Сновидения

      Она раздражала Санеми.       До помутнения рассудка, невыносимо, мерзко и, возможно, навсегда. Весь необузданный, горячий, колкий темперамент Санеми полыхал от одного вздоха этой женщины. Она изводила его безумно и дико, вспыхивала пламенем в его мыслях, сама того не подозревая. Санеми дрожал всем телом от ярости, понимая, что не мог перестать думать о ней. Он хотел сжать крепкие пальцы на глотке Мэй Кавасаки. Только, чтобы не искать её образ в лицах мимолётных прохожих. Он пытался противостоять самому себе, но всё было тщетно, отвратительная и прекрасная дрянь заполнила всю его душу, отравляя своим существованием. Он проиграл ещё тогда, в момент первой встречи, когда их взгляды впервые встретились. В ту секунду Санеми потерял контроль над разумом и сердцем.       Он желал её, сам не зная, почему.       Новое, неведомое чувство изводило, пугало и сбивало с толку, будоража сумасшедший гнев. Холодной душой он пытался убедить себя, как далека женщина, летающая недостижимой птицей в небе. Но трепет, сладостный и несвойственный, растапливал все привычные морозы, разрастаясь во всём теле, пламенем ударяя в голову.       Бросало в жар. И в эти мгновения хотелось сократить ничтожное расстояние, притронуться дрожащими руками к горячей женской коже, сотворив непоправимое.       Бросало в холод. Хотелось рвать, метать и уничтожать всё живое на своём пути. Мысленно борясь с собой, он не мог ни подступиться, ни отдалиться. Так и наблюдал за женщиной издалека, гневно пытаясь осознать, кто же та на самом деле.       Её запах, сахарный и едва уловимый, преследовал его повсюду.       Её смех, громкий и звучный, эхом доносился ветром.       Незабудки, столь равнодушные его сердцу, теперь стали напоминать о ней.       Она начала ему сниться. Если быть точнее, то несуществующие мгновения, проведённые с ней. Воспоминания, которых никогда не было, болезненной фантазией проникали в его грёзы. То она прижала его к себе, дрожащего от детских слёз, молчаливым жестом. То спрятались они в тени глицинии, неотрывно наблюдая друг за другом. Санеми медленно сходил с ума, вспоминая то, чего никогда не было — до скрипа зубов и искр во взгляде.       Именно поэтому, столкнувшись с Мэй в поместье бабочек, он не удержался от яда, льющегося непрерывно речами. Его всё злило, как и мерзостный Ренгоку, посмевший вмешаться в разговор с его… А кто она ему? Пока Санеми и сам не понимал. Но чувство жадности, ослепляющее его, пробуждало желание властвовать над этой женщиной. Яро ненавидеть и обладать ею, не смея делить с кем-либо.

⋇⋆✦⋆⋇

      — А я точно подойду?       — Конечно, — сказала Кавасаки с нежностью.       Не мигая и не веря собственным глазам, Мэй провела сухой ладонью по раме, обтянутой холстом, позволив сердцу ностальгически встрепенуться.       «Как же давно я не брала в руки карандаши и кисти…»       Её глаза засветились, заискрились удивительной живостью, а губы изогнулись в радостной улыбке.       Сенджуро робко взглянул на неё, и на его лице заиграла приятная улыбка, щёки слегка порозовели, а глаза довольно сощурились от радости. Ослепительно и ярко игралось солнце с его волосами, отражаясь и переливаясь золотом. Несносный ветер растрепал их, раскидав в стороны. Дивное умиротворение лениво закралось в поместье бабочек. Срочные дела не кипели, не гоняли по коридорам суетливых обитателей. Наоборот, все волнения словно иссякли, пришли непривычные спокойствие и сонливость. Даже самые буйные, постоянные гости где-то притаились. Поэтому Мэй, упорная труженица, получила свой заслуженный выходной, который решила скоротать в доме Ренгоку. Хозяин дома, завидев её на пороге, недоверчиво махнул рукой и уполз в своё мрачное, сокрытое от лишних глаз, убежище. За эти недели он уже смирился с тем, что Мэй стала частым гостем, «объедающим его семью», и не пытался противиться. Если и пытался, то только для вида и совсем чуть-чуть. Сенджуро, наоборот, был несказанно рад, осыпав её пламенными речами. Тогда Мэй решила совместить приятное с полезным, вспомнив былое и радостное — картины, избрав своей жертвой юного Сенджуро. Навыки её уже заныли, заплесневели и померли в дальнем углу. Но кто сказал, что их нельзя было реанимировать?       По-разному складывалась судьба великих живописцев. Иные медленно, кропотливо, долго добивались желанного успеха, годами прокладывая путь к славе. Кто-то же, стремительно обнаружив свои способности, сразу получал признание. Мэй относилась к категории первых. Звёзд с неба не хватала, пробивалась к мечте сквозь терновник, раздирая о шипы руки и ноги. Поэтому, не поднимая головы, она кропотливо вырисовывала образ светлого мальчика, пытаясь вспомнить, как всё было когда-то. Но отчего-то по-старому никак не выходило: то склонилась она иначе, то за кисть ухватилась по-другому, то и вовсе изобразила всё не так, как раньше. Словно тело, присвоенное ею, напоминало о том, чьё оно было на самом деле.       Спустя бесконечные минуты, Сенджуро едва ли не взвыл, и Мэй сжалилась над ним, позволив размять окаменевшие плечи.       — Ты слишком ответственно подходишь к моей просьбе, — мягко отметила Кавасаки. — Спасибо.       — Как я могу не помочь вам! — бодро воскликнул он, вздёрнув гордо подбородок.       — Сенджуро, мы уже достаточно знакомы, ты можешь обращаться ко мне проще, — аккуратно заметила Мэй.       — Я… я не могу! Вы же наша почётная гостья!       «Всегда забываю, что я не просто человек из поместья бабочек, но и из рода Кавасаки…»       — Мне бы хотелось, чтобы ты видел во мне только Мэй. Никакой Кавасаки. Только я, Мэй из поместья бабочек, которую ты кормишь самой вкусной едой.       Она улыбнулась.       — Самая обычная еда… — Сенджуро смущённо склонил голову. Мои слова явно согрели ему сердце. — Могу ли я тогда иногда называть вас… тебя старшей сестрой, сестрой Мэй?       Его уши порозовели. Юный собеседник не знал, куда устремить свой тревожный взгляд. Сенджуро явно боялся ее отказа, но всё равно пересилил себя в просьбе, и это не могло не позабавить Мэй. По-тёплому и родному.       — Конечно! — Внимательный взгляд прошёлся по ладони мальчика, бережно сжимающей что-то небольшое. — К слову, что это?       Сенджуро провёл свободной рукой по глазам, одолевая дрожь из-за волны дурных воспоминаний.       — Это кулон с портретом матушки. Брат Кёджуро оставил его дома, уйдя на миссию, потому что замок сломался.       Мальчишеская ладонь разомкнулась, и в ней засиял маленький, аккуратный медальон, в котором Мэй узнала знакомое украшение из мира грёз. Точно такое же было в сновидениях у Кёджуро. В её глазах пламенем вспыхнуло любопытство.       — Хотите… Хочешь посмотреть?       Мэй коротко кивнула, не отводя взгляд. Когда Сенджуро передал кулон, она окончательно убедилась, что уже видела его ранее. Внутри украшения покоилась старая, аккуратно вырезанная фотография, на которой Мэй заметила прекрасную хозяйку дома Ренгоку. Женщина была хорошенькой, как и во сне, настоящая красавица: строгое лицо, тонкие черты лица, болезненная бледность. Взгляд спокойный, немного хмурый и острый. Густые, черные локоны, туго заплетённые в косу. Стройная, даже немного тощая, укутанная добротно богатыми тканями, она была воплощением элегантности. Мэй завороженно провела кончиками пальцев по поверхности снимка.       — Матушка не была щедра на слова. Иногда было сложно догадаться, о чём она думала. Она всегда оставалась в меру строгой и очень сильно всех нас любила… Жаль, что мы не успели сделать совместную фотографию. К моменту, когда были готовы, матушка совсем зачахла. Не хотели за зря её тревожить…       Понимание промелькнуло на лице Мэй, и она отрывисто кивнула, ещё раз осмотрев украшение. Фотография казалась старой, потрёпанной, потерявшей свой первозданный и аккуратный вид.       — Хочешь, нарисую всех вас вместе? — озвучила Кавасаки случайную и безумную мысль, кольнувшую сознание. — Я давно не тренировалась, но могу попробовать.       — Хочу, очень хочу! — неожиданно громко воскликнул Сенджуро. После, спохватившись, осторожно добавил. — Если не сложно…       — Не сложно. Не обещаю, что с первого раза выйдет идеально. Но за попытку меня ведь никто не накажет?       Мэй и Сенджуро широко улыбнулись друг другу, и атмосфера в помещении заиграла добрыми, светлыми красками. Какое-то время они общались, обмениваясь новостями и искренними эмоциями. Если быть точнее, то Сенджуро говорил, Мэй — вырисовывала семейный портрет. После, осознав, что чай в огромном чайнике иссяк, мальчик спешно ретировался, оставив Мэй наедине со своими мыслями. В голове мелькнуло осознание — как же Сенджуро оживился и просиял с момента их первой встречи. А ведь миновало от силы несколько недель, как Мэй начала мелькать между поместьями.       Мысли о переменах заострились и на ней лично — было радостно осознавать, что сейчас жизнь в новых условиях давалась с каждым вздохом легче. Была бы рядом Микото — обязательно порадовалась бы за Мэй.       На душе внезапно поднялась волна печали. Так не хватало сердечной старушки — очень! Страшно было даже представить, что могло с ней происходить в том далёком времени, в ином мире. Тёплый, ласковый ветерок нежно коснулся руки Мэй, словно доброе прикосновение. С трепетом она заметила лепесток цикламена, покоящийся на тыльной стороне ладони. Её дыхание перехватило — цикламен! Этот цветок был хорошо знаком, ведь его так искренне любила старушка.       «Мой цветочек», — вспомнила Мэй старое прозвище Микото и слабо улыбнулась.       От переизбытка эмоций в глазах защипали солёные слезы.       «Говорят, на языке цветов цикламен — это не только любовь, но и защита от тёмных сил, отгоняющая дурные сны. Ты часто плела венки из сухих цикламенов, развешивая их над моей кроватью, как ловцы зловещих грёз. Как я жалею, что не ценила всё это…»       Ветви деревьев добродушно зашелестели, и из-за облаков выглянуло солнце. Мэй крепко зажмурилась, выпустив из рук холст. Магическое чувство окутало целиком душу, внушив спокойствие и умиротворение. Лучи солнца слабо прошлись по её фигуре, создавая чувство невесомых объятий. В сознании тихо и заботливо растеклись мысли, словно нашёптанные кем-то другим, говорящие, что всё будет в порядке. Будто сама Микото сидела рядом, обнимала Мэй и успокаивала. Неужели она медленно и стремительно сходила с ума?       Горечь промелькнула на лице Мэй. Она с трудом отогнала её, запрятав глубоко в душе. За спиной скрипнула сёдзи, но она не обернулась.       — Сенджуро, я вряд ли успею сегодня закончить портрет, — отрывисто произнесла она, заслышав осторожные шаги позади себя.       Ей ничего не ответили, лишь бесшумно присели позади на колени. В воздухе промелькнул знакомый аромат лаванды и мёда, и её сердце забилось учащённее.       Кёджуро.       — Очень красиво, — произнёс вкрадчиво и лаконично он, придав словам особый смысл, из-за чего возникло чувство, что говорил он вовсе не о наброске. — Мне бы хотелось видеться с тобой чаще, Мэй. — Мэй рвано выдохнула, выпрямив спину. Внутри неё заиграли самые яркие, безумные эмоции. — Спасибо, что навещаешь нас.       Он осторожно подцепил один её локон, накручивая его на палец, вытягивая и отпуская. Его внимательный взгляд с задором проследил, как длинная шелковистая прядь пружинисто отскочила в сторону.       Из уст Кавасаки едва не вырвался писк.       — Я всего лишь выполняю поручение бабочек.       — Правда? — прошептал он лукаво, и Мэй задрожала всем телом — сладостно и бесстыже.       — Нет. Мне нравится приходить к вам…       Её ответ только сильнее раззадорил собеседника. Тот тихо засмеялся, ярко и тепло, как умел только он, осторожно установил поодаль аккуратный поднос с горячим чаем и домашними сладостями.       — Я тоже… Тоже хочу видеть тебя чаще… — тихо произнесла Мэй, утопая в собственном стыде.       Откровения разгоняли её горячую, бурлящую кровь, будоража слабое девичье сердце.       — Тогда обернись и посмотри на меня, — сказал он негромко и спокойно. Всё её существо покорно и сладостно сжалось.       Мэй обернулась через плечо, шумно втянув воздух, едва не касаясь носом лица милого спутника. Тот не посмел отодвинуться. Казалось, такая ситуация его и вовсе не вгоняла в краску, не смущала и не сбивала с толку. Наоборот, он продолжал смотреть на неё сверху вниз, довольно улыбаясь. Между ними воцарилась особая, согревающая атмосфера.       «Кто бы мог подумать, что я через все миры пронесу свои чувства к этому человеку…» — с нежностью подумала Мэй.       Её проворные пальцы легли на широкую грудь Кёджуро, невесомо касаясь блестящих пуговиц униформы. Нежный, растроганный взгляд из-под густых ресниц метнулся сверху вниз.       Мэй прошептала то, чего больше всего хотела на свете:       — Хочу обнять тебя.       Ренгоку молчаливо высвободил руки, старательно и горячо прижав Мэй к себе. Она, вся изгибаясь, тихо и часто задышала в его ключицу. Шершавые, огрубевшие пальцы сжали ткань на её талии. Шустрая, обжигающая волна мурашек прошлась до лопаток. Мэй зажмурилась, когда свободная ладонь спутника легла на её волосы, рассыпанные по плечам. Он поглаживал, бережливо перебирал прямые, как луговые равнины, пряди, изредка играясь с ними. Растворяясь в желанном тепле, Мэй сладостно заулыбалась. Её крохотные, белоснежные пальцы ласково прошлись по мужскому телу и остановились на крепких, сильных плечах. Кёджуро сжал её в своих объятиях ещё сильнее, словно боялся, что она могла исчезнуть бесследно.       — Почему? — тихо и осторожно спросила Мэй.       «Почему ты прижал меня к себе, столь далёкую и чужую сейчас?»       «И отчего твоё сердце так безумно и громко билось в такт с моим?»       — Потому что хотел это сделать, как только увидел тебя здесь, — его шёпот коснулся её уха. Мэй затрепетала всем телом от такого откровения, не сдержав счастливой улыбки.       Мэй бессознательно затаила дыхание, робко поглаживая спутника ладонью. Его пламенное, рваное дыхание защекотало скулу. Дышал он шумно, громко, тяжело, словно утомившийся зверь после охоты. Нежно и внимательно поглаживал он её в ответ, проводя широкой ладонью по позвоночнику, снизу вверх, очерчивая пальцами каждую складку платья. Было в этих касаниях нечто большее, чем просто приятельское. Куда более интимное, близкое и откровенное, но недостаточно открытое, как у любовников. Они обнимали друг друга бережливо, словно боялись обжечься и разрушить эту тонкую связь, объединяющую их души. Без лишних слов они утопали друг в друге, говоря касаниями куда больше, чем речами. Осознав, что всё излишне затянулось, Мэй попыталась тихо и смущённо отстраниться. Но он не позволил этого, крепче обняв обеими руками и уткнувшись носом в её тонкое, худощавое плечо.       — Ещё немного, — коротко проговорил он. — Пожалуйста.       Мэй расслабилась, вовлекая себя в желанное, нежное тепло.       «Как же давно мечтала об этом — вот так легко и просто обнимать его, моего милого Кёджуро, — подумала Мэй. — Касаться его тела, вдыхать желанный аромат лаванды и мёда. Просто быть рядом и ловить на себе тёплый, светлый взгляд. Как же я счастлива…»       Наконец, Кёджуро нехотя отстранился, но не прекратил её касаться. Легко и невесомо положив ладони на её плечи, он заглянул в её глаза. От взгляда его, переполненного нескрываемой нежностью, Мэй смущённо поджала губы. Её окутало странное, неведомое чувство, подобное родному, мягкому пледу, прошедшему проверку временем. Губы спутника всё ещё тянулись приятной улыбкой, а ясные глаза сияли странным блеском.       — Уже вечереет, — произнёс он.       — Значит, мне пора? — с досадой сказала Мэй.       Кёджуро какое-то время обдумывал слова, а после кивнул. Его тёплая рука соскользнула, плавно переместившись на её хрупкую ладонь.       — Я провожу тебя до поместья бабочек. Опасно идти одной.       Большим пальцем он слабо очертил на нежной коже незамысловатый узор. Мэй лишь слабо кивнула и растерянно улыбнулась, смущённая и встревоженная. Когда во взгляде Кёджуро плескались спокойствие, уверенность и стойкость. Однако, если бы Мэй могла заглянуть в его душу, то узнала, как Ренгоку сгорал от трепета и неловкости, находясь рядом с ней.       Кёджуро Ренгоку — стойкий и отважный мечник, защищающий слабых и не страшащийся острых клыков демонов. Но откровенно уязвимый и содрогающийся в обществе едва знакомой женщины. К которой, не скрывая от самого себя, испытывал неподдельное влечение. Мэй Кавасаки будоражила интерес и приковывала взор. Кёджуро не знал, как унять нарастающий ритм сердца, смотря на неё. Он повидал немало прелестных женщин, намного чудеснее и грациознее. Но именно Мэй, единственная во всём мире, очаровывала и влекла его сердце. Взглянув на неё однажды, сложно было отвести свой взор и приковать его к кому-то другому. Кёджуро был безнадёжно опьянён своими чувствами и терялся из-за этого, как маленький, беспомощный зверь. Потому что не знал, как себя вести, находясь рядом с Мэй.

⋇⋆✦⋆⋇

      Они стояли у центральных ворот поместья Ренгоку.       Солнце медленно опускалось за горизонт, раскидывая свои краски по небу. Вокруг дома густо росли глицинии и мелкий кустарник, а у забора ярко цвели цветы, выглядывая из-под зелени. Кавасаки поправила подол платья и быстро взглянула на спутника — он выглядел весёлым и довольным. По дороге Сенджуро, заметив их, суетливо вручил ей свёрток со сладостями и закусками, подчеркнув, что выбрал только самое вкусное. Из-за угла, будто поджидая этого момента, появился сонный и хмурый Шинджуро и с усмешкой заметил, что она продолжает объедать их дом. Однако его слова вызвали лишь улыбки.       — Ты понравилась отцу и Сенджуро! — неожиданно начал он. Она удивилась. — Наверное, брат уже говорил тебе это, но я тоже хочу сказать — приходи к нам в любое время! Мы всегда рады тебя видеть!       Она улыбнулась. Было забавно наблюдать, как брови Кёджуро удивлённо взлетели вверх, а на лице засияла ещё более яркая улыбка, когда Шинджуро не стал её ругать, а лишь добродушно пошутил. От Сенджуро она узнала, что хозяин поместья Ренгоку заметно оживился, стал чаще выходить в люди, и, что важно, бросил пить! Похоже, в жизнь семьи Ренгоку начали входить небольшие, но приятные перемены.       — Спасибо, — смущённо сказала Кавасаки, поправляя прядь волос. — Жаль, что не могу пригласить вас на чашку чая, — добавила она, намекая на то, что не хотела злоупотреблять гостеприимством бабочек.       — Не нужно приглашать. Лучше ты всегда приходи к нам!       Она недоумённо моргнула, но так ничего и не ответила, потому что в их разговор нагло вмешались. Громко и шумно, поднимаясь в гору, несся к нам со всех ног краснющий посыльный.       — Как хорошо-о-о, — выдохнул он, смахнув пот со лба и щёк. Кёджуро, заметив его, рефлекторно заслонил собой её фигуру. — Еле успел! Думал, не успею сегодня! Хо-о-о, — с трудом отдышался он и посмотрел на неё. — Госпожа Ренгоку! Письмо пришло!       Услышав эти слова, она замерла, а Кёджуро широко улыбнулся.       — Что? Нет, я не… — начала она, но в руки ей уже вложили громоздкий конверт. — Я…       Но посыльный, не желая терять время, быстро развернулся и, громко кряхтя, поспешил к другим домам.       — Что там? — спокойно спросил Кёджуро, слегка наклонившись к ней, едва ли не касаясь её подбородком.       — А! Вот!       Словно очнувшись от наваждения, Кавасаки протянула ему конверт. Кёджуро, ничуть не смущённый, спокойно взял письмо и бегло просмотрел его.       «Похоже, ему всё равно на все эти слухи… о нас», — подумала она.       — Оно для отца! — сказал он своим обычным тоном. — Я передам ему позже. — И просиял, создавая впечатление, что всё происходящее сбивало с толку только её.       Они шли молча, и это молчание было разным. Её — неловким. Его — улыбчивым и весёлым, как всегда. Когда они дошли до бабочек, всё поместье было вверх дном. За эти короткие, но безумные часы произошло множество невероятных событий: молодой охотник Танджиро Камадо, работавший сообща с демоном, своей кровной сестрой, скрывал этот факт от своих товарищей.