыбкой.       — Вовсе нет! Ни разу! — в его речах заплескалась привычная бодрость. — Не беспокойся об этом!       — Хорошо. Спасибо…       «Не знаю, за что я ценю его больше всего, — думала Мэй. — За то, кем он являлся. Кем он делал меня. Или за то, что во мне пробуждалось, когда он был рядом? В одном я уверена — он нужен мне. Всегда».       Мэй вдохнула полной грудью аромат лаванды и мёда, который нашёл путь до её сердца со времён путешествий в грёзах. Влажной тканью она скользнула по крепким плечам и груди. Кёджуро молча наблюдал за ней неотрывным взглядом, который был давно знаком — именно так Мэй смотрела на него когда-то в грёзах: жадно, требовательно и томительно. В душе грелась мысль, что она была ему интересна — хотелось, чтобы он всегда смотрел на неё вот так. И только на неё. Её действия вновь стали механическими и отточенными, сознание цепко затянул водоворот густых и противоречивых мыслей.       «Я ужасна… Не хочу делить его… с другой женщиной. Боюсь представить, что со мной будет, если у него появится другая. А, если уже есть? — Беглый взгляд скользнул по мужской руке. — Кольца нет… О чём я вообще думаю?»       — Скажи, а мы раньше нигде не встречались? — неожиданно спросил он, и Мэй резко остановилась.       На секунду её лица коснулась нежная улыбка, но она поспешила сменить её непоколебимым спокойствием — однако, этого мгновения хватило, чтобы стать судьбоносным для Мэй и Кёджуро. На лице спутника отразились сомнение, надежда и что-то ещё — совершенно новое и незнакомое для него, чувство, которое он ранее никогда не испытывал. Не испытывал ведь?       И где-то на задворках его мыслей промелькнуло странное чувство, будто они когда-то давно были связаны… Но где именно?       — Если и встречались, то я сейчас не вспомню, — нехотя придерживалась Мэй легенды с амнезией. — Но, когда смотрю на тебя, кажется, словно и правда виделись где-то давным-давно…       Кёджуро широко улыбнулся.       — Верно! — громко воскликнул он. — Смотрю на тебя и думаю — точно знакомы! А где — вспомнить не могу! — заговорил он быстро, окрылённый яркими мыслями. — Удивительно!       — Удивительно… — повторила Кавасаки вслед за ним и бережным касанием разносила мазь по телу спутника, и последний неожиданно задержал дыхание. — Не нужно отказываться от лечения… Кёджуро, — ласково сказала Мэй, едва не назвав его «мой милый».       Когда она закончила, то туго затянула повязки и прочно зафиксировала их на теле. Не поднимая взгляд, Мэй суетливо и с присущей аккуратностью проверила все бутыльки с лекарствами и убрала в маленькую сумку.       Кёджуро склонил голову набок, продолжая смотреть на Мэй с улыбкой.       — Мне нравится! — неожиданно воскликнул он.       — Что же?       Но он проигнорировал её:       — Мэй!       — Да?       — Назови моё имя, — сказал он беззаботно. Смущение алыми красками прилипло к её лицу, и Мэй рвано выдохнула.       — Кёджуро…       Он светло улыбнулся и кивнул, а потом задумался, словно принимал важное для себя решение.       — Мне нравится, когда ты зовёшь меня по имени, Мэй, — произнёс Ренгоку полушёпотом, окончательно нарушив её сердечный покой. Если между ними и были какие-то стены, то они тотчас рухнули.       Её губы задрожали — Мэй с трудом сдержала себя от того, чтобы не обнять Кёджуро прямо сейчас.       В поместье бабочек Кавасаки возвращалась с красными, пылающими щеками.